1. Последнее королевство / 2. Бледный всадник (сборник) — страница 7 из 13

Последнее королевство

Глава 1

Я поселился в Южной Мерсии. Нашел еще одного дядю, олдермена Этельреда. Он был сыном Этельреда, братом Этельвульфа, отцом Этельреда и братом еще одного Этельреда – отца Эльсвит, жены Альфреда. Этот олдермен Этельред со всем своим сложно разветвленным семейством нехотя признал во мне племянника, хотя его отношение несколько потеплело, когда я преподнес ему две золотые монеты и поклялся на распятии, что больше денег у меня нет. Бриду он сразу счел моей любовницей (в чем не ошибся) и больше не обращал на нее внимания.

Путешествие на юг оказалось утомительным, как и все зимние переходы. Некоторое время мы прожили с одним семейством в холмах недалеко от Меслаха, эти люди приняли нас за беглых преступников. Мы оказались рядом с их жилищем промозглым ветреным вечером, оба полузамерзшие, и расплатились за пищу и кров несколькими звеньями серебряной цепи распятия Эльсвит. Ночью два старших сынка явились, чтобы забрать остальное наше добро, но мы с Бридой были наготове. У меня имелся Вздох Змея, у Бриды – Осиное Жало, и мы пригрозили оскопить обоих парней.

После этого все семейство сделалось очень дружелюбным и всячески старалось нам угодить, особенно когда я сказал, что мы с Бридой – колдуны. Наши хозяева были язычниками, из тех многочисленных английских вероотступников, что жили высоко в холмах, далеко от всех поселений, и возносили молитвы Тору и Одину. Семья эта понятия не имела, что датчане заполонили всю Англию. Мы провели у них шесть недель, отрабатывая стол и кров рубкой дров, помогая с окотом овец и карауля потом загон, чтобы не прокрались волки.

Ранней весной мы ушли.

Обогнули Хрепандун, потому что там находился двор короля Бургреда, тот самый, куда бежал злополучный Эгберт Нортумбрийский. В городе было полно датчан. Я не боялся датчан: я говорил на их языке, знал их обычаи и даже любил их, но опасался, что, если до Эофервика дойдут слухи о том, что Утред Беббанбургский жив, Кьяртан назначит награду за мою голову.

Я расспрашивал в каждом поселении об олдермене Этельвульфе, который пал в битве с датчанами под Редингумом, и выяснил, что тот жил в местечке Деораби, но датчане захватили его земли, и его младший брат уехал в Сирренкастр, город в южной части Мерсии, рядом с уэссекской границей. Это было нам на руку, поскольку датчане собрались в основном на севере Мерсии. Мы отправились в Сирренкастр. Оказалось, что это еще один римский город с отличной каменной стеной и что брат Этельвульфа Этельред теперь олдермен и правитель города.

Мы пришли, когда он вершил суд, и ждали в толпе просителей и поручителей в большом зале. Я видел, как двух человек подвергли порке, а третьего заклеймили и прогнали из города за кражу скота. Потом распорядитель повел за собой и нас, думая, что мы тоже ищем правосудия, и велел поклониться. Я отказался, он попытался согнуть меня силой, и я ударил его по лицу, обратив на себя таким образом внимание Этельреда – высокого человека далеко за сорок, почти лысого, зато с большой бородой, мрачного, как Гутрум. Когда я ударил распорядителя, Этельред сделал знак стражникам, стоявшим по периметру зала.

– Ты кто такой? – проревел он.

– Олдермен Утред, – ответил я.

Услышав этот титул, стражники и распорядитель испуганно отпрянули.

– Я сын Утреда Беббанбургского и Этельгифу, – продолжал я, – твой племянник.

Он уставился на меня. Должно быть, я выглядел скверно – только что с дороги, длинноволосый и обтрепанный, но у меня было два меча и чудовищная гордость.

– Так ты – сын Этельгифу? – переспросил он.

– Сын твоей сестры, – сказал я, не совсем уверенный, туда ли я пришел.

Но оказалось, что туда – олдермен Этельред перекрестился в память о младшей сестре, которую едва ли помнил, и махнул стражникам, чтобы те вернулись на свои места. Потом спросил, чего я хочу.

– Пристанища, – ответил я, и он нехотя кивнул.

Я рассказал, что стал пленником датчан после смерти отца, и он достаточно легко поверил этой истории, но на самом деле я был ему ни к чему. Мое появление раздосадовало его, означая появление двух лишних ртов, однако у семьи есть свои обязательства, и олдермен Этельред принял нас. И попытался меня убить.

На его земли, на западе простиравшиеся до реки Сэферн, совершали набеги бритты из Уэльса. Валлийцы были нашими старинными врагами, когда-то они пытались помешать нашим предкам заполучить Англию. Они даже называли Англию Ллоэгир, что означает «Потерянные земли», и вечно совершали набеги, или помышляли о набегах, или пели песни о набегах. У них некогда был великий герой по имени Артур, который теперь спал в могиле, но однажды должен был восстать и одержать решающую победу над Англией, вернув валлийцам Потерянные земли, только этого до сих пор не случилось.

Спустя месяц после нашего с Бридой появления Этельред услышал, что военный отряд валлийцев перешел Сэферн, намереваясь угнать скот с его земель близ Фромтуна. Олдермен отправился на запад с пятьюдесятью воинами своего гарнизона, чтобы поймать воров, но приказал командиру другого отряда, Татвину, отрезать валлийцам путь к отступлению рядом с древним римским городом Глевекестром. Он дал Татвину два десятка человек, в том числе меня.

– Ты крупный парень, – сказал мне Этельред перед отъездом. – Сражался ты когда-нибудь в клине?

Я заколебался, но решил, что колоть мечом в ноги под Редингумом – не совсем то.

– Нет, господин, – ответил я.

– Пора учиться. Такой меч не должен лежать без дела. Кстати, откуда он у тебя?

– Достался от отца, господин, – солгал я. Мне не хотелось объяснять, что я не был пленником датчан, что это оружие – подарок, ведь тогда Этельред захотел бы, чтобы я преподнес меч ему. – Это единственное, что от него осталось, – с пафосом добавил я.

Он что-то пробормотал, махнул рукой и велел Татвину поставить меня в клин, когда придет время сражаться.

Я знаю об этом, потому что потом Татвин сам обо всем рассказал. Татвин был огромным, ростом с меня, с грудью, как у кузнеца, с толстенными руками, на которых он делал метки с помощью чернил и иглы. Эти отметины были простыми кляксами, но он хвастал, что каждая означает врага, убитого им в бою. Как-то раз я попытался их сосчитать и бросил на тридцать восьмой, остальные скрывались под рукавами. Он без восторга отнесся к моему появлению в отряде, с еще меньшим восторгом принял Бриду, которая пожелала идти со мной; но я сказал, будто она поклялась моему отцу никогда меня не покидать и что она знает заклинания, отпугивающие врага. Татвин поверил всему, видимо решив, что, когда я погибну, его люди позабавятся с Бридой, а он отнесет Вздох Змея Этельреду.

Валлийцы перешли Сэферн высоко по течению, затем повернули на юг, в заливные луга, где скот был тучнее. Они предпочитали появляться и быстро исчезать – до того, как мерсийцы соберут войско. Но Этельред вовремя узнал об их приближении и поскакал на запад, а нас Татвин повел на север, к мосту через Сэферн, самому короткому пути в Уэльс.

Разбойники угодили в капкан. Мы прибыли к мосту в сумерках, переночевали в поле, проснулись до зари, перед самым восходом солнца, и увидели, что на нас движется отряд валлийцев, гоня украденный скот. Они сделали попытку уйти дальше на север, но их лошади устали, а наши были свежими. Поняв, что им не уйти, валлийцы свернули к мосту. Мы сделали то же самое, спешились и выстроились клином. Валлийцы последовали нашему примеру. Их было двадцать восемь, все свирепого вида, косматые, с длинными бородами, в потрепанной одежде, но оружие у них было хорошее, а щиты крепкие.

Татвин, немного говоривший на их языке, заявил, что, если они сдадутся, наш лорд проявит к ним снисходительность. В ответ валлийцы заорали на нас, а один из них развернулся, спустил штаны и показал грязную задницу, что было у них главным оскорблением.

Время тянулось. Они стояли клином на дороге, наш клин перегораживал мост, валлийцы выкрикивали оскорбления, но Татвин запретил своим людям отвечать. Пару раз казалось, что враги подбегут к коням и попытаются ускакать на север, но каждый раз, когда они делали шаг в сторону, Татвин приказывал слугам привести наших лошадей, и валлийцы понимали: если будет погоня, их поймают. Они снова возвращались в клин и издевались над нами за то, что мы не нападаем. Но Татвин не был дураком. Валлийцы превосходили нас числом, а значит, смогли бы нас окружить, на мосту же нас защищал римский парапет, поэтому наш предводитель хотел, чтобы они первыми пошли в атаку. Меня он поставил в середине ряда, а сам встал за мной. Позже я понял, что он собирался занять мое место, когда я погибну. У меня был щит с разболтанной рукояткой, который одолжил мне дядя.

Татвин снова начал уговаривать бриттов сдаться, обещая, что тогда казнят только половину из них, а остальные всего лишь останутся без глаза или без руки. Предложение не показалось им заманчивым. Они выжидали, и так продолжалось бы до самой ночи, но тут появились местные жители, и один из них принялся пускать стрелы в валлийцев, которые непрерывно пили. Татвин тоже дал нам эля, но немного.

Я нервничал. Больше того, я был в ужасе. У меня не было доспехов, тогда как у всех воинов Татвина имелись кольчуги или хорошие кожаные нагрудники. Голову Татвина защищал шлем, мою – только волосы. Я готовился умереть, но, помня уроки датчан, перевесил Вздох Змея за спину, захлестнув его перевязь вокруг горла. Меч гораздо быстрее можно достать из-за плеча, а начинать битву я собирался Осиным Жалом. В горле у меня пересохло, мышцы на правой ноге подергивались, живот сводило, но волнение пересиливало страх. Вот она, жизнь, к которой стоит стремиться, вот он, клин! И если я уцелею, я стану настоящим воином.

Стрелы летели одна за другой, по большей части ударяя в щиты, но одна удачливая стрела пробила щит и впилась валлийцу в грудь. Тот упал, и вдруг их командир вышел из себя, громко заорал, и они двинулись.

То был всего лишь маленький клин, а не серьезное сражение. Стычка с угонщиками скота, а не столкновение армий, но это был мой первый клин, и я интуитивно придвинул щит к щиту соседа. Убедился, что наши щиты соприкоснулись, опустил Осиное Жало, собираясь колоть из-под края щита, и чуть присел в ожидании удара. Валлийцы завывали как ненормальные, их вопли должны были нас напугать, но я думал лишь о том, чтобы сделать все, как меня учили, и не обращал внимания на вой.

– Пора! – крикнул Татвин.

Мы дружно выдвинули щиты вперед, и я ощутил удар, словно Элдвульф хватил молотом по наковальне. Спасаясь от топора, угрожавшего рассечь мне голову, я присел, поднял щит и всадил Осиное Жало в пах врагу. Клинок вошел гладко и точно, как учил меня Токи; такой удар в пах – жестокий удар, один из смертельных, и мой противник издал ужасный вопль, словно рожающая баба. Короткий меч застрял в его теле, кровь полилась по рукояти, и его топор упал у меня за спиной, когда я распрямился. Я выхватил из-за левого плеча Вздох Змея и всадил в того, кто атаковал моего соседа справа. Я нанес славный удар, точно в череп, и выдернул меч, предоставляя клинку Элдвульфа самому довершить дело. Человек, в котором засело Осиное Жало, оказался прямо у меня под ногами, и мне пришлось наступить ему на лицо.

Я уже орал, орал по-датски, обещая перебить всех врагов, и все вдруг стало так просто! Я наступил на свою первую жертву, чтобы прикончить вторую, а значит, нарушил строй, но это не имело значения, потому что Татвин занял мое место. Теперь я был окружен валлийцами, но слева и справа от меня уже лежало два мертвеца, а ко мне развернулся третий противник. Я принял мощный удар его меча на умбон щита, а когда он сам попытался закрыться щитом, всадил ему в горло Вздох Змея, выдернул меч и крутанул так, что клинок ударился в щит позади меня. Я развернулся, дрожа от ярости и гнева, кинулся на четвертого врага, сбил его на землю, и он начал молить о пощаде, но не получил ее.

Радость. Радость битвы. Я танцевал от радости, радость клокотала во мне, радость битвы, о которой так часто говорил Рагнар, радость воина. Если мужчина не познал ее, он не мужчина. То была не битва, не настоящая битва, просто стычка с ворами, но то было мое первое сражение, и боги были милостивы ко мне, придав моей руке быстроты, а моему щиту – силы. И когда все было кончено и я танцевал в крови врагов, я знал, что отлично справился. Знал, что справился более чем отлично. В тот миг я мог бы завоевать целый мир и жалел лишь, что Рагнар меня не видит. Но потом я подумал – он ведь может глядеть на меня сейчас из Валгаллы, поэтому воздел к небу Вздох Змея и прокричал его имя. Я видел, как другие юноши возвращались из своих первых сражений с той же радостью, а после второй битвы их закапывали в землю. Юность глупа, а я был юн. Но я отлично справился.

С ворами было покончено. Двенадцать погибли или были так тяжело ранены, что уже умирали, остальные разбежались. Мы довольно легко их переловили и прикончили по одному, а затем я вернулся к тому человеку, который первым ударил меня щитом. Пришлось поставить ногу на его окровавленный живот, чтобы выдернуть Осиное Жало из коченеющей плоти, и в тот миг я не желал ничего, кроме новых врагов.

– Где ты учился драться, мальчик? – спросил меня Татвин.

Я развернулся, кровь бросилась мне в лицо, Осиное Жало дернулось, словно требуя новой крови.

– Я – олдермен Утред из Нортумбрии, – сказал я.

Он помолчал, разглядывая меня, затем кивнул.

– Да, господин. – Он шагнул вперед и пощупал мускулы на моей правой руке. – Так где же ты учился сражаться? – повторил он, опустив оскорбительное слово «мальчик».

– Я смотрел, как это делают датчане.

– Смотрел, – повторил он безо всякого выражения. Потом заглянул мне в глаза, ухмыльнулся и обнял меня. – Господи прости, но ты настоящий дикарь. Это твой первый клин?

– Первый, – признался я.

– Но не последний, клянусь, не последний.

И он оказался прав.

* * *

Звучит это нескромно, но я рассказываю правду. Теперь я нанимаю поэтов, чтобы они слагали мне хвалы, но только потому, что так положено поступать лорду. Хотя я частенько недоумеваю, отчего приходится платить за простые слова. Эти рифмоплеты ничего не делают: не растят зерна, не убивают врагов, не ловят рыбу и не разводят скот. Они просто берут серебро в обмен на слова, которые все равно никому не принадлежат. Ловко придумано, но на самом деле от поэтов едва ли больше пользы, чем от священников.

Я отлично сражался, это правда, хотя до сих пор мечтал о большем. Я был молод, а молодость неутомима в бою, я был силен и быстр, враги же были измотаны. Мы оставили их отрезанные головы на перилах моста в качестве приветствия всем бриттам, едущим в свои Потерянные земли, а затем отправились на юг навстречу Этельреду, который явно расстроился, увидев меня по-прежнему живым и голодным. Но он согласился с Татвином, что я пригожусь в бою.

Хотя настоящих боев пока не было, только стычки с разбойниками и угонщиками скота. Этельреду хотелось подраться с датчанами, ведь он находился под их властью, но он опасался мести и старался их не злить – что было нетрудно, поскольку в этой части Мерсии было мало датчан. Правда, каждые несколько недель они наезжали в Сирренкастр и требовали скот, еду или серебро. У Этельреда не оставалось иного выхода, поэтому он платил.

Вообще-то, он возлагал надежды не на север, не на своего господина, бессильного короля Бургреда, а на юг, на Уэссекс. Если бы в те дни у меня имелся хоть какой-нибудь ум, я бы заметил, что влияние Альфреда в южной части Мерсии усиливается. Это влияние не проявлялось явно, англосаксонские воины не разъезжали по стране, но гонцы от Альфреда являлись постоянно, договаривались с правителями, убеждали их стянуть войска к югу, на случай, если датчане снова атакуют Уэссекс.

Мне следовало бы знать об этих гонцах, но я был слишком поглощен интригами в семействе Этельреда, чтобы обращать внимание на что-либо другое. Сам олдермен не особенно меня любил, а его сын, тоже Этельред, просто ненавидел. Он был на год младше меня, надутый, важный, напыщенный. Он ненавидел датчан, а еще терпеть не мог Бриду, главным образом потому, что пытался приставать к ней и получил коленом в пах. После этого она отправилась работать на кухню и сразу предупредила меня, чтобы я не ел кашу. Я и не ел, а все остальное семейство два дня страдало поносом из-за бузины и корня ириса, которые она добавила в котел. Мы с младшим Этельредом вечно ссорились, хотя он стал осмотрительнее после того, как я отлупил его, увидев, что он бьет собаку Бриды.

Я был сущим наказанием для своего дядюшки. Слишком молодой, слишком высокий, слишком шумный, слишком гордый, слишком несдержанный… Но я был членом семьи и лордом, поэтому олдермен Этельред терпел меня и с радостью отправлял охотиться на валлийцев вместе с Татвином. Только нам почти никогда не удавалось их поймать.

Я вернулся поздно вечером с одной из таких вылазок, поручил лошадь слуге, сам пошел поискать чего-нибудь поесть – и тут наткнулся на отца Виллибальда, который сидел в большом зале рядом с догорающим огнем. Мы не сразу друг друга узнали. Я вошел – потный, в кожаной куртке, в высоких сапогах, со щитом и двумя мечами – и увидел, что у очага кто-то сидит.

– Здесь есть что поесть? – спросил я, надеясь, что не придется зажигать сальную свечку и шарить на кухне, натыкаясь на спящих слуг.

– Утред, – произнес он.

Обернувшись, я вгляделся в полумрак, а когда человек засвистел дроздом, понял, кто это.

– А это Брида с тобой? – спросил молодой священник.

Брида тоже была в кожаной одежде, с валлийским мечом на поясе. Нихтгенга подбежал к Виллибальду и, хотя видел его впервые, позволил себя погладить. Вошли Татвин и остальные воины, но Виллибальд не обратил на них внимания.

– Надеюсь, у тебя все хорошо, Утред? – спросил он.

– Да, отец, а у вас?

– У меня все замечательно.

Он улыбнулся, явно приглашая меня спросить, что он делает в доме Этельреда, но я сделал вид, будто мне неинтересно.

– У вас не было неприятностей из-за того, что вы нас потеряли? – спросил я вместо этого.

– Леди Эльсвит очень рассердилась, – признался он, – но Альфреду, кажется, было все равно. Хотя он пожурил отца Беокку.

– Беокку? Почему?

– Потому что это Беокка убедил его, будто вы хотите сбежать от датчан, но ошибался. Ладно, никто же не пострадал. – Он улыбнулся. – И вот теперь Альфред прислал меня за тобой.

Я подошел ближе. Был конец лета, но ночь выдалась на удивление холодной, поэтому я подбросил еще одно полено в огонь. Вырвался сноп искр, к потолку поднялся клуб дыма.

– Альфред вас прислал, – сказал я безразличным тоном. – Он до сих пор хочет научить меня читать?

– Он хочет видеть тебя, лорд.

Я посмотрел на него с подозрением. Сам я называл себя лордом, являясь им по праву рождения, но в глубине души был согласен с датчанами, что право зваться господином надо заслужить, а я его пока не заслужил. Но Виллибальд все равно обращался ко мне почтительно.

– Зачем он хочет меня видеть? – спросил я.

– Он хочет с тобой поговорить, – ответил священник. – А после разговора ты волен вернуться сюда или поехать куда пожелаешь.

Брида принесла мне черствого хлеба и сыра. Я ел и думал.

– И о чем он хочет со мной поговорить? – спросил я Виллибальда. – О Боге?

Священник вздохнул.

– Альфред уже два года как король, Утред, и все это время у него на уме Бог и датчане. Полагаю, он знает, что с первым ты ничем не можешь ему помочь.

Я улыбнулся. Гончие Этельреда проснулись, когда люди Татвина вошли в зал и расселись на высоком помосте, где лежали собаки. Одна из гончих подошла ко мне, надеясь получить подачку, я потрепал ее по жесткой шерсти и вспомнил, как любил своих псов Рагнар. Рагнар был теперь в Валгалле, пировал, пел, сражался, спал с женщинами и пил, и я надеялся, что на небесах северян есть и гончие, и кабаны размером с быка с острыми, как лезвия, клыками.

– Только одно условие, Утред, – продолжал Виллибальд, – Брида с тобой не поедет.

– Не поедет? – повторил я.

– На этом настаивала леди Эльсвит, – сказал Виллибальд.

– Вот как?

– Кстати, у нее родился сын, – сообщил Виллибальд, – благодарение Богу, здоровый ребенок. Его назвали Эдвардом.

– На месте Альфреда, – заметил я, – я бы тоже старался ее чем-нибудь занять.

Виллибальд улыбнулся.

– Так ты поедешь?

Я прикоснулся к руке Бриды, устроившейся рядом.

– Мы поедем, – пообещал я, и Виллибальд только покачал головой при виде такого упрямства, но не стал меня разубеждать.

Почему я поехал? Мне было скучно. Мой кузен Этельред меня ненавидел. А судя по словам Виллибальда, Альфред не собирается делать меня схоластом, скорее, собирался сделать воином. Я поехал, потому что нами правит судьба.

* * *

Мы выехали утром. Был конец лета, тихий дождик кропил густую листву деревьев. Сперва мы ехали через поля Этельреда, где в густой ржи и ячмене скрежетали коростели, и вскоре оказались в западных землях, пограничных между Уэссексом и Мерсией. Были времена, когда поля здесь удобрялись, в деревнях жило много народу, овцы паслись на высоких холмах, но датчане разграбили эту местность после поражения под холмом Эска, и лишь немногие здешние жители вернулись обратно.

Альфред хотел, чтобы здесь жили люди, растили зерно и разводили скот, но датчане грозились убить каждого, кто тут поселится. Они не хуже Альфреда понимали, что народ будет искать защиты в Уэссексе и, если эти земли присоединятся к Уэссексу, англосаксы станут сильнее. А Уэссекс, свято верили датчане, существует только до поры до времени, пока они не захватили его.

Однако земли были не совсем заброшены. В деревнях еще оставался кое-какой люд, а в лесах было полно разбойников. Мы не встретили ни одного, и очень хорошо, поскольку Брида везла с собой почти нетронутый клад Рагнара: каждая монетка теперь была завернута в обрывок ткани, чтобы кожаный мешок не звякал при движении.

К концу дня мы забрались далеко на юг, в Уэссекс, где поля были тучны, а деревни полны народу. Неудивительно, что датчане хотели получить эту землю.

Альфред жил в Винтанкестере, столице англосаксов, милом городке среди цветущей природы. Разумеется, возвели Винтанкестер римляне, и замок Альфреда был в основном римским, хотя его отец пристроил большой зал с красивыми резными стропилами. Сам Альфред построил тамошнюю церковь даже выше большого зала, ее стены были сложены из камня и опутаны в момент нашего приезда паутиной деревянных лесов. Под новым зданием располагался рынок, и, помню, я подумал: как странно видеть такое множество людей и среди них – ни одного датчанина. Внешне датчане были похожи на нас, но когда датчанин проходил через рынок в Северной Англии, толпа расступалась, люди кланялись, всех охватывал страх. Здесь не было ничего подобного. Женщины выбирали яблоки, хлеб, сыр, рыбу, и единственным языком, который я слышал, был английский с грубоватым уэссекским акцентом.

Нас с Бридой поселили в римской части замка, на этот раз никто не пытался нас разделить. Нам выделили маленькую комнатку, обшитую панелями из липы, с соломенными тюфяками. Виллибальд велел нам ждать тут, и мы ждали, но потом заскучали и отправились осмотреться.

Оказалось, в замке полно монахов и священников. Они поглядывали на нас странно, потому что мы носили браслеты с датскими рунами. Я был глуп в те дни, очень глуп, и у меня не хватило такта снять браслеты. Некоторые англичане тоже носили их, в основном воины, но только не при дворе Альфреда. В замке было множество воинов: многие знаменитые олдермены, придворные Альфреда, приводили к нему своих вассалов, за что получали в награду земли, – но воинов все равно было меньше, чем священников, и очень немногим, верной гвардии самого короля, дозволялось носить здесь оружие.

Вообще, это скорее напоминало монастырь, чем королевский двор. В одной комнате дюжина монахов переписывали книги, деловито скребя перьями по бумаге. Здесь имелось три часовни; одна из них, во внутреннем дворике с садом, была сплошь убрана цветами. Сам сад был прекрасен, полный жужжащих пчел и густого цветочного аромата. Нихтгенга как раз писал на один из цветущих кустов, когда у нас за спиной раздался голос:

– Этот дворик построили римляне.

Я обернулся, увидел Альфреда и опустился на одно колено, как следует поступать в присутствии короля. Он зна́ком велел мне подняться. На нем были шерстяные штаны, высокие сапоги и простая холщовая рубаха, и его никто не сопровождал – ни стражники, ни священники. На правом рукаве его рубахи виднелись следы чернил.

– Добро пожаловать, Утред, – сказал король.

– Благодарю вас, господин, – ответил я, гадая, где же его свита. Я вечно видел его в окружении раболепствующих священников, но на сей раз он был один.

– И ты, Брида, добро пожаловать, – добавил он. – Это твой пес?

– Да, мой, – ответила она дерзко.

– Похоже, славное животное. Идемте.

И он повел нас через дверь в свою личную комнату с высокой конторкой, за которой можно было писа́ть стоя. На конторке стояли четыре подсвечника, но днем свечи не горели. На маленьком столике я увидел чашу с водой, в которой король отмывал пальцы от чернил. А еще я увидел низкую постель, застланную овечьими шкурами; стул и на нем – стопку из шести книжек и нескольких пергаментов; невысокий алтарь с распятием из слоновой кости и двумя украшенными камнями ковчегами; на подоконнике – остатки трапезы. Такова была комната короля. Он отодвинул тарелки, встал на колени, чтобы поцеловать алтарь, затем уселся на подоконник и принялся затачивать перья.

– Хорошо, что вы приехали, – сказал он приветливо. – Я собирался поговорить с вами после ужина, но увидел в саду и решил побеседовать прямо сейчас.

Он улыбнулся, а я, неотесанный болван, нахмурился. Брида устроилась у двери вместе с Нихтгенгой.

– Олдермен Этельред сообщил, что ты отличный воин, Утред, – сказал Альфред.

– Мне везло, господин.

– Везение – это хорошо, во всяком случае, так говорили мне воины. Сам я еще не занимался теорией везения, возможно, никогда и не буду. Разве удаче есть место, если Господь располагает?

Он несколько секунд смотрел на меня, хмурясь, явно ожидая услышать возражения, затем решил отложить решение проблемы до следующего раза.

– Итак, полагаю, я ошибался, собираясь сделать из тебя священника?

– В самой идее нет ничего дурного, господин, – сказал я, – но у меня нет желания становиться священником.

– И ты от меня сбежал. Почему?

Полагаю, он собирался меня смутить, задавая этот вопрос, но я ответил правду:

– Я вернулся за своим мечом.

Мне бы хотелось, чтобы Вздох Змея был сейчас со мной, я не любил с ним расставаться, но привратник потребовал, чтобы я отдал ему все оружие, даже маленький ножичек, которым пользовался во время еды.

Альфред серьезно кивнул, словно признавая весомость причины.

– Это особенный меч?

– Лучший на свете, господин.

Он улыбнулся такому проявлению юношеского идеализма.

– Значит, ты вернулся к ярлу Рагнару?

На этот раз я молча кивнул.

– Который вовсе не держал тебя в плену, Утред, – продолжал он сурово. – На самом деле ты ведь никогда не был его пленником, правда? Он относился к тебе как к сыну.

– Я любил его! – выпалил я.

Король пристально посмотрел на меня, и мне стало неловко под его взглядом. У него были очень светлые глаза, которые словно оценивали собеседника.

– А вот в Эофервике, – продолжал Альфред тихо, – поговаривают, что ты его убил.

Настала моя очередь уставиться на него. Я был зол, сбит с толку, поражен и ошеломлен и так смутился, что не знал, что ответить. Хотя чему я изумлялся? Что еще мог заявить Кьяртан? К тому же я думал, что Кьяртан считает меня мертвым, во всяком случае надеялся на это.

– Это ложь, – ровно произнесла Брида.

– Ложь? – спросил меня Альфред по-прежнему тихо.

– Ложь! – сердито выкрикнул я.

– Я и не сомневался, – заверил Альфред.

Король отложил свои перья и ножик, склонился над кипой пергаментов, лежащих на стопке книг, перебирал их, пока не нашел нужный, и несколько секунд просматривал его.

– Кьартан? Так произносится это имя?

– Кьяртан, – поправил я.

– Теперь уже ярл Кьяртан, – сказал Альфред, – считается большим человеком. У него четыре корабля.

– И все это тут записано? – спросил я.

– Все, что я узнаю о своих врагах, я записываю, – пояснил Альфред, – вот для чего ты здесь. Чтобы рассказать подробности. Ты знаешь, что Ивар Бескостный умер?

Рука моя сама потянулась к молоту Тора, который я носил под одеждой.

– Нет. Умер? – Новость меня поразила.

Мой трепет перед Иваром был так велик, что мне казалось – он должен жить вечно. Но Альфред говорил правду. Ивар Бескостный был мертв.

– Он погиб, сражаясь с ирландцами, – пояснил Альфред, – и сын Рагнара вернулся в Нортумбрию со своей дружиной. Он будет сражаться против Кьяртана?

– Если узнает, что Кьяртан убил его отца, – сказал я, – он сотрет его в порошок.

– Ярл Кьяртан поклялся, что неповинен в его смерти, – сказал Альфред.

– Значит, он солгал.

– Он датчанин, – согласился Альфред, – их клятвы мало что значат.

Он многозначительно поглядел на меня, явно вспомнив, сколько раз я лгал ему за все эти годы. Потом встал и заметался по маленькой комнатке. Он только что заявил, что я здесь, чтобы рассказывать ему о датчанах, но вместо этого говорил сам. Король Бургред из Мерсии, сказал он, устал от датчан и решил бежать в Рим.

– В Рим?

– Я дважды был там ребенком, этот город запомнился мне своей неопрятностью, – король проговорил это очень неодобрительно, – однако там люди чувствуют себя ближе к Богу, и там хорошо молиться. Бургред – слабый человек, но делал все, что мог, смягчая правление датчан. Надо полагать, теперь датчане займут все его земли и окажутся у нашей границы. Они придут и в Сирренкастр. – Король поглядел на меня. – Кьяртан знает, что ты жив.

– Вот как?

– Разумеется, знает. У датчан есть шпионы, как и у нас.

Я понял, что шпионы Альфреда знатоки своего дела, раз он так хорошо осведомлен.

– Кьяртана беспокоит, что ты жив, Утред? – продолжал король. – Если ты сказал мне правду о смерти Рагнара, значит беспокоит, ведь ты сможешь опровергнуть его ложь, а если Рагнар узнает от тебя правду, Кьяртану действительно придется опасаться за свою жизнь. Значит, ему нужно тебя убить. Я рассказываю все это, чтобы ты решил, хочешь ли вернуться в Сирренкастр, где имеется датское… – он помедлил, – датское влияние. Уэссекс для тебя безопаснее, но сколько продержится Уэссекс?

Явно не ожидая ответа, он продолжал вышагивать по комнате.

– Убба послал в Мерсию людей, значит сам он явится следом. Ты видел Уббу?

– Много раз.

– Расскажи мне о нем.

Я рассказал все, что знал: Убба великий воин, хотя ужасно суеверный. Это заинтриговало Альфреда, он хотел знать все о колдуне Сторри и рунах, и я рассказал, что Убба никогда не бьется ради наслаждения битвой, а вступает в сражение только тогда, когда руны предвещают победу. Зато если уж он дерется, он делает это с непередаваемой яростью. Альфред все записал, а затем спросил, видел ли я когда-нибудь Хальфдана, младшего брата Уббы, и я сказал, что видел, только мельком.

– Хальфдан поговаривает о мести за Ивара, – продолжал Альфред, – возможно, он не вернется в Уэссекс. Во всяком случае, вернется не скоро. Но даже если Хальфдан задержится в Ирландии, остается полным-полно язычников, которые могут на нас напасть.

Он пояснил, что ожидал нападения в этом году, но у датчан не нашлось вожака, только такая ситуация продлится недолго.

– Они придут на следующий год, – сказал король, – и, скорее всего, их поведет Убба.

– Или Гутрум, – добавил я.

– О нем я не забыл. Он сейчас в Восточной Англии.

Альфред укоризненно поглядел на Бриду, припомнив ее байку об Эдмунде. Брида безмятежно поглядывала на короля из-под полуопущенных век. Он снова повернулся ко мне.

– Что ты знаешь о Гутруме?

Я снова говорил, а он снова писал. Его заинтересовала кость в волосах Гутрума, и он вздрогнул, когда я сообщил о желании Гутрума перебить всех англичан.

– Это труднее, чем ему кажется, – сказал Альфред сухо, отложил перо и снова забегал по комнате. – Существуют разные типы людей, – пояснил он, – одних я опасаюсь больше других. Я боялся Ивара Бескостного, потому что тот был холоден и расчетлив. Убба? Не знаю наверняка, но, полагаю, он опасен. Хальфдан? Храбрый дурак, без единой мысли в голове. Гутрум? Его я боюсь меньше всего.

– Меньше? – с сомнением переспросил я. Пусть Гутрума называют Невезучим, но он – видный военачальник, и у него большое войско.

– Он думает сердцем, Утред, – пояснил Альфред, – а не головой. А сердце человека переменчиво, в отличие от головы.

Помню, я снова уставился на Альфреда, уверенный, что король сморозил полную глупость, но он был прав. Или почти прав, потому что пытался изменить меня, но так и не преуспел.

Через дверь влетела пчела, Нихтгенга клацнул на нее зубами, и она улетела обратно.

– Но Гутрум точно на нас пойдет? – спросил Альфред.

– Он мечтает о нападении со всех сторон, – сообщил я. – Одна армия с суши, другая – с моря и еще бритты из Уэльса.

Альфред серьезно смотрел на меня.

– Откуда ты знаешь?

Пришлось рассказать ему, как Гутрум приехал к Рагнару, и о том долгом разговоре, который я слышал. Перо Альфреда строчило, летели брызги чернил, оставляя на пергаменте грубые кляксы.

– Можно предположить, – говорил король, записывая, – что Убба придет из Мерсии по суше, а Гутрум – по морю из Восточной Англии?

Он ошибся, но в тот момент такое предположение казалось весьма вероятным.

– И сколько кораблей сможет привести Гутрум?

Я понятия не имел.

– Семьдесят? – предположил я. – Сто?

– Гораздо больше, – горько проговорил Альфред. – А я не могу построить и двух десятков судов, чтобы дать ему отпор. Ты ходил под парусом, Утред?

– Много раз.

– С датчанами? – педантично уточнил он.

– С датчанами, – подтвердил я.

– Вот чего я бы от тебя хотел… – начал он, но тут где-то в замке зазвонил колокол, и он сразу сбился с мысли и опустил перо. – Время молитвы, помолимся вместе.

То был не вопрос, а приказ.

– У меня есть дела… – сказал я, выждал секунду и добавил: – Господин.

Он изумленно заморгал. Король не привык, чтобы кто-нибудь противился его желаниям, особенно если речь шла о молитвах, но я смотрел решительно, и Альфред не стал настаивать. Снаружи уже доносилось шлепанье сандалий по булыжникам, и, отпустив нас, он поспешил присоединиться к монахам, направляющимся на службу. Мгновение спустя раздалось приглушенное пение.

Мы с Бридой вышли из замка в город, где обнаружили трактир с приличным элем. Альфред так и не сделал мне предложения.

Народ в трактире косился на нас подозрительно и из-за наших браслетов с датскими рунами, и из-за наших странных акцентов, моего северного и восточного – Бриды, однако серебро наших монет было весомым и настоящим, и напряжение спало, но тут вошел отец Беокка и приветственно замахал нам руками в чернильных пятнах.

– А я вас повсюду ищу, – сказал он. – Тебя хочет видеть Альфред.

– Он хочет молиться, – возразил я.

– Он хочет, чтобы ты отобедал с ним.

Я отхлебнул эля и начал:

– Если я собираюсь дожить до ста лет…

– Буду молиться, чтобы ты прожил еще дольше, – перебил Беокка, – живи долго, как Мафусаил!

Интересно, кто это такой?

– Если я собираюсь дожить до ста лет, – снова проговорил я, – мне больше не стоит обедать с Альфредом.

Беокка печально покачал головой, но согласился посидеть с нами и выпить пива. Он протянул руку, потянул за кожаный ремешок, спрятанный у меня под одеждой, обнаружил молот Тора и сплюнул.

– Ты мне лгал, Утред, – сказал он печально. – После того как ты сбежал от отца Виллибальда, мы все разузнали. Ты никогда не был пленником! К тебе относились как к сыну!

– Точно, – признал я.

– Но почему ты не пошел с нами? Почему остался с датчанами?

Я улыбнулся.

– Чему бы я у вас научился?

Он начал отвечать, но я перебил:

– Ты бы сделал из меня схоласта, отец, а датчане сделали воина. А вам понадобятся воины, когда они снова придут.

Беокка с этим согласился, но все равно остался печален. Он поглядел на Бриду.

– А ты, юная госпожа, надеюсь, ты-то не лгала?

– Я всегда говорю правду, святой отец, – ответила она кротким голоском, – всегда.

– Это хорошо, – одобрил он, затем снова протянул руку, чтобы спрятать мой амулет. – Ты христианин, Утред?

– Ты же сам крестил меня, отец, – ответил я уклончиво.

– Мы не победим датчан, если не будем веровать, – проговорил он серьезно. Потом улыбнулся. – Ты сделаешь то, чего хочет Альфред?

– Я не знаю, чего он хочет. Он отправился протирать колени до того, как успел мне сказать.

– Он хочет, чтобы ты служил на одном из кораблей, которые он строит, – сказал Беокка. Я разинул рот при этих словах. – Да, мы строим корабли, Утред, – вдохновенно продолжал священник, – корабли, чтобы сражаться с датчанами, но наши моряки – не воины. Они, ну… они простые моряки. Рыбаки и торговцы, а нам нужны люди, которые смогут научить их тому, что умеют датчане. Датские корабли все время приходят к нашим берегам. По два корабля. По три. Иногда и больше. Они причаливают, жгут, убивают, хватают людей и исчезают. Но если бы у нас тоже были суда, мы могли бы дать им отпор. – Он ущипнул свою искалеченную левую руку правой и поморщился от боли. – Вот чего хочет Альфред.

Я покосился на Бриду, та чуть пожала плечами, словно подтверждая, что Беокка говорит правду.

Я подумал о двух Этельредах, младшем и старшем, об их неприязни ко мне. Вспомнил, какую радость ощущаешь, идя на корабле, когда ветер бьет в лицо, когда весла описывают дугу, блестя на солнце, когда поют гребцы и поворачивается рулевое весло, а за кормой остается длинная дорожка зеленоватой воды.

– Конечно, я согласен, – сказал я.

– Слава Богу, – заключил Беокка.

А почему бы и нет?

* * *

Перед отъездом из Винтанкестера я видел Этельфлэд. Кажется, ей было тогда года три-четыре, у нее были яркие золотистые волосы, и она болтала без умолку, играя в садике рядом с кабинетом Альфреда. Помню, у нее была тряпичная кукла. Альфред играл с дочкой, а Эльсвит беспокоилась, как бы он не перевозбудил ребенка. Помню смех Этельфлэд, этот смех остался у нее на всю жизнь. Альфред обращался с ней ласково: король любил своих детей. Почти все время он бывал серьезен, благочестив и выдержан, но с маленькими детьми становился беззаботным и почти нравился мне, когда дразнил Этельфлэд, пряча ее куклу у себя за спиной. Еще я запомнил, как Этельфлэд подбежала к Нихтгенге и принялась его гладить, а Эльсвит подозвала девочку к себе.

– Грязная собака, – сказала она дочке, – наберешься от нее блох или чего-нибудь еще. Иди сюда!

Она одарила Бриду недобрым взглядом и пробормотала:

– Скрэтте! – что означало «потаскуха».

Брида сделала вид, что не услышала, Альфред – тоже. Меня Эльсвит не замечала, но мне было на это плевать, потому что Альфред позвал слугу, который вынес из замка шлем и кольчугу и положил на траву.

– Это тебе, Утред, – сказал Альфред.

Шлем был из блестящего металла, начищенный песком и уксусом. На гребне виднелась зазубрина от удара, на лицевой пластине зияли отверстия для глаз, похожие на глазницы черепа. Кольчуга оказалась добротной, хотя в том месте, где она прикрывала сердце бывшего хозяина, виднелась дыра, пропоротая копьем или мечом. Но кольчугу умело починил хороший кузнец, и она стоила немало серебряных монет.

– И то и другое осталось от датчанина, погибшего под холмом Эска, – сказал Альфред.

Эльсвит неодобрительно наблюдала за нами.

– Мой лорд, – произнес я, опустился на колено и поцеловал ему руку.

– Год службы, вот все, о чем я тебя прошу.

– Я готов, господин. – И я подкрепил свои слова еще одним поцелуем испачканной чернилами руки.

Я был ослеплен. Такие редкие и ценные доспехи, и я не сделал ничего, чтобы их заслужить, если только подарки не полагаются за развязность. Но Альфред бывал щедрым, хотя правителю и положено таким быть. Лорд – тот, кто раздает браслеты, а если лорд не дарует богатств, он теряет расположение своих воинов. И все равно, таких подарков я не заслужил, хотя и был за них благодарен. Меня ослепили эти дары, и в тот миг я считал Альфреда великодушным, добрым и прекрасным человеком.

А ведь мне следовало бы немного подумать. Да, он был щедр, но, в отличие от своей жены, Альфред никогда не делал вынужденных подарков, так ради чего ему отдавать ценные доспехи едва оперившемуся юнцу? Просто я был ему полезен. Не то чтобы очень, но все-таки полезен. Альфред время от времени играл в шахматы – игру, для которой у меня не хватало терпения. Есть шахматные фигуры большой ценности, есть малой ценности, и я как раз относился к последним. Фигурами большой ценности являлись лорды Мерсии, которые, если бы королю удалось заручиться их преданностью, помогли бы Уэссексу сражаться с датчанами. Но Альфред уже смотрел дальше, за Мерсию – на Восточную Англию и Нортумбрию, а кроме меня, под рукой не было ни одного нортумбрийского лорда в изгнании. Он предвидел, что когда-нибудь ему потребуется такой человек, чтобы убедить северян принять южного короля. Если бы я действительно что-то собой представлял, если бы мог привести за собой народ, живший на границе с Уэссексом, он дал бы мне жену из знатного англосаксонского рода, потому что женщина высокого положения – самый ценный подарок, какой может преподнести повелитель вассалу. Ну а в данном случае с Нортумбрии довольно было и шлема с кольчугой. Вряд ли он думал, что я приведу эту страну под его власть, но он предполагал, что в один прекрасный день я смогу в этом помочь, поэтому привязал меня к себе дарами, а лестью сделал привязь незаметной.

– Никто из моих людей не сражался на кораблях, – сказал он, – они должны научиться. Пусть ты молод, Утред, но у тебя есть опыт, значит ты знаешь больше их. Поэтому иди и учи их.

Я? Знаю больше его людей? Я ходил на «Летучем змее», вот и все. Я никогда не сражался в море, хотя Альфреду об этом не сказал. Вместо этого я принял его дары и отправился на южное побережье – так он двинул вперед пешку, которая однажды могла ему пригодиться. Для Альфреда самыми ценными фигурами на доске были, разумеется, его епископы, которым полагалось молитвами изгнать датчан из Англии. Ни один епископ в Уэссексе не голодал, но и мне не на что было пожаловаться, ведь у меня имелись кольчуга, железный шлем, и я выглядел как настоящий воин.

Альфред одолжил нам лошадей и отправил с нами отца Виллибальда, на этот раз не в качестве проводника. Он считал, что командам новых кораблей необходим священник, чтобы удовлетворять духовные потребности людей. Бедный Виллибальд. Его выворачивало наизнанку при малейшей зыби, но он так и не сложил с себя обязанностей пастыря, особенно по отношению ко мне. Если молитвы могут обратить человека в христианина, должно быть, с тех пор я уже раз десять стал святым.

Судьба правит всем. Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что мои жизненные скитания образуют определенный узор. Я ехал из Беббанбурга на юг, все время на юг, пока не добрался до самого дальнего берега Англии, откуда некуда было дальше идти: впереди уже не было англичан. То было мое детское путешествие. Став мужчиной, я отправился обратно, на север, мечом, копьем и топором расчищая себе дорогу назад, туда, откуда я начал. Судьба. Пряхи благоволят ко мне, во всяком случае берегут, и на этот раз они решили сделать меня моряком.

Я принял свой шлем и кольчугу в 874 году, когда король Бургред бежал в Рим. А весной Альфред ожидал прихода Гутрума, но тот не пришел, не пришел и летом, и Уэссекс стал ждать вторжения в 875-м. Гутрум должен был явиться, но он был осторожен, вечно ожидал худшего и потратил полтора года, чтобы собрать самую огромную датскую армию, какая когда-либо ходила на Англию. Рядом с ней Великая Армия под Редингумом была ничем. Нынешняя армия должна была прикончить Уэссекс и воплотить мечту Гутрума об истреблении всех англичан.

Тень Гутрума явилась в свое время, и когда это время пришло, три пряхи принялись перерезать ниточки, на которых держалась Англия, – одну за другой, пока страна не повисла на единственном волоске… Но эта история может подождать, а сейчас я просто хотел пояснить, почему мы успели подготовиться.

Мне достался «Хеахенгель». Как ни ужасно, корабль назывался именно так, что значит «Архангел». Судно, конечно, было не под моей командой, на нем имелся рулевой Верферт, командовавший пузатой посудиной: он ходил за море, прежде чем его уговорили править «Хеахенгелем». Воинов на судне возглавлял престарелый сукин сын Леофрик. А я что? Я попал в маслобойку.

Во мне не было необходимости. Все льстивые слова Альфреда о том, что я стану учить его моряков, были тем, чем были, – просто словами. Но он уговорил меня послужить на его флоте в течение года, и я дал обещание, поэтому оказался в Гемптоне, имевшем отличный порт в узкой и длинной морской бухте. Альфред приказал построить двенадцать кораблей, и этим занялся корабельный плотник, служивший гребцом на датском судне – до тех пор, пока во Франкии не сбежал и не сумел вернуться обратно в Англию. Теперь едва ли осталось что-то, чего он не знал о корабельных сражениях, я же никого ничему не мог научить.

Корабельное сражение – чрезвычайно простая штука. Корабль – это кусочек суши на плаву. Значит, корабельный бой – это обычный бой на кусочке плавающей суши. Поставьте свой корабль борт о борт с вражеским, постройтесь клином и перебейте команду врага.

Но наш плотник был хитер и заметил, что у большого судна есть преимущество: у него команда больше, борта выше и могут защищать людей, как стена. Поэтому он построил двенадцать больших кораблей.

Сначала они показались мне странными: у них не было драконьих голов на корме и носу, зато ко всем мачтам были прикреплены распятия. Флотилией командовал олдермен Хакка, брат олдермена из Хамптонскира. Единственное, что он сказал мне по прибытии, – это сунуть кольчугу в промасленный мешок, чтобы она не ржавела; после чего отправил к Леофрику.

– Покажи-ка руки, – велел Леофрик. Я показал, и он хмыкнул. – Скоро у тебя будут мозоли, Эрслинг.

Это было его любимое словечко – «эрслинг», что означало «задница». А еще он иногда именовал меня Эндверком, что означало «боль в заднице». Он сделал меня гребцом, одним из шестнадцати на левом борту – левом, если стоять лицом к носу. На другом борту крепилось рулевое весло. Всего у нас имелось шестьдесят воинов: тридцать два из них гребли, если нельзя было поднять парус, на рулевом весле работал Верферт, а Леофрик сновал туда-сюда, призывая поднажать.

Всю осень и зиму мы гребли взад-вперед по широкому каналу Гемптона и выходили в Соленте – море на юге от острова Уихт. Мы боролись с приливом и ветром, водили «Хеахенгель» по бурным холодным волнам, пока не сделались сплоченной командой и не научились заставлять судно лететь над волнами. К моему удивлению, «Хеахенгель» оказался быстроходным кораблем. Я-то думал, раз он настолько больше, он будет гораздо медленнее датских судов, но он был быстрым, и Леофрик превратил его в смертоносное оружие.

Леофрик не любил меня. Но хотя он обзывал меня Эрслингом и Эндверком, я не отругивался, потому что не хотел умереть. Этот мускулистый, словно бык, низкий ширококостный человек со шрамами на лице легко раздражался, а меч его был так сточен, что сделался не толще ножа. Но Леофрику было все равно, потому что он предпочитал топор. Он знал, что я олдермен, но и на это плевал, как и на то, что я раньше служил датчанам.

– Единственное, чему могут научить нас датчане, Эрслинг, – сказал он, – это умирать.

Он не любил меня, но мне он нравился. По вечерам, когда мы набивались в какой-нибудь трактир Гемптона, я подсаживался ближе, чтобы послушать его насмешливые разговоры. Он насмехался даже над нашими судами.

– Двенадцать, – говорил он, – а сколько приведут датчане?

Никто не отвечал.

– Две сотни? – спрашивал он. – А у нас двенадцать!

Как-то вечером Брида втянула его в беседу о сухопутных сражениях, в которых он участвовал, и он рассказал о холме Эска, о том, как датский клин был смят одним человеком с топором – подразумевалось, что самим Леофриком. Он рассказал, как тот человек держал топор за середину топорища, потому что так легче вынимать его после удара; как щитом сдерживал врагов слева; как убивал их одного за другим справа; как потом схватил топор за конец топорища и принялся наносить ужасные удары, от которых ряды датчан сломались. Увидев, что я слушаю, он привычно фыркнул.

– Уже бывал в клине, Эрслинг?

Я поднял один палец.

– Он тоже сломал строй противника, – сказала Брида.

Мы с ней жили в конюшне при этом трактире. Леофрику Брида нравилась, хотя он отказывался пускать ее на борт «Хеахенгеля», считая, что женщина приносит кораблю несчастье.

– Он смял клин, – повторила Брида. – Я сама видела.

Он посмотрел на меня, не зная, верить ли в это. Я ничего не сказал.

– И с кем вы бились, – спросил он после паузы, – с монашками?

– С валлийцами, – ответила Брида.

– Ах, с валлийцами! Черт, убить их ничего не стоит!

То была неправда, зато у него появилась возможность понасмехаться надо мной.

А на следующий день во время учебного боя на деревянных палках он постарался встать напротив меня и сбил меня с ног, словно я был приставучей собачонкой, оставив ссадину на моей голове и совершенно меня ошеломив.

– Я тебе не валлиец, Эрслинг, – заявил он.

Мне страшно нравился Леофрик.

Прошел год. Мне исполнилось восемнадцать. Великая датская армия не явилась, но стали приходить их корабли. Датчане снова сделались викингами, их суда появлялись по одному, по два, чтобы грабить англосаксонские берега, убивать, жечь и насиловать, но в тот год у Альфреда были наготове собственные суда.

И мы вышли в море.

Глава 2

Зимой, весной и летом 875 года мы ходили вдоль южного побережья Уэссекса. Нас разделили на четыре флотилии, Леофрик командовал «Хеахенгелем», «Керуфином» и «Кристенликом» – то есть «Архангелом», «Херувимом» и «Христианином». Названия эти выбрал Альфред. Хакка, возглавлявший весь флот, ходил на «Евангелисте», вскоре снискавшем репутацию несчастливого, хотя единственное несчастье этого судна заключалось в том, что на его борту находился Хакка. Он был неплохим человеком, щедрым на подарки, но корабли ненавидел и хотел воевать на твердой земле. Для «Евангелиста» это означало, что он вечно стоял в порту Гемптона на бесконечном ремонте.

В отличие от «Хеахенгеля».

Я работал веслом, пока тело не начинало неметь, а руки не дубели, зато благодаря гребле я нарастил мускулы, очень крепкие мускулы. Теперь я был большим, высоким и сильным, а в придачу задиристым и нахальным. Больше всего мне хотелось испытать «Хеахенгель» против какого-нибудь датского корабля, но наш первый бой обернулся настоящей катастрофой.

Мы очутились у побережья Суз Сеакса – чудесного побережья с одинокими белыми утесами. «Керуфин» с «Кристенликом» ушли далеко в море, а мы скользили вдоль берега в надежде заманить в устроенную нами засаду какой-нибудь корабль викингов. Ловушка сработала, только викинги нас обставили. Их судно было меньше, гораздо меньше; мы преследовали их наперекор приливной волне, нагоняя с каждым взмахом весел, но потом они увидели идущих с юга «Керуфина» и «Кристенлика»: солнце вспыхивало на их мокрых веслах, носы взбивали волны в белую пену. И тогда датский рулевой развернул судно, словно оно болталось на веретене, и теперь сильный прилив помогал датчанам, идущим нам навстречу.

– На них! – проревел Леофрик правившему судном Верферту, но тот свернул в сторону, испугавшись столкновения.

Я видел, как весла датчан скользнули в уключины, когда их корабль приблизился, а затем он промчался мимо, ломая наши весла одно за другим, – весла вдвигались в уключины с силой, способной переломать человеку ребра. Датские лучники, а на их борту было пятеро, начали стрелять. Одна стрела впилась в шею Верферту, палуба под ним была залита кровью. Леофрик ревел в бессильной ярости, а датчане, снова выдвинув весла, как ни в чем не бывало мчались прочь на быстро уходящей волне, в то время как мы бессильно качались на воде.

– Ты когда-нибудь управлял кораблем, Эрслинг? – поинтересовался Леофрик, оттаскивая в сторону мертвого Верферта.

– Да.

– Тогда берись за рулевое весло.

Мы дотащились до дома на уцелевших веслах, получив два урока: на борту необходимо иметь запасные весла и лучников. Вот только олдермен Фреола, командир хамптонскирского фирда, заявил, что лишних лучников у него нет, их и так слишком мало.

– На корабли и без того ушло слишком много воинов, – сказал он, – и вообще, лучники вам ни к чему.

Хакка, его брат, посоветовал нам не приставать к олдермену по пустякам.

– Просто мечите копья, – посоветовал он.

– Мне нужны лучники! – настаивал Леофрик.

– Нету! – сказал Хакка, разводя руками.

Отец Виллибальд решил написать письмо Альфреду.

– Он меня послушает, – сказал он.

– Ну напишешь ты ему, и что потом? – угрюмо спросил Леофрик.

– Ясное дело, он пошлет лучников! – радостно сообщил отец Виллибальд.

– Письмо, – сообщил Леофрик, – попадет к его чертовым секретарям. Все эти секретари – монахи, и они складывают все письма в кучу, которая убывает очень медленно. Когда Альфред наконец увидит письмо, он попросит совета, и два его проклятых епископа скажут свое слово, а потом король напишет нам, желая узнать подробности, и так будет тянуться до самого Сретенья… Но к тому времени мы уже будем лежать мертвыми, с датскими стрелами в спине.

Он сверкнул на Виллибальда глазами. Я начал любить Леофрика еще больше. Он увидел, что я радостно скалюсь, и спросил:

– В чем дело, Эндверк?

– Я добуду тебе лучников, – сказал я.

– Как?

С помощью монетки из сокровищ Рагнара: мы принесли ее на рынок в Гемптоне, сказав, что золотая монета со странными надписями достанется лучшему стрелку, который через неделю, считая с этого дня, выиграет состязание лучников. Монета стоила больше, чем многие люди зарабатывали за год. Леофрику было любопытно, откуда она взялась, но я наотрез отказался рассказать об этом и просто расставил мишени.

По всем окрестностям разлетелась весть, что дешевые стрелы могут принести драгоценное золото, и больше сорока человек явились на испытание. Мы просто загнали двенадцать лучших лучников на борт «Хеахенгеля» и еще по десять – на «Керуфина» и «Кристенлика», а затем вышли в море. Те, что угодили к нам на борт, естественно, возмущались, но Леофрик рыкнул на них, и они вдруг решили, что всю жизнь мечтали только о том, чтобы ходить вместе с нами под парусом вдоль уэссекского побережья.

– Из того, что выходит из козлиной задницы, – заявил мне Леофрик, – ты не самое бесполезное.

– Когда вернемся, у нас будут неприятности, – предупредил я.

– Ясное дело, будут, – согласился он. – За нас возьмутся и шериф, и олдермен, и епископ, и все они, вместе взятые.

Он вдруг захохотал, что случалось крайне редко.

– Так что придется сначала убить нескольких датчан.

И мы это сделали. Совершенно случайно мы повстречались с тем самым кораблем, который так нас опозорил, и викинги попытались повторить прежний трюк, но на этот раз я развернул «Хеахенгеля» им навстречу, наш нос ударил им в корму, наши двенадцать лучников начали стрелять по датским гребцам. «Хеахенгель» опрокинул датское судно на бок, наполовину затопил и лишил возможности уйти. Леофрик повел людей в атаку, и вода окрасилась кровью викингов. Двоим из наших удалось связать корабли друг с другом, дав мне возможность оставить рулевое весло.

Не удосужившись надеть шлем и кольчугу, я прыгнул на вражеский борт со Вздохом Змея в руке и присоединился к свалке. В средней части палубы щиты стучали о щиты, летали копья, мелькали мечи и топоры, стрелы проносились над головами, люди кричали, люди умирали… Ярость битвы, радость песни клинка – и все кончилось раньше, чем к нам успели подойти «Керуфин» с «Кристенликом».

Как же я это любил! Быть молодым, быть сильным, иметь славный меч и остаться в живых. В команде датчан было сорок шесть сильных мужчин, и все, кроме одного, погибли, да и тот уцелел лишь потому, что Леофрик ревел, что надо взять кого-нибудь в плен. Погибли и трое наших, а шестеро были тяжело ранены и умерли уже на берегу. Но мы захватили корабль викингов и привели с собой в Гемптон. Под его залитой кровью палубой обнаружился сундук с серебром, который датчане похитили в монастыре на острове Уихт. Леофрик щедро одарил лучников, поэтому, когда мы высадились на берег и шериф потребовал, чтобы мы их отпустили, всего двое захотели уйти; остальные увидели, что им предоставляется шанс разбогатеть, и остались.

Пленника звали Хрой. Его лорд, погибший в бою, звался Туркиль и служил Гутруму, который сейчас находился в Восточной Англии и называл себя королем этой страны.

– Он по-прежнему носит в волосах костяшку? – спросил я.

– Да, лорд, – ответил Хрой.

Он назвал меня лордом не потому, что я был олдерменом, об этом он просто не знал. Он назвал меня так потому, что не хотел, чтобы я убил его, закончив допрос.

Хрой полагал, что Гутрум в этом году не нападет.

– Он дожидается Хальфдана, – пояснил он.

– А где Хальфдан?

– В Ирландии, лорд.

– Мстит за Ивара?

– Да, господин.

– Ты знаешь Кьяртана?

– Я знаю троих с таким именем, господин.

– Кьяртана из Нортумбрии, – уточнил я, – отца Свена.

– Вы говорите о ярле Кьяртане?

– А он уже называет себя ярлом?

– Да, господин, и он по-прежнему в Нортумбрии.

– А Рагнар? Сын Рагнара Бесстрашного?

– Ярл Рагнар с Гутрумом, лорд, в Восточной Англии. У него четыре корабля.

Хроя заковали в цепи и отправили под охраной в Винтанкестер – Альфред любил поговорить с датскими пленниками. Я не знаю, что случилось с Хроем потом. Возможно, его повесили или обезглавили, потому что христианское милосердие Альфреда не распространялось на язычников-пиратов.

А я думал о Рагнаре Младшем, теперь ярле Рагнаре, гадая, встречусь ли с его кораблями у берегов Уэссекса. Еще я думал – не солгал ли Хрой, что Гутрум не придет этим летом. Мне казалось, он мог и солгать, потому что на Британских островах было неспокойно. Датчане из Мерсии напали на бриттов Северного Уэльса – я так и не узнал из-за чего; датские отряды совершали вылазки по всей англосаксонской границе, и я подозревал, что эти набеги имели целью выявить слабые места англосаксов перед тем, как Гутрум приведет свою Великую Армию. Но армия не пришла, а когда лето было в разгаре, Альфред почувствовал себя настолько уверенно, что оставил войско в Северном Уэссексе и отправился проведать свой флот.

Его прибытие совпало с известием о том, что семь датских кораблей видели у Хейлинсига, острова на востоке от Гемптона. Слух подтвердился, когда мы увидели дым, поднимающийся от обнесенного частоколом селения. Лишь половина наших кораблей находилась в Гемптоне, остальные ушли в море, а один из стоящих в порту, «Евангелист», находился в верфях, ему чистили днище. Хакки не было в Гемптоне – вероятно, уехал к брату. Он, конечно, будет переживать, что пропустил визит короля, но Альфред нас не предупредил, наверное, хотел увидеть, как все обстоит, когда мы не готовы к смотру. Едва услышав о датчанах у Хейлинсига, король приказал нам выйти в море и сам взошел на борт «Архангела» вместе с двумя телохранителями и тремя священниками, одним из которых оказался Беокка.

Последний подошел ко мне и встал у рулевого весла.

– А ты стал еще больше, Утред, – сказал он почти с упреком. Сейчас я был на добрую голову выше его и куда шире в плечах.

– Если бы ты сидел на веслах, отец, – сказал я, – ты бы тоже стал больше.

Он захихикал.

– Не могу представить себя на веслах, – сказал он, затем указал на рулевое весло. – С этим трудно управляться?

Я предложил ему самому немного развернуть корабль, и его косые глаза широко раскрылись от изумления, когда он попытался потянуть весло и ощутил сопротивление воды.

– Тут нужна сила, – сказал он, отдавая весло. – Ты счастлив, правда?

Его вопрос прозвучал почти как обвинение.

– Да, счастлив.

– Так не должно было быть, – заявил он.

– Неужто?

– Альфред думал, что служба здесь будет для тебя унизительной.

Я уставился на короля, который стоял на носу с Леофриком, и вспомнил медоточивые слова о том, что я стану учить корабельную команду. Он прекрасно сознавал мою бесполезность, но все-таки подарил мне шлем и кольчугу, и я понял – почему. Чтобы заставить меня прослужить год, за который Леофрик выбьет из меня юношескую самоуверенность.

– Что, не вышло? – усмехнулся я.

– Он сказал, что тебя нужно укротить, как лошадь.

– Только я не лошадь, отец, а лорд Нортумбрии. О чем он думал? Что через год я сделаюсь кротким христианином, готовым нести свою ношу?

– А разве это плохо?

– Плохо. Ему нужны настоящие мужчины, чтобы сражаться с датчанами, а не святоши.

Беокка вздохнул, затем перекрестился, увидев, как несчастный отец Виллибальд перегнулся через борт и кормит рыб.

– Тебе пора жениться, Утред, – сказал Беокка серьезно.

Я изумленно взглянул на него.

– Жениться! Почему ты так говоришь?

– Ты уже достаточно взрослый.

– И ты тоже, – съязвил я. – Только ты не женат, почему же я должен?

– Я живу надеждой, – ответил Беокка.

Бедолага, он был косоглазым, с парализованной рукой и лицом больного хорька, все это не делало его привлекательным в глазах женщин. Потом он с жаром принялся меня убеждать:

– Есть одна молодая особа в Дефнаскире, ты должен с ней познакомиться, леди из очень хорошего рода! Очаровательное создание и…

Он замолк: видимо, список достоинств девушки на том и кончался или ему просто ничего больше не пришло в голову.

– Ее отец был шерифом, упокой Господи его душу. Чудесная девушка. Ее зовут Милдрит.

Беокка выжидательно улыбнулся.

– Дочка судьи, – сказал я без выражения. – Королевский судья? Шериф?

– Ее отец был шерифом только южного Дефнаскира, – Беокка передвинул покойного вниз по социальной лестнице, – но он оставил Милдрит наследство. Отличную землю рядом с Эксанкестером.

– Дочка шерифа, – повторил я, – а не олдермена?

– Кажется, ей шестнадцать лет, – продолжал Беокка, глядя, как полоса гальки на востоке становится все тоньше.

– Шестнадцать, – со злостью проговорил я, – и еще не замужем? Значит, она уродина.

– Это вряд ли имеет значение, – возразил Беокка сердито.

– Не тебе же с ней спать! – возмутился я. – Наверное, она еще и богомольна в придачу?

– Она добрая христианка, чему я весьма рад.

– Ты ее видел? – спросил я.

– Нет, – признался он, – но Альфред о ней рассказывал.

– Так это идея Альфреда?

– Он хочет, чтобы все его люди были обустроены, имели корни в этой земле.

– Я не его человек, отец. Я Утред из Беббанбурга, а лорды беббанбургские не женятся на богомольных уродливых потаскухах низкого звания.

– Ты должен с ней познакомиться, – настаивал он, хмуро глядя на меня. – Женитьба – чудесная вещь, Утред, предназначенная Господом для нашего счастья.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что так и есть, – неуверенно сказал он.

– Я и без того счастлив, – заявил я. – Я сплю с Бридой и убиваю датчан. Найди Милдрит другого мужчину. Почему на ней должен жениться я? Господи, святой отец, тебе ведь уже под тридцать! Если ты не женишься в ближайшее время, так и помрешь девственником. Ты же девственник?

Он вспыхнул, но не ответил, потому что подошел Леофрик – мрачнее тучи. Он никогда не бывал веселым, но сейчас казался угрюмее, чем обычно, и я решил, что он поспорил о чем-то с Альфредом и продул спор. Следом за ним подошел и сам Альфред, его строгое лицо ничего не выражало. За королем тащились два священника, с пергаментом, чернилами и перьями – я понял, что они записывали разговор.

– А как думаешь ты, Утред, – обратился ко мне Альфред, – что важнее всего для корабля?

Один из священников обмакнул перо в чернила, собираясь записать ответ, и покачнулся, когда в судно ударила волна. Представляю, как выглядели их записи в тот день.

– Паруса? – допытывался Альфред. – Копья? Лучники? Щиты? Весла?

– Ведра, – ответил я.

– Ведра? – Он посмотрел на меня с негодованием, подозревая, что я потешаюсь над ним.

– Ведра, чтобы вычерпывать воду, господин, – сказал я, кивнув на днище «Хеахенгеля»: четыре человека черпали воду и выливали за борт, хотя немало воды попадало и на гребцов. – Что нам необходимо, господин, так это научиться конопатить суда.

– Запишите это, – приказал Альфред священникам, затем встал на цыпочки, глядя на приближающийся остров, рядом с которым видели вражеские корабли.

– Они давно ушли, – проворчал Леофрик.

– Молюсь, чтобы это было не так.

– Датчане не будут нас ждать, – сказал Леофрик. Он пребывал в отвратительном настроении, настолько гадком, что ворчал даже на короля. – Они не дураки, – продолжал он, – они высаживаются, грабят и уходят. Они уходят с приливами.

Прилив только что начался и работал против нас. Надо сказать, я так и не разобрался с приливами и отливами в этой местности. Здесь было в два раза больше высоких приливов, чем где-либо еще. Либо приливы в Гемптоне подчинялись собственным правилам, либо все законы природы спутали каналы.

– Язычники были здесь на заре, – сказал Альфред.

– Тогда они уже в нескольких милях от нас, – заявил Леофрик.

Он говорил с королем, как с одним из членов команды, без всякого почтения, но Альфред всегда терпимо относился к подобной наглости. Он понимал, насколько ценен Леофрик.

Но в тот день Леофрик ошибся. Корабли викингов не ушли, они все еще стояли возле Хейлинсига, все семь, – их взял в плен отлив. Теперь они ждали, когда вода поднимется и освободит их, но мы явились раньше и вошли в море, ставшее озером, через узкий рукав, начинавшийся у северного берега Соленте. В этом рукаве судно оказывалось среди топей, песчаных банок, островков и отмелей, не то что в водах Гевэска. У нас на борту был уроженец этой местности, который знал, как надо идти, а вот у датчан такого лоцмана не было. Их ввел в заблуждение ряд ив, воткнутых в песок при отливе для обозначения фарватера, и сейчас они прочно засели в илистом берегу.

И это было замечательно. Мы поймали их, словно лис в норе, нам оставалось только бросить якорь у выхода в море, понадеявшись, что якоря выдержат сильное течение, дождаться, пока датчане отчалят, а потом перебить их. Но Альфред торопился. Он спешил вернуться к своему войску и требовал, чтобы мы высадили его в Гемптоне до темноты. Поэтому нам приказали атаковать немедленно, хотя Леофрик был против.

Атака – это тоже замечательно, только мы не могли просто взять и подойти к илистому берегу: по узкому каналу нам пришлось бы идти по одному, и тогда первому кораблю выпало бы биться сразу со всеми семью драккарами. Потому мы долго гребли, чтобы приблизиться к врагам с юга; но таким образом мы открыли им выход из озера. Само собой, они выйдут, как только прилив поднимет их суда. Леофик ворчал в бороду, что мы все делаем неверно, и страшно злился на Альфреда.

Альфред между тем был зачарован видом вражеских кораблей, которых никогда не видел вблизи.

– Эти животные изображают их богов? – спросил он, указывая на чудищ, драконов и змеев на носу и корме кораблей.

– Нет, господин, это просто чудовища, – ответил я.

Я стоял рядом с королем, оставив рулевое весло на человека, знающего здешние воды. Когда я рассказал Альфреду, что резные головы можно снять с кораблей, чтобы не распугивать духов земли, он велел священнику:

– Запиши. А флюгеры на мачтах? – спросил король, глядя на ближайший, с нарисованным на нем орлом. – Тоже призваны отпугивать духов?

Я не ответил. Глядя на семь кораблей, застрявших в илистом берегу, я узнал один из них. «Летучий змей». Светлая полоса на обшивке была хорошо заметна, но я бы и без того его узнал. «Летучий змей», чудесный «Летучий змей», корабль-мечта, здесь, в Хейлинсиге.

– Утред? – окликнул король.

– Это просто указатели ветра, господин, – сказал я.

Если «Летучий змей» здесь, то здесь ли Рагнар? Или Кьяртан захватил корабль и нанял рулевого?

– Кажется, на украшение судна уходит много лишних усилий, – раздраженно заметил Альфред.

– Они любят свои корабли, – ответил я, – они сражаются за них. Тому, что любишь, оказываешь почести, господин. Нам тоже нужно украшать свои суда.

Я сказал это грубо, потому что считал – мы бы больше любили свои корабли, если бы на них были головы животных и они носили бы правильные названия, например: «Кровавый убийца», «Морской волк» или «Оставляющий вдов». А вместо этого «Хеахенгель» вел за собой по неверным водам «Керуфина» и «Кристенлика», а за ними следовали «Апостол» и «Эфтвирд», то есть «Судный день», – пожалуй, лучшее название во всем нашем флоте, потому что «Эфтвирд» отправил в объятия моря не один датский корабль.

Датчане копали, надеясь углубить предательский фарватер и поднять корабли на воду, но, когда мы подошли, поняли, что им не завершить столь грандиозное дело. Тогда они вернулись на корабли за доспехами, шлемами, щитами и оружием. Я натянул свою кольчугу – кожаные ремни на ней пахли застарелым потом, – закинул за спину Вздох Змея и привесил к поясу Осиное Жало. Это будет не морской бой, а обычный, на суше, клин на клин, свалка в грязи, но у датчан имелось преимущество: они могли встать там, где мы будем высаживаться. Они встретят нас, когда мы будем сходить с кораблей, – и мне это не нравилось. Я видел, что Леофрику тоже это не нравится, но Альфред сохранял спокойствие, натягивая шлем.

– Бог на нашей стороне, – сказал он.

– Он нам понадобится, – пробормотал Леофрик и закричал рулевому: – Придержи корабль!

Это было непросто, удержать «Хеахенгеля» неподвижно в бегущей воде, но мы стали табанить, и корабль крутнуло на месте, пока Леофрик вглядывался в берег. Полагаю, он выжидал, пока подтянутся остальные суда, чтобы высадиться всем вместе, но при виде полоски грязного песка у берега понял: если мы пришвартуем там «Хеахенгеля», мы успеем высадиться, не столкнувшись нос к носу с клином из семи команд викингов. Полоска песка была узкой, на ней могли встать в ряд три-четыре человека, и биться там сможет только равное число противников с обеих сторон.

– Подходящее местечко, чтобы умереть, Эрслинг, – сказал он мне и пошел вперед.

Альфред заторопился с нами.

– Жди! – рявкнул Леофрик на короля с такой яростью, что тот послушался. – Правь на эту косу! – проревел Леофрик рулевому. – Быстрее!

Рагнар был там. Я увидел орлиное крыло на шесте, а потом я заметил и его самого – в тот миг он выглядел в точности как отец, и мне показалось, что я снова стал мальчишкой.

– Готов, Эрслинг? – спросил Леофрик.

Он собрал полдюжины лучших своих воинов, все мы стояли на носу, за нами выстроились лучники, готовые прикрыть нас стрелами от датчан, которые спешили на узкую полосу грязного песка. Мы рванулись вперед, когда нос «Хеахенгеля» ударился о берег.

– Пора! – заорал Леофрик, и мы попрыгали с борта в воду, доходившую нам до колен, и интуитивно сомкнули щиты, строя клин.

Я схватился за Осиное Жало, когда к нам подбежали первые датчане.

– Убейте их! – заорал Леофрик, и я выбросил щит вперед.

Раздался оглушительный грохот железного умбона по дереву, топор промелькнул над моей головой, но человек, стоявший за мной, принял его на свой щит. Я ударил из-под щита, целя коротким мечом вверх, но угодил в щит датчанина; высвободил клинок, ударил снова и ощутил боль в правой ноге, когда лезвие проткнуло под водой мой сапог. Кровь окрасила воду, но я устоял на ногах и рванулся вперед, чуя датчан. Над головой кричали чайки, подбегало все больше викингов, но и наших становилось все больше, некоторые стояли по пояс в воде, и положение передних рядов теперь сравнялось, потому что никому не хватало места, чтобы достать оружие. Это был пыхтящий от натуги, чертыхающийся клин. Леофрик рядом со мной издал вопль, мы дружно нажали, и датчане отступили на полшага; наши стрелы полетели над головами, я ударил Осиным Жалом, ощутил, как оно прорезает кожу или кольчугу, повернул клинок в плоти, потянул назад, упираясь щитом и не высовывая головы из-за края, снова оттолкнулся щитом, снова вонзил клинок… Одна лишь грубая сила, толстый щит и отличная сталь, ничего больше. Мой противник тонул, кровь ручейками бежала от дергающегося тела. Наверное, мы что-то кричали, но я никогда не помнил – что. Запоминаются только удары, запах, оскаленные бородатые лица, злость.

Потом нос «Кристенлика» въехал в берег, ударил в задние ряды датчан, опрокидывая людей в воду, топя и калеча, и команда спрыгнула в мелкую волну с копьями, мечами и топорами. Подошел третий корабль, высадились новые люди, я услышал позади голос Альфреда, который кричал, чтобы мы прорвали ряды датчан, чтобы убили их.

Я всаживал Осиное Жало из-под щита в чью-то ногу, колол и снова толкал щитом, пока человек не падал.

Потом наш клин двинулся вперед, и мой враг попытался ударить меня в пах, но Леофрик обрушил на него топор, превратив его лицо в кровавую маску с раскрошенными зубами.

– Навались! – завопил Леофрик.

Мы теснили врага, а потом вдруг прорвались и побежали.

Мы не сломили их. Они бежали не от наших мечей и копий, а просто потому, что прилив поднял их корабли, и датчане кинулись спасать суда, а мы ковыляли за ними. Точнее, я ковылял: правая лодыжка кровоточила и болела. У нас по-прежнему не хватало людей на берегу, и мы не могли окружить врагов. Они грузились на корабли, но одна команда – все как один храбрецы – осталась на берегу, чтобы нас задержать.

– Ты ранен, Эрслинг? – спросил Леофрик.

– Пустяки.

– Оставайся здесь, – приказал он и построил команду «Хеахенгеля» в новый клин, который должен был прикончить этих отважных датчан.

Альфред тоже был там, его кольчуга ярко блестела, и датчане, наверное, поняли, что он большой человек, но не сошли со своих кораблей, чтобы его убить. Думаю, принеси Альфред свое знамя с драконом и сражайся под ним, датчане признали бы в нем короля и тогда остались бы, сражались и запросто могли бы убить Альфреда или захватить в плен. Но датчане не любили осложнять себе жизнь и больше всего боялись потерять свои суда, поэтому им не терпелось покинуть это место. Им пришлось пожертвовать одним кораблем, чтобы сохранить остальные, и этот корабль не был «Летучим змеем». Я видел, как «Змея» выталкивают на середину протоки, видел, как он медленно удаляется; весла ударяли больше по песку, чем по воде. Я зашлепал по волнам, оставив клин, оставив сражение где-то справа, и закричал вслед кораблю:

– Рагнар! Рагнар!

Стрелы свистели мимо. Одна ударила в щит, еще одна царапнула меня по шлему, и я подумал, что из-за шлема он меня не узнает, поэтому выронил Осиное Жало и обнажил голову.

– Рагнар!

Стрелы перестали сыпаться. Клин был разбит, люди умирали, но большинству датчан удалось уйти. Ярл Рагнар смотрел на меня, полоса воды между нами все расширялась, и я не мог понять по его лицу, о чем он думает. Но он приказал своим лучникам не стрелять, а потом сложил руки рупором.

– На этом же месте! – прокричал он мне. – Завтра на закате!

Весла ударили по воде, «Летучий змей» развернулся, словно танцор, весла взметнулись, и он ушел.

Я нашел Осиное Жало и вернулся, чтобы продолжить сражение, но все уже кончилось. Наши команды уничтожили команду датчан; только горстку оставили в живых по приказу Альфреда, а остальные окровавленными грудами лежали в приливных волнах. Мы стащили с них доспехи и оружие, сняли одежду и оставили белые тела чайкам. Их корабль, старый и подтекающий, оттащили в Гемптон.

Альфред был доволен. Вообще-то, он упустил шесть кораблей, но все равно то была победа, и весть о ней подбодрит его войска, сражающиеся на севере. Один из его священников допрашивал пленных, записывая их ответы на пергаменте. Альфред и сам задал несколько вопросов, которые перевел священник, а когда выяснил все, что хотел, вернулся на корму, где я снова стоял у рулевого весла. Король поглядел на кровавую лужицу под моей правой ногой.

– Ты хорошо сражался, Утред.

– Мы сражались плохо, господин, – ответил я, и это было правдой.

Их клин держался, и если бы им не пришлось спасать корабли, они могли бы загнать нас в море. Я дрался плохо. Бывают дни, когда меч и щит не слушаются тебя, когда враг кажется быстрее, и это был один из таких дней. Я злился на себя самого.

– Ты говорил с одним из них, – обвиняющим тоном сказал Альфред. – Я тебя видел. Ты говорил с одним из язычников.

– Я говорил ему, господин, что мать его шлюха, отец жарится в аду, а дети его – помет хорька.

Он скривился. Он не был трусом, Альфред знал, что такое боевая злость, но терпеть не мог оскорблений, какие выкрикивают воины. Думаю, он хотел, чтобы война была красивой. Он поглядел с кормы «Хеахенгеля» назад, туда, где умирающее солнце окрашивало оставленную кораблем дорожку в алый цвет.

– Год службы, который ты мне обещал, скоро кончится, – сказал он.

– Верно, господин.

– Буду молиться, чтобы ты остался с нами.

– Когда придет Гутрум, он придет с флотом, за которым не будет видно моря, и наши двенадцать кораблей будут разбиты.

Я подумал, что, возможно, как раз об этом и говорил королю Леофрик – о тщетности попыток остановить вторжение с моря двенадцатью неудачно названными судами.

– Если я останусь, – продолжал я, – какая от меня будет польза, когда флот не сможет выйти в море?

– Твои слова справедливы, – согласился Альфред. Видимо, они с Леофриком спорили о чем-то другом. – Но можно сражаться и на берегу. Леофрик говорит – ты лучший воин из всех, кого он когда-либо видел.

– Значит, он не видел себя, господин.

– Приходи ко мне, когда твой год истечет, и я найду тебе занятие.

– Да, господин, – ответил я, давая понять, что прекрасно знаю, чего он хочет, но подчиняться не стану.

– Ты должен понять кое-что, Утред, – сурово проговорил Альфред, – если кто-то командует моими войсками, этот кто-то должен уметь читать и писать.

Я чуть не засмеялся.

– Чтобы он мог читать псалмы, господин? – язвительно поинтересовался я.

– Чтобы он мог читать мои приказы, – холодно ответил Альфред, – и сообщать мне новости.

– Да, господин, – отозвался я.

В прибрежных водах Гемптона зажигали сигнальные огни, поэтому мы легко нашли путь домой. Когда мы бросали якоря, ночной ветер раскачивал отражения луны и звезд в воде. На берегу нас ждали огни, костры, эль, еда и смех, но самым важным для меня было обещание Рагнара встретиться со мной завтра.

* * *

Рагнар, конечно, отчаянно рисковал, возвращаясь на Хейлинсиг. Хотя, наверное, рассудил, и рассудил правильно, что весь следующий день нам придется приходить в себя после битвы. Нужно было позаботиться о раненых, наточить оружие, поэтому ни один наш корабль не вышел на следующий день в море.

Мы с Бридой доехали верхом до Хаманфунты, рыбацкой деревушки, жители которой ловили угрей и другую рыбу и выпаривали соль. За серебряную монетку наши лошади нашли приют в конюшне, и рыбак охотно согласился доставить нас на Хейлинсиг, где теперь никто не жил, потому что всех вырезали датчане. Этот человек не захотел нас ждать: он слишком боялся наступающей ночи и привидений, которые будут стонать и причитать над островами, но обещал забрать нас поутру.

Мы с Бридой и Нихтгенгой брели по острову: мимо того места, где лежали погибшие вчера датчане, которых уже клевали чайки, мимо сожженных хижин, где люди жили трудной жизнью между морем и болотом, пока не пришли викинги. Когда зашло солнце, мы принесли на берег обожженные головешки, я высек огонь, и пламя заплясало в полумраке. Брида тронула меня за руку, указывая на «Летучего змея», входящего в залив, – темный силуэт на фоне тускнеющего неба. Последние лучи солнца окрасили море в багровый цвет и тронули позолоту на драконьих головах «Летучего змея».

Я смотрел на корабль, размышляя, какой ужас вселяет подобное зрелище в англичан. Везде, где имелся ручей, залив или устье реки, народ со страхом ожидал появления кораблей викингов. Все боялись этих чудовищ, а людей на борту боялись еще больше и молили Бога спасти от ярости северян. Мне же такой вид очень нравился. Чудесный «Летучий змей». Его весла поднимались и падали, я слышал, как они поскрипывают в обтянутых кожей уключинах, видел на носу людей в доспехах, и вот корабль ткнулся в песок, и длинные весла замерли.

Рагнар спустил с носа лесенку. На всех датских кораблях есть такой трап, чтобы сходить на берег, и Рагнар медленно спустился по ступенькам, один. Он был в полных доспехах, в шлеме, с мечом, и, едва ступив на берег, рванулся к нашему костерку, как воин, явившийся мстить. Остановившись на расстоянии длины копья от нас, он поглядел на меня черными глазницами шлема.

– Это ты убил моего отца? – спросил он хрипло.

– Клянусь жизнью, – сказал я, – клянусь Тором, – я вытянул из-под одежды молот и крепко сжал его, – клянусь своей душой, – продолжал я, – это не я.

Он сбросил шлем, шагнул вперед и обнял меня.

– Я знал, что это не ты, – проговорил он.

– Это сделал Кьяртан, – ответил я, – мы все видели.

Мы рассказали ему, как ночевали в лесу, приглядывая за угольной кучей, как оказались отрезанными от дома, как дом подожгли и убили всех.

– Если б я мог убить хоть одного из них, – сказал я, – я бы убил, но тогда сам бы погиб, а Равн всегда говорил – необходимо, чтобы выжил хоть кто-то, чтобы рассказать обо всем.

– А что говорит Кьяртан? – спросила Брида.

Рагнар уже сидел с нами у костра, и двое его воинов принесли хлеб, сушеную рыбу, сыр и эль.

– Он говорит, что к дому пришли англичане, которых вел Утред, и что он, Кьяртан, отомстил им за сожжение, – негромко ответил Рагнар.

– И ты поверил ему? – спросил я.

– Нет, – признался Рагнар. – Слишком много народу утверждало, что это сделал он сам. Но ведь он теперь ярл Кьяртан, и у него втрое больше воинов, чем у меня.

– А Тайра? – спросил я. – Что говорит она?

– Тайра? – Он недоуменно посмотрел на меня.

– Тайра уцелела, – сказал я. – Ее увез Свен.

Рагнар молча глядел на меня. До сих пор он не подозревал, что его сестра жива, и я видел, как гнев озаряет его лицо. Потом он поднял глаза к звездам и взвыл по-волчьи.

– Это правда, – тихонько сказала Брида, – твоя сестра жива.

Рагнар выхватил меч, положил на песок и прикоснулся к клинку правой рукой.

– Даже если это будет последним, что я сделаю в жизни, – поклялся он, – я все равно убью Кьяртана, убью его сына, всех его друзей. Всех!

– Я тебе помогу, – сказал я.

Он посмотрел на меня сквозь огонь.

– Я любил твоего отца, он считал меня своим сыном.

– Я буду рад твоей помощи, Утред, – серьезно проговорил Рагнар. Стер с меча песок и убрал клинок в выстланные овчиной ножны. – Пойдешь с нами сейчас?

Соблазн был велик. Я даже удивился, насколько сильным оказался этот соблазн. Я хотел уйти с Рагнаром, хотел зажить той жизнью, какую вел при его отце, но нами правит судьба. Я должен был Альфреду еще несколько недель, все прошедшие месяцы я бился плечом к плечу с Леофриком, а общий клин связывает людей так же сильно, как любовь.

– Я не могу пойти с тобой сейчас, – сказал я, мечтая сказать иное.

– Я пойду, – сказала Брида, и я почему-то не удивился.

Она терпеть не могла сидеть на берегу в Гемптоне, пока мы ходили на корабле и сражались. Она ощущала себя лишней, бесполезной, нежеланной и, думаю, сильно скучала по жизни среди датчан. Она ненавидела Уэссекс, ненавидела священников, их неприятие всякого веселья.

– Ты видела смерть моего отца, – сказал Рагнар все так же серьезно.

– Да.

– Я охотно тебя приму, – проговорил он и снова взглянул на меня.

Я покачал головой.

– Сейчас я служу Альфреду. Но к зиме я буду свободен от клятвы.

– Тогда приходи к нам зимой, и мы отправимся на Дунхолм.

– Дунхолм?

– Теперь это крепость Кьяртана. Риксиг позволяет ему там жить.

Я подумал о дунхолмской крепости на утесе, окруженной рекой, защищенной скалой, высокими стенами и сильным гарнизоном.

– А если Кьяртан пойдет в Уэссекс? – спросил я.

Рагнар покачал головой.

– Не пойдет. Он не пойдет туда, куда пойду я, поэтому мне самому придется к нему идти.

– Значит, он тебя боится?

Рагнар улыбнулся, и если бы Кьяртан видел эту улыбку, он содрогнулся бы.

– Он боится меня, – подтвердил Рагнар. – Я слышал, что он отправил в Ирландию людей, чтобы меня убить, но их корабль выбросило на берег, и их перебили скрэлинги. Поэтому он живет в страхе. Он утверждает, что не убивал моего отца, но все равно боится меня.

– Осталось еще одно, – сказал я и кивнул Бриде, которая достала кожаный мешок с золотом, серебром и каменьями. – Это принадлежало твоему отцу, Кьяртан не смог найти клад, а мы нашли и кое-что истратили, но все оставшееся – твое.

Я подтолкнул к нему мешок и тут же стал бедным.

Рагнар не раздумывая толкнул его обратно ко мне, снова сделав меня богачом.

– Мой отец тебя любил, – сказал он, – а я и без того богат.

Мы ели, пили, спали, а на заре, когда призрачный свет задрожал над камышами, «Летучий змей» ушел.

Напоследок Рагнар задал вопрос:

– Тайра жива?

– Она выжила, – сказал я, – значит должна быть жива.

Мы обнялись, датчане ушли, и я остался один.

Я рыдал по Бриде. Я чувствовал себя обиженным. Я был слишком молод и не знал, каково это – быть покинутым. Всю ночь я пытался ее отговорить, но воля ее была крепкой, как сталь Элдвульфа, и она ушла с Рагнаром в утренний туман, оставив меня в слезах. В тот миг я ненавидел трех прях, которые жестоко скрутили тонкую нить…

А потом приплыл рыбак и отвез меня домой.

* * *

Осенние ветры дули на побережье. Флот Альфреда отвели на зимнюю стоянку и вытянули лошадьми и волами на берег. Мы с Леофриком отправились в Винтанкестер, но оказалось, что Альфред сейчас в своем доме в Сиппанхамме. Привратник впустил нас в замок: то ли он меня узнал, то ли испугался Леофрика. Мы переночевали там, но замок, несмотря на отсутствие Альфреда, по-прежнему был полон монахов, поэтому следующий день мы провели в ближайшем кабаке.

– Что будешь делать теперь, Эрслинг? – спросил Леофрик. – Снова принесешь клятву Альфреду?

– Не знаю.

– Не знаю, – передразнил он. – Ты что, потерял решимость вместе со своей девчонкой?

– Я могу вернуться к датчанам, – сказал я.

– Ага, тогда у меня появится возможность тебя убить, – обрадовался он.

– Или остаться с Альфредом.

– Почему бы и нет?

– Потому что он мне не нравится.

– Он и не должен тебе нравиться. Он твой король.

– Он не мой король, – возразил я. – Я нортумбриец.

– А, так ты, Эрслинг, нортумбрийский олдермен, вот как?

Я кивнул, потребовал еще эля, разломил кусок хлеба пополам и одну половинку придвинул к Леофрику.

– Что я должен сделать, так это вернуться в Нортумбрию. Там живет человек, которого я обязан убить.

– Месть?

Я снова кивнул.

– О кровной мести я знаю лишь одно, – сказал Леофрик, – она длится всю жизнь. У тебя еще много лет впереди, чтобы его убить, но только если ты сам выживешь.

– Выживу, – легкомысленно заверил я.

– Вряд ли, если датчане захватят Уэссекс. Нет, может, ты и будешь жить, но только под их властью, при их законах, под их мечами. Если хочешь быть свободным, оставайся здесь и сражайся за Уэссекс.

– За Альфреда?

Леофрик откинулся назад, почесался, рыгнул и сделал большой глоток эля.

– Я тоже его не люблю, – признался он, – и не любил его братьев, когда они были здесь королями. Я не любил его отца, когда тот был королем, но Альфред – другое дело.

– Да ну?

Леофрик постучал по иссеченному шрамами лбу.

– Он – чертов умник, Эрслинг! У него в голове больше, чем у нас с тобой, вместе взятых. Он знает, что нужно делать, и правильно оценивает свои силы. Он умеет быть безжалостным.

– Он король, он и должен быть безжалостным.

– Безжалостный, великодушный, богобоязненный, занудный – все это и есть Альфред, – угрюмо проговорил Леофрик. – Когда он был ребенком, отец подарил ему игрушечных воинов. Ну ты знаешь, такие деревянные. Обыкновенная игрушка. Он часто их выстраивал, и все они стояли ровными рядами, и на них не было ни пылинки!

Похоже, Леофрику это казалось отвратительным, потому что он сморщился.

– Когда ему исполнилось пятнадцать, он на некоторое время спятил. Не пропускал ни одну юбку в замке, думаю, и девок тоже выстраивал, убеждаясь, что на них нет ни пылинки, прежде чем засадить им.

– Я слышал, у него есть бастард, – сказал я.

– Осферт, – подтвердил Леофрик, удивив меня своей осведомленностью, – его держат в Винбурнане. Несчастному ублюдку сейчас уже лет шесть-семь. Только тебе не полагается о нем знать.

– Тебе тоже.

– Он прижил его с моей сестрой.

Леофрик заметил мое изумление.

– В нашей семье не я один такой красавец, Эрслинг. – Он налил себе еще эля. – Эдгит служила в замке, и Альфред утверждал, будто любит ее. – Он засопел, потом пожал плечами. – Правда, он до сих пор заботится о ней. Дает деньги, посылает священников за нее молиться. Его жена все знает о бедном бастарде и не позволяет Альфреду даже близко к нему подходить.

– Ненавижу Эльсвит, – сказал я.

– Адская сучка, – радостно согласился Леофрик.

– И мне нравятся датчане, – сказал я.

– Неужели? Тогда почему ты их убиваешь?

– Мне они нравятся, – повторил я, не ответив на вопрос, – потому что не боятся жизни.

– Ты хочешь сказать, что они не христиане.

– Они не христиане, – согласился я. – А ты?

Леофрик немного подумал.

– Наверное, христианин, – сказал он нехотя, – но ты-то не христианин, верно?

Я помотал головой и показал молот Тора. Леофрик засмеялся.

– Так что же ты будешь делать, Эрслинг, когда вернешься к датчанам? Если не считать кровной мести?

То был хороший вопрос, и я задумался так крепко, как позволял выпитый эль.

– Буду служить человеку по имени Рагнар, – ответил я наконец, – как служил его отцу.

– А почему же ты ушел от его отца?

– Потому что он погиб.

Леофрик нахмурился.

– Значит, ты сможешь оставаться у них до тех пор, пока твой лорд жив, так? А без лорда ты ничто?

– Я ничто, – признал я. – Но я хочу в Нортумбрию, хочу вернуть крепость отца.

– Рагнар сделает это для тебя?

– Возможно. Его отец сделал бы.

– И если ты вернешь свою крепость, – спросил он, – ты станешь там господином? Хозяином своих земель? Или над тобой будут стоять датчане?

– Править будут датчане.

– Значит, ты готов стать рабом? «Да, господин, нет, господин, позвольте подержать вам член, пока вы на меня мочитесь, господин!»

– А что будет, если я останусь здесь? – горько спросил я.

– Ты будешь командовать людьми.

На это я засмеялся.

– У Альфреда полно лордов, которые ему служат.

Леофрик покачал головой.

– Ничего подобного. Да, у него есть несколько хороших военачальников, но ему нужны еще люди. Я говорил с ним на корабле в тот день, когда от нас ушли паршивцы датчане, убеждал послать меня на берег и дать мне людей. Он отказал. – Леофрик ударил по столу мощным кулаком. – Я его просил, и я хороший воин, но ублюдок все равно мне отказал!

Так вот о чем у них шел спор.

– Почему же он тебе отказал?

– Потому что я не умею читать, – засопел Леофрик. – И не учусь! Я как-то раз пытался, но ни черта не понял. К тому же я не лорд! Даже не тан. Я всего лишь сын раба, который умеет убивать врагов короля, но Альфреду этого мало. Он говорит, я могу помогать, – Леофрик произнес это слово так, словно оно жгло ему язык, – кому-нибудь из олдерменов, но командовать не буду, потому что не умею читать и не могу научиться.

– Я могу, – сказал я.

Или то сказал выпитый мною эль?

– Как же долго ты соображаешь, Эрслинг, – ухмыльнулся Леофрик. – Ты чертов лорд и ты умеешь читать? Точно умеешь?

– Не совсем. Немного. Только короткие слова.

– Но ты можешь научиться?

Я призадумался.

– Научиться могу.

– И у нас двенадцать кораблей, ожидающих дела, поэтому приведем их к Альфреду, скажем, что теперь ими командует лорд Задница, и он даст тебе книжку, ты прочитаешь в ней расчудесные слова, а потом мы с тобой поведем паршивцев на войну и как следует поколотим твоих любимых датчан.

Я не сказал ни «да», ни «нет». Я сам не знал, чего хочу. Меня беспокоило то, что я готов был согласиться с каждым. Когда я разговаривал с Рагнаром, мне хотелось идти с ним, теперь же меня заворожила картина, нарисованная Леофриком. Я во всем сомневался, вот почему, не сказав ни «да», ни «нет», вернулся в замок и разыскал Меревенну. Оказалось, это и впрямь та девушка, из-за которой Альфред плакал в мерсийском лагере под Снотенгахамом. Я не сомневался, чего от нее хочу, и, сделав дело, плакать не стал.

А на следующий день, по настоянию Леофрика, мы поехали в Сиппанхамм.

Глава 3

Полагаю, если сейчас вы читаете эти слова, значит вы освоили грамоту. Возможно, какой-нибудь проклятый монах или священник колотил вас по пальцам, таскал за волосы или придумывал что-нибудь похуже. Со мной, разумеется, ничего подобного не проделывали, я уже не был ребенком, зато вдоволь наслушался насмешек, сражаясь с буквами. В основном меня учил Беокка, постоянно жалуясь, что я отрываю его от основной работы – он составлял жизнеописание Свитуна.

Свитун был епископом Винтанкестерским во времена детства Альфреда, и теперь Беокка писал о жизни этого епископа. Еще один священник тут же переводил книгу на латынь (Беокка для этого недостаточно хорошо ее знал), а затем страницы отсылались в Рим, в надежде, что Свитуна признают святым. Альфред проявлял большой интерес к книге. Он то и дело заходил в комнату Беокки и спрашивал, известно ли тому, что однажды Свитун проповедовал форелям или пел псалмы перед чайками. Беокка с величайшим трепетом записывал все эти россказни, а когда Альфред уходил, нехотя возвращался к тексту, который заставлял меня разбирать.

– Читай громче, – обычно говорил он и тут же начинал возмущаться. – Нет, нет, нет! Шлюпка, там же было кораблекрушение! Это ведь жизнеописание святого Павла, Утред, апостол пережил кораблекрушение! А совсем не то, что ты прочитал!

Я посмотрел на него.

– Так здесь написано не «шлюха»?

– Нет, конечно! – сказал он, негодующе краснея. – Это слово значит… – Он замолчал, сообразив, что учит меня не значению английских слов, а только их прочтению.

– Проститутка, – завершил я. – Я знаю, что это значит. Даже знаю, сколько они берут. В кабаке Чада есть одна рыженькая, так она…

– «Шлюпка», а не «шлюха», – перебил он меня, – здесь написано «шлюпка». Читай дальше.

Это были странные недели. Я был уже воином, мужчиной, но в комнате Беокки снова становился ребенком и сражался с черными буковками, ползущими по растрескавшимся пергаментам. Я учился по жизнеописаниям святых, и в итоге Беокка не смог устоять – дал мне прочитать кое-что из составленного им лично жизнеописания Свитуна. Он ждал от меня похвал, но я только пожал плечами.

– Нельзя найти что-нибудь поинтереснее? – спросил я.

– Интереснее? – Здоровый глаз Беокки с негодованием уставился на меня.

– Что-нибудь о войне, – предложил я, – о датчанах. О щитах, мечах и копьях.

Он поморщился.

– Даже думать не хочу о подобных вещах! Есть разные стихи, – он снова поморщился, явно решив не показывать мне стихов о войне, – но это, – он постучал по пергаменту, – это же вдохновляет!

– Вдохновляет! То, как Свитун сделал целыми разбитые яйца?

– Это же святой, – укорил меня Беокка. – Женщина была старая и бедная, у нее оставались на продажу только эти яйца, а она оступилась и разбила их. Она могла бы умереть с голоду! Святой сделал яйца целыми, и, слава Господу, она продала их!

– Но почему Свитун просто не дал ей денег? – спросил я. – Не привел к себе домой и не накормил?

– Это же чудо! – настаивал Беокка. – Доказательство всемогущества Бога!

– Хотел бы я посмотреть на чудо, – сказал я, вспомнив смерть короля Эдмунда.

– В том проявляется твоя слабость, – сурово заявил Беокка. – Ты должен верить. Чудеса делают веру слишком легкой, вот почему ты никогда не должен о них просить. Гораздо лучше найти Бога через веру, а не через чудеса.

– Тогда зачем вообще нужны чудеса?

– Ох, Утред, читай дальше, – устало произнес несчастный священник, – ради бога, читай дальше.

Я читал. Но жизнь в Сиппанхамме состояла не только из чтения. Альфред не меньше двух раз в неделю выезжал на охоту, хотя это была не та охота, какую я видел на севере. Он никогда не гонялся за кабаном, предпочитая стрелять из лука по оленям. Дичь гнали на него загонщики, и, если олень долго не появлялся, Альфред начинал скучать и возвращался к своим книгам.

Мне казалось, он выезжает на охоту, потому что от короля этого ждут, а не потому, что ему самому это нравится. Я-то охоту любил. Я убивал волков, оленей, лис и кабанов и на одной из таких охот познакомился с Этельвольдом.

Этельвольд был старшим племянником Альфреда, тем мальчиком, который должен был стать королем после смерти своего отца, короля Этельреда. Теперь он, конечно, уже не был мальчиком, будучи всего на пару месяцев младше меня, и мы с ним были во многом схожи. За исключением того, что сперва отец, а затем и Альфред ограждали его от всего на свете, и он в жизни не убил ни одного человека и даже не участвовал в сражениях. Он был высоким, хорошо сложенным, сильным и диким, как необъезженный конь, с длинными темными волосами, узким лицом, как у всех в их роду, и выразительными глазами, не пропускавшими ни одной служанки. Действительно, ни одной. Он охотился со мной и Леофриком, напивался с нами, развратничал с нами, когда ему удавалось избавиться от монахов-телохранителей, и вечно жаловался на своего дядю – только мне, а не Леофрику, которого боялся.

– Он украл корону, – говорил Этельвольд об Альфреде.

– Совет старейшин тогда решил, что ты слишком молод, – заметил я.

– Но теперь-то я не так молод, а? – спросил он многозначительно. – Альфред мог бы и уступить.

Я посмаковал эту мысль вместе с элем, но ничего не ответил.

– Мне даже не дают сражаться! – горько проговорил Этельвольд. – Он говорит, я должен стать священником. Тупоголовый ублюдок!

Он выпил еще эля, потом серьезно посмотрел на меня.

– Поговори с ним, Утред.

– И что я ему скажу? Что ты не хочешь быть священником?

– Это он знает. Нет, скажи ему, что я буду сражаться с тобой и Леофриком.

Я немного подумал и отрицательно замотал головой.

– Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Почему?

– Потому что он боится: вдруг ты сделаешь себе имя.

Этельвольд хмуро поглядел на меня.

– Имя? – не понял он.

– Если ты станешь знаменитым воином, люди пойдут за тобой. Ты принц, значит и без того опасен для Альфреда, и ему не нужно, чтобы ты стал в придачу знаменитым воином, ясно?

Я знал, что прав.

– Хренов богомолец, – сказал Этельвольд.

Откинул назад длинные темные волосы и задумчиво поглядел на Энфлэд, рыжую девицу, которая сдавала комнату в кабаке и недурно за это получала.

– Какая она все-таки хорошенькая, – заметил он. – А его однажды застукали с монашкой.

– Альфреда? С монашкой?

– Так мне рассказывали. Он вечно увивался за бабами. Не мог держать штаны застегнутыми! Теперь его пасут священники. Что я должен сделать, так это перерезать поганцу глотку! – продолжал он угрюмо.

– Скажешь это кому-нибудь, кроме меня, – заметил я, – и тебя повесят.

– Я могу сбежать и уйти к датчанам.

– Можешь, – ответил я, – они тебе будут рады.

– Я смогу быть им полезен? – уточнил он, доказав, что не полный дурак.

Я кивнул.

– Ты станешь тем, кем стали Эгберт, или Бургред, или этот, новый, из Мерсии…

– Кеолвульф.

– Королем на привязи, – договорил я.

Кеолвульф, мерсийский олдермен, был объявлен королем, поскольку Бургред протирал колени в Риме. И Кеолвульф был королем не больше, чем его предшественник Бургред. Он, конечно, чеканил монеты, вершил суд, но все знали, что главные в его совете – датчане и он не смеет их злить.

– Ты этого хочешь? – спросил я. – Сбежать к датчанам и быть им полезным?

Он покачал головой.

– Нет. – Этельвольд чертил на столе узор разлитым элем. – Лучше ничего не делать, – решил он.

– Ничего?

– Если ничего не делать, – убежденно заговорил он, – тогда негодяй может умереть сам. Он же вечно болеет! Он не протянет долго, верно? А его сын еще младенец. Если он умрет, я стану королем! О благой Иисус!

Эта божба относилась к двум священникам, появившимся в кабаке. Оба входили в свиту Этельвольда, хотя скорее были тюремщиками, чем придворными, и теперь пришли за ним, чтобы отвести в постель.

Беокка не одобрял моей дружбы с принцем.

– Он бестолковое создание, – предостерегал он меня.

– Такое же, как и я. Во всяком случае, ты сам мне так говорил.

– Вот и нечего поощрять собственную бестолковость, верно? А теперь прочитай нам, как святой Свитун построил Восточные Ворота.

К Богоявлению я уже читал, как какой-нибудь бойкий двенадцатилетний мальчишка, и Беокка сказал, что для Альфреда это будет в самый раз, он же не заставит меня читать теологические тексты, а просто хочет, чтобы я понимал его приказы. Если, конечно, решит доверить мне командование – в том-то и было дело. Мы с Леофриком хотели командовать войсками, именно поэтому я мирился с уроками Беокки и проникался чудесами святого Свитуна со всеми его форелями, чайками и разбитыми яйцами. Но вот получу ли я войско – это зависело от короля, а существовало не так много войск без командиров.

Армия англосаксов делилась на две части. Первая, поменьше, состояла из людей самого короля, его вассалов, охранявших Альфреда и его семью. Больше они ничего не делали, потому что были настоящими воинами. Но их было немного, и мы с Леофриком не хотели иметь с ними ничего общего, потому что присоединиться к королевской гвардии означало оказаться в непосредственной близости от Альфреда и, следовательно, ходить в церковь.

Вторая часть армии, гораздо бо́льшая, представляла собой фирд и в свою очередь делилась по графствам. Каждое графство, в котором имелся собственный олдермен и шериф, было обязано участвовать в вербовке фирда, то есть собирать со всей округи мужчин, способных держать оружие. Таким способом можно было собрать много народу. Например, Хамптонскир запросто мог дать три тысячи вооруженных человек, а в Уэссексе было девять графств, способных выставить столько же. Но за исключением тех, кто служил непосредственно олдермену, фирд состоял в основном из фермеров. У некоторых имелись щиты; копья и топоры – в изобилии, зато мечей и доспехов почти не было. Хуже того, фирд крайне неохотно покидал границы своего графства и еще неохотнее шел куда-то в сезон полевых работ. У холма Эска, в единственной битве, выигранной англосаксами у датчан, победу одержала королевская гвардия – Альфред с братом разделили ее пополам и нанесли стремительный удар. А фирд у Эска, как обычно, выглядел грозно, но вступил в бой лишь тогда, когда настоящие воины уже сделали всю работу. Короче говоря, фирд был так же полезен, как дыра в днище судна, но Леофрик надеялся найти людей именно там.

Кроме того, были еще команды кораблей, которые теперь напивались в кабаках Гемптона, – этих людей Леофрик тоже хотел заполучить, для чего требовалось убедить Альфреда освободить Хакку от должности командира. К счастью, сам Хакка прибыл в Сиппанхамм и умолял отозвать его из флота. Он каждый день молился и говорил Альфреду, что ни за что не хочет снова увидеть море.

– У меня морская болезнь, господин.

Альфред всегда сочувствовал людям, страдающим от хворей, потому что сам часто болел. Должно быть, он знал, что Хакка не в состоянии командовать кораблями, но проблема состояла в том, что Хакку некем было заменить. В конце концов король призвал четырех епископов, двух аббатов и одного священника, чтобы посоветоваться с ними, и я узнал от Беокки, что они молятся о новом назначении.

– Сделай же что-нибудь! – рычал на меня Леофрик.

– Что, черт побери, я могу сделать?

– У тебя же есть приятели-священники! Поговори с ними. Поговори с Альфредом, Задница.

Теперь он редко называл меня так, только когда сердился.

– Альфред меня не любит, – ответил я. – Если я попрошу отдать флот нам, король отдаст его кому угодно, только не нам. Может, вообще какому-нибудь епископу!

– Проклятье!

В итоге нас спасла Энфлэд. У рыжей девицы была добрая душа, а к Леофрику она питала особенно нежные чувства. Услышав наш спор, она присела рядом, стукнула ладонью по столу, призывая замолчать, и спросила, почему мы ругаемся. Потом чихнула, потому что была простужена.

– Мне нужно, чтобы эту бесполезную Задницу, – Леофрик указал на меня большим пальцем, – назначили командовать флотом. Только он слишком молод, слишком уродлив, слишком страшен и к тому же язычник, а Альфред слушается своры священников, которые вот-вот назначат главным какого-нибудь престарелого пердуна, который не отличит корабельного носа от собственного хрена.

– Каких священников? – поинтересовалась Энфлэд.

– Епископов Скиребурнана, Винтанкестера, Винбурнана и Эксанкестера, – сказал я.

Она улыбнулась, снова чихнула, а через два дня меня позвали к Альфреду. Оказалось, что епископ Эксанкестерский охоч до рыжих.

Альфред принимал меня в большом зале – красивой постройке с резными балками и стропилами, с каменным очагом посередине. Его гвардейцы остались у двери, за которой толпились в ожидании аудиенции просители, кучка священников молилась на другом конце зала, а мы с королем стояли в стороне от прочих, у очага. Во время беседы Альфред быстро вышагивал взад-вперед. Он сказал, что подумывает назначить меня командующим флотом. Только подумывает, подчеркнул он. Господь направляет его выбор, но королю нужно поговорить со мной и узнать, согласуется ли его собственная интуиция с советом Бога. Альфред очень полагался на интуицию. Как-то раз он долго рассказывал мне о «внутреннем глазе» человека, способном привести нас к высшей мудрости. С этим я бы согласился, хотя назначение командира флота не требует высшей мудрости – нужно просто найти хорошего рубаку, желающего убивать датчан.

– Скажи, – продолжал король, – обучение грамоте укрепило твою веру?

– Да, господин, – ответил я с наигранным жаром.

– В самом деле?

В его голосе прозвучало сомнение.

– Житие святого Свитуна, – сказал я, взмахнув рукой, словно от переполняющих меня чувств, – и истории Чада!

Я умолк, словно не находя достойных слов, чтобы выразить восхищение этим поразительным человеком.

– Благословенный Чад! – Альфред был счастлив. – Ты же знаешь, что люди и скот исцелялись благодаря его праху?

– Чудо, господин.

– Приятно слышать это от тебя, Утред, – сказал Альфред, – я рад, что ты обрел веру.

– Она дарует мне величайшую радость, – ответил я с честным выражением лица.

– Только с верой в Господа мы сможем противостоять датчанам.

– Именно так, господин, – отвечал я со всем пылом, какой сумел в себе отыскать, недоумевая, почему бы ему просто не назначить меня командиром флота и не покончить с этим.

Но король погрузился в воспоминания.

– Помню, когда я впервые тебя увидел, меня потрясла сила твоей детской веры. Она вдохновила меня, Утред.

– Рад это слышать, господин.

– Но потом, – он развернулся и нахмурился, – я заметил, что вера твоя ослабла.

– Господь испытует нас.

– Да! Это так!

Альфред вдруг поморщился. Он вечно был болен. Он лишился сознания от боли в день своей свадьбы, хотя, возможно, просто пришел в ужас, поняв, на ком женится. И потом его постоянно мучили резкие приступы боли. Хотя, как он однажды сказал, переносить эти приступы было легче, чем главную болезнь – чирьи. Вот они-то и были настоящим «эндверком», такие болезненные и кровоточащие, что по временам он не мог даже сидеть. Иногда чирьи проходили, но большую часть времени король страдал от болей в животе.

– Господь испытует нас, – продолжал он, – должно быть, он тебя проверял. Мне хочется думать, что ты прошел испытание.

– Уверен, что прошел, – сказал я серьезно, мечтая завершить наконец этот нелепый разговор.

– Но я все-таки сомневаюсь, назначать ли тебя командиром, – признался он. – Ты так молод! Правда, ты доказал свое рвение, выучившись читать, и ты благородной крови. Но ты по-прежнему больше любишь кабак, чем церковь. Разве не так?

От этих слов я онемел, во всяком случае на пару мгновений. Но потом вспомнил, что твердил мне Беокка во время своих нескончаемых уроков, и, не раздумывая, даже толком не понимая, что означают эти слова, произнес:

– Пришел Сын Человеческий, ест и пьет; и…

– …и говорят: «вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам»[11], – закончил за меня Альфред. – Ты прав, Утред, верно меня укорил. Слава Господу! Христа обвиняли в том, что он проводит время в кабаках, а я и забыл. Это же Писание!

Бог мне помог, решил я. Этот человек упивался Богом, но не был глуп и снова нацелился на меня, как изготовившаяся к броску змея.

– Я слышал, ты проводишь время с моим племянником. Говорят, отвлекаешь его от уроков.

Я положил руку на сердце.

– Клянусь, господин, я не сделал ничего, только удерживал его от опрометчивых поступков.

И это была правда, почти правда. Я никогда не поощрял дикие мечты Этельвольда о том, чтобы перерезать Альфреду глотку или бежать к датчанам. Я поощрял пьянство, блуд и богохульство, но не считал это опрометчивыми поступками.

– Даю слово, господин.

Слово значило много. Все наши законы держались на слове. Жизнь, вассальная верность зависели от клятвы, и моя клятва убедила его.

– Благодарю тебя, Утред, – сказал Альфред серьезно. – Должен сказать, что, к моему изумлению, епископ Эксанкестерский видел во сне посланца Господа и тот сказал, что флотом должен командовать ты.

– Посланца Господа?

– Ангела, Утред.

– Великий Боже! – сказал я истово, думая, как развеселится Энфлэд, узнав, что теперь она еще и ангел.

– Но, – сказал Альфред и снова сморщился, словно боль пронзила его зад или живот. – Но… – продолжал он, и я понял, что это еще не конец. – Меня беспокоит, что ты нортумбриец и что твоя преданность Уэссексу исходит не от сердца.

– Но я здесь, господин.

– Однако надолго ли?

– Пока не уйдут датчане, господин.

Он не обратил внимания на мои слова.

– Мне нужны люди, связанные со мной божественным провидением! Богом, любовью, долгом, чувством и землями.

Король помолчал, подняв на меня глаза, и я понял, что главная проблема заключается в последнем слове – «земли».

– У меня есть земли в Нортумбрии, – сказал я, подумав о Беббанбурге.

– Англосаксонскими землями, которые будут принадлежать тебе, которые ты будешь защищать, за которые будешь драться.

– Благословенная мысль, – сказал я с упавшим сердцем, зная, к чему он клонит.

Только высказал он это не сразу, сначала сменил тему и заговорил, весьма рассудительно, о датской угрозе. Наши суда, сказал король, успешно отражали нападения викингов, но в этом году ожидается прибытие большого флота датчан, и, чтобы справиться с ним, двенадцати кораблей будет недостаточно.

– Я не могу потерять суда, поэтому, думаю, нам не придется сражаться на кораблях. Я ожидаю пешего вторжения язычников по Темезу, а их флот, скорее всего, придет с южного побережья. С одним нашествием я справлюсь, но не с двумя сразу, поэтому задачей флота будет преследовать корабли врага, нападать на них, отвлекать их. Заставлять глядеть в другую сторону, пока я буду уничтожать их армию.

Я сказал, что это прекрасная мысль. Так оно и было, хотя я не понял, как двенадцать кораблей могут отвлечь огромную флотилию. Но этот вопрос мог подождать до прибытия врага. Альфред вернулся к вопросу о земле – решающем факторе, от которого зависело, получу ли я флот.

– Я должен привязать тебя к себе, Утред, – честно заявил он.

– Я принесу клятву, господин.

– Конечно принесешь, – ответил он колко, – но я хочу, чтобы ты остался в Уэссексе.

– Это высокая честь, господин, – сказал я.

Что еще я мог ответить?

– Ты должен принадлежать Уэссексу, – заявил он, затем улыбнулся, словно и впрямь оказывая мне честь. – В Дефнаскире есть одна сирота, девушка, которую мне бы хотелось видеть замужем.

Я ничего не ответил. К чему протестовать, когда меч палача проделал уже половину пути?

– Ее зовут Милдрит, – говорил он, – она мне дорога. Благочестивая, скромная, верующая. Ее отец был судьей олдермена Одды, она принесет своему супругу земли, хорошие земли, и мне бы хотелось, чтобы этими хорошими землями владел хороший человек.

Я выдавил улыбку, надеясь, что она выглядит не слишком вымученной.

– Тот будет счастливчиком, господин, кто женится на девушке, которая вам дорога.

– Так иди же к ней, – приказал он, – и женись на ней, и тогда я назначу тебя командовать флотом.

– Да, господин, – ответил я.

Леофрик, ясное дело, хохотал как ненормальный.

– А он не дурак, а? – сказал он, отдышавшись. – Он делает из тебя англосакса. Что ты знаешь об этой Милтевэрт?

Милтевэрт – так называлась боль в селезенке.

– Милдрит, – сказал я. – Она богомольна.

– Понятно, что богомольна. Он не захотел бы, чтобы ты на ней женился, будь она потаскухой.

– Она сирота, – сказал я, – ей лет шестнадцать-семнадцать.

– Ого! Такая старая? Должно быть, уродливая корова! Но все равно, бедняжка, должно быть, протерла все колени, молясь об избавлении от такой Задницы, как ты. Но таков уж ее удел! Так что давай-ка женись, и отправимся убивать датчан!

Стояла зима. Рождество мы провели в Сиппанхамме, и оно было совсем не похоже на Йоль. А теперь мы двигались на юг – в мороз, дождь и ветер. С нами ехал отец Виллибальд, который по-прежнему был корабельным священником.

Я собирался добраться до Дефнаскира, совершить печальный свадебный обряд, а потом сразу вернуться в Гемптон и убедиться, что за зиму все работы на кораблях сделаны как следует. Именно зимой суда конопатят, скребут, чистят, готовят к весне. Мысль о судах заставила меня вспомнить датчан и Бриду; я гадал, где она теперь, что делает, встретимся ли мы когда-нибудь. Еще я думал о Рагнаре. Нашел ли он Тайру? Жив ли Кьяртан? Теперь они были для меня словно из другого мира, я знал, что оторвался от них и оказался вплетенным в холст благочестивой жизни Альфреда. Король пытался превратить меня в англосакса и почти преуспел. Теперь я поклялся сражаться за Уэссекс, видимо, ради этого мне придется жениться, но все равно меня не покидала давняя мечта вернуть Беббанбург.

Я любил Беббанбург и почти так же сильно полюбил Дефнаскир.

Когда Тор создавал мир из туши Имира, ему отлично удался Дефнаскир и соседнее графство, Торнсэта. То были прекрасные края: низкие холмы и быстрые ручьи, богатые поля и жирные земли, вересковые пустоши и уютные бухты. На такой земле можно жить очень неплохо, я был бы счастлив в Дефнаскире, если бы не любил сильнее Беббанбург.

Мы ехали через долину реки Уиск, мимо ухоженных полей с красноватой почвой, мимо приземистых деревенек и больших замков, пока не добрались до Эксанкестера, главного города герцогства. Его построили римляне, возвели на холме над Уиском крепость, окружив стеной из кремня, камня и кирпича, и стена эта стояла до сих пор. Когда мы приблизились к северным воротам, навстречу нам вышли стражники.

– Мы приехали к олдермену Одде, – сообщил Виллибальд.

– По какому делу?

– По королевскому, – гордо ответил Виллибальд, показывая письмо с королевской печатью.

Сомневаюсь, что стражники узнали печать, но ответ Виллибальда произвел впечатление, и нас пропустили в город, состоящий из разваливающихся римских построек, среди которых торчала рядом с замком Одды высокая деревянная церковь.

Олдермен заставил нас ждать, но наконец все-таки вышел в сопровождении сына и дюжины вассалов. Один из священников прочитал вслух письмо короля. Альфреду хотелось бы, чтобы Милдрит вышла замуж за его верного слугу, олдермена Утреда, и Одде предписывалось безотлагательно провести церемонию бракосочетания.

Одда не обрадовался этой новости. Он был пожилым, не моложе сорока, с седыми волосами и физиономией, нелепой из-за обилия бородавок. Его сын, Одда Младший, обрадовался еще меньше; услышав новость, он просто вышел из себя.

– Это не дело, отец… – начал он.

– Таково желание короля.

– Но…

– Таково желание короля!

Одда Младший умолк. Он был примерно моего возраста, приятный с виду, черноволосый, изящный, в расшитой золотой нитью черной одежде, чистенькой, как платье женщины, с золотым крестом на шее. Он угрюмо поглядел на меня: должно быть, я казался ему совершенным оборванцем. Рассмотрев меня и явно решив, что я не привлекательней мокрой дворняги, он развернулся на каблуках и выбежал из зала.

– Завтра утром, – с несчастным видом объявил Одда, – епископ вас обвенчает. Но сначала ты должен заплатить выкуп за невесту.

– Выкуп?

Альфред не упоминал ни о чем подобном, хотя, конечно, такова была традиция.

– Тридцать три шиллинга, – твердо произнес Одда, в его голосе слышалась скрытая издевка.

Тридцать три шиллинга были состоянием. Баснословным сокровищем. Цена хорошей военной лошади или корабля. Я опешил, у меня за спиной охнул Леофрик.

– Разве такова воля Альфреда? – спросил я.

– Такова моя воля, – заявил Одда, – потому что Милдрит – моя крестница.

Он больше не насмехался. Цена была велика, он сомневался, что я смогу заплатить. Если я не заплачу́, девушка мне не достанется, и, хотя этого Одда не знал, мне не достанется и флот. К тому же сумму в тридцать три шиллинга – или в триста девяносто шесть серебряных пенсов – мне придется удвоить: по традиции муж преподносил молодой жене после свадьбы сумму, равную выкупу, в знак того, что брак состоялся. Этот подарок уже не имел никакого отношения к Одде, и я сильно сомневался, захочу ли его преподнести.

Видя мои сомнения, олдермен Одда решил, что я не смогу заплатить выкуп, значит брачного договора не будет.

– Могу я познакомиться с леди? – спросил я.

– Ты познакомишься с ней на церемонии завтра утром, – твердо сказал Одда, – но только если заплатишь выкуп. В противном случае – нет.

Он расстроился, когда я раскрыл мешок и вручил ему один золотой и тридцать шесть серебряных пенни. Еще больше олдермен расстроился, увидев, что это не все мои деньги, но теперь он уже оказался в ловушке.

– Ты увидишь ее завтра в церкви.

– Почему не сейчас? – спросил я.

– Потому что она молится, – ответил олдермен и с этими словами отпустил нас.

Мы с Леофриком устроились на ночлег в таверне рядом с церковью, в которой вел службу епископ. В ту ночь я надрался, как заяц весной, и сцепился с кем-то, понятия не имею – с кем. Помню только, как Леофрик, который был не так пьян, как я, нас разнял и утихомирил моего противника. Потом я вышел во двор и выблевал весь выпитый эль, а после выпил еще. Спал я скверно и проснулся от стука дождя по крыше конюшни. Меня снова вырвало.

– Почему бы нам просто не уехать в Мерсию? – предложил я Леофрику.

Король одолжил нам лошадей, и я был не прочь их украсть.

– И что там делать?

– Найдем людей, – предложил я. – Будем драться.

– Не говори ерунды, Эрслинг. Мы хотим получить флот. А если ты не женишься на уродливой корове, я не смогу им командовать.

– Командовать им буду я.

– Но только если женишься, – заметил Леофрик. – Тогда ты будешь командовать флотом, а я буду командовать тобой.

Тут пришел отец Виллибальд, который ночевал в монастыре рядом с кабаком, и захотел убедиться, что я готов. Он встревожился, заметив мое состояние.

– Что у тебя с лицом? – спросил он.

– Какой-то негодяй ударил меня прошлым вечером, – сказал я. – Я был пьян. Он – тоже, но я был пьянее. Послушай моего совета, святой отец, никогда не дерись пьяным.

За завтраком я выпил еще эля. Виллибальд потребовал, чтобы я надел свою лучшую рубаху; нет смысла ее описывать, скажу только, что она была в пятнах и заплатах. Я бы предпочел кольчугу, но Виллибальд сказал, что эта одежда не для церкви. Полагаю, он был прав.

Я позволил ему почистить мою одежду и сам попытался отскоблить от шерстяной ткани самые большие пятна. Потом завязал волосы кожаным ремешком, привесил к поясу Вздох Змея и Осиное Жало. Виллибальд и тут встрял, сказав, что я не должен идти с оружием в святое место, но я настоял на своем. И вот, обреченный человек, я отправился в церковь вместе с Виллибальдом и Леофриком.

Дождь был такой, словно небеса решили излить на землю все свои воды. Дождь лупил по улицам, потоки бежали по канавам, сквозь соломенную крышу церкви лились целые ручьи. С востока дул пронизывающий ледяной ветер, врываясь во все щелки в стенах, пламя свечей на алтаре вздрагивало, некоторые свечи потухли. Церковь была небольшой, не больше сожженного дома Рагнара, должно быть, ее построили на римском фундаменте, потому что пол был выложен плитами, сейчас мокрыми от дождя. Епископ уже занял свое место, еще два священника суетились вокруг оплывающих на высоком алтаре свечей, и вот олдермен Одда привел мою невесту.

Она едва взглянула на меня – и разразилась слезами.

* * *

Чего я ожидал? Наверное, ожидал увидеть женщину, похожую на козу, с рябым кислым лицом, с задом, как у коровы. Ни от кого не требуется питать любви к жене, особенно при женитьбе ради земли или положения, а я женился как раз из-за земли. Она выходила замуж, потому что у нее не было выбора, и тут не о чем было особенно говорить, просто так уж устроен мир. Мне полагалось взять ее земли, править ими, чтобы они приносили доход, а Милдрит полагалось рожать мне сыновей и следить, чтобы на моем столе имелись еда и эль. В том состоит священная суть брака.

Я не хотел на ней жениться. По праву олдермена Нортумбрии я должен был жениться на дочери лорда, которая принесла бы мне больше земель, чем дюжина холмистых хайд[12] в Дефнаскире. Я мог рассчитывать взять в жены девушку, которая увеличила бы владения и мощь Беббанбурга, но за неимением такой возможности женился на девушке низкого происхождения, и отныне она будет зваться леди Милдрит. Она могла бы выказать в ответ хоть какую-то признательность, а вместо этого плакала и даже попыталась вырваться из рук олдермена Одды.

Он, кажется, ей сочувствовал, но выкуп за невесту был уплачен, и ее подвели к алтарю, а епископ, вернувшийся из Сиппанхамма с ужасным насморком, должным образом обвенчал нас.

– И да пребудет с вами благословение Отца, Сына и Святого Духа, – проговорил он и собирался добавить «аминь», но вместо этого оглушительно чихнул.

– Аминь, – завершил Виллибальд.

Больше никто ничего не сказал.

И Милдрит стала моей.

Когда мы выходили из церкви, за нами наблюдал Одда Младший. Должно быть, он думал, что я этого не заметил, но я заметил и запомнил. Я понимал, почему он так смотрит.

Дело в том – и это сильно меня удивило, – что Милдрит была хороша собой. Словом «хороша» нельзя описать ее внешность, но так трудно вспомнить лицо из далекого прошлого. Иногда, во сне, я вижу ее, и тогда она как живая, но когда просыпаюсь и пытаюсь вспомнить ее лицо, мне это не удается. Я помню, что у нее была чистая светлая кожа, нижняя губа слегка выдавалась вперед, глаза были синие-синие, а волосы золотистые, как у меня. Она была высокой, что ей не нравилось, так как она считала, что это делает ее менее женственной, а на лице ее отражалось беспокойство, словно она вечно ожидала какой-то беды. Женщин такое выражение может красить, и, признаю, я и впрямь нашел ее весьма привлекательной. И это меня удивило. Даже поразило, ведь такая женщина давно должна была бы выйти замуж. Ей почти исполнилось семнадцать, а большинство женщин в таком возрасте уже имеют трех-четырех детей или же успевают погибнуть при родах.

Но когда мы ехали в ее поместье, лежавшее на западе от устья реки Уиск, я кое-что выяснил. Она сидела в повозке, запряженной двумя волами; отец Виллибальд настоял, чтобы повозку украсили гирляндами цветов. Мы, Леофрик, Виллибальд и я, ехали рядом с повозкой, и Виллибальд задавал вопросы, на которые Милдрит с готовностью отвечала, потому что он был священником и добрым человеком.

Ее отец, рассказала она, оставил ей земли и долги, причем долги превышали стоимость земель. Леофрик хмыкнул, услышав слово «долги». Я ничего не сказал, только неотрывно смотрел вперед.

Беды начались, рассказала Милдрит, когда ее отец отделил одну десятую своих поместий в качестве эльмесэкер, то есть сделал ее церковной землей. Церковь не владела этими угодьями, но имела право на все, что они приносили, будь то зерно или скот. Отец подарил землю, пояснила Милдрит, потому что все его дети, кроме нее, умерли и он желал снискать милость Бога. Я подозревал, что он желал снискать милость Альфреда, ведь в Уэссексе любой, надеявшийся продвинуться по службе, должен был заботиться о церкви, если хотел, чтобы король заботился о нем.

А потом пришли датчане, перерезали скот, урожай пропал, и церковь привлекла ее отца к ответу за то, что он не обеспечил обещанного церковникам дохода. Как я выяснил, в Уэссексе все следуют букве закона, а поскольку все законники – священники, вплоть до самого мелкого, то церковь и есть закон. И когда отец Милдрит умер, закон постановил, что тот задолжал церкви кругленькую сумму, больше, чем смог бы заплатить. Альфред, в чьих силах было простить долг, отказался это сделать. Значит, любой, женившийся на Милдрит, женился бы на долге. Ни один человек по доброй воле не захотел взвалить на себя подобную ношу, пока нортумбрийский дурак не угодил в сеть, словно пьяница, скатившийся с горки.

Леофрик захохотал. Виллибальд забеспокоился.

– И большой долг? – спросил я.

– Две тысячи шиллингов, господин, – ответила Милдрит еле слышно.

Леофрик едва не лопнул со смеху, и мне хотелось прибить его на месте.

– И долг каждый год увеличивается? – догадался Виллибальд.

– Да, – ответила Милдрит, избегая моего взгляда.

Человек разумный выяснил бы все подробности, прежде чем жениться, но для меня женитьба была дорогой к флоту. И вот теперь у меня был флот, и был долг, и была жена, и был новый враг, Одда Младший, который явно хотел сам заполучить Милдрит, однако отец его благоразумно отказался обременять свою семью разрастающимся долгом. А еще, как я подозревал, не хотел, чтобы сын женился на девушке ниже себя по происхождению.

Есть такая штука, как иерархия. Беокка частенько рассказывал мне об иерархии на небесах, возможно, там она тоже есть, только об этом я ничего не знаю. Зато знаю, как все устроено на земле. На самом верху король, ниже – его сыновья, потом идут олдермены, благородные землевладельцы, а без земли человек не может быть благородным. Правда, я таковым был, поскольку никогда не отказывался от своих притязаний на Беббанбург. Король и его олдермены – это сила королевства, те, у кого имеются огромные земли. Они собирают большие армии, за ними следуют менее знатные люди, обычно судьи и шерифы, которые отвечают за соблюдение законности в землях лордов (хотя шериф может лишиться своего положения, если вызовет недовольство господина). Шерифы избираются из сословия танов, богатых людей, способных привести за собой войско, но не имеющих таких обширных владений, как лорды вроде Одды или моего отца. За танами следуют простолюдины, все свободные люди; но если простолюдин вдруг лишится средств к существованию, он запросто может стать рабом, а это уже самый низ навозной кучи. Рабы могут – и зачастую так и происходит – снова сделаться свободными, однако если лорд не даст им денег или земли, скоро они снова становятся рабами. Отец Милдрит был таном, Одда сделал его судьей, чтобы тот поддерживал мир и порядок на просторах южного Дефнаскира, но у этого тана было мало земли, а его дурость уменьшила даже то немногое, чем он владел. Он оставил Милдрит почти нищей, неподходящей женой для сына олдермена, хотя и вполне подходящей для нортумбрийского лорда в изгнании. На самом деле она являлась еще одной пешкой на шахматной доске Альфреда, который отдал ее мне, чтобы я остался должен церкви изрядную сумму.

«Он просто паук, – с тоской думал я, – паук в черной рясе, плетущий липкую паутину, а я-то казался себе таким умным, когда разговаривал с ним в большом зале Сиппанхамма».

Вообще-то, я мог бы открыто молиться Тору и мочиться Альфреду на алтарь, он все равно отдал бы мне флот, поскольку понимал: судам не место в грядущей войне. Но он хотел связать меня по рукам и ногам, чтобы осуществить свои отдаленные планы относительно Северной Англии. И вот я был связан, а проклятый олдермен Одда дал мне угодить в ловушку.

Мысль об олдермене из Дефнаскира побудила меня задать вопрос.

– Какой выкуп за невесту отдал тебе Одда? – спросил я Милдрит.

– Пятнадцать шиллингов, господин.

– Пятнадцать шиллингов? – пораженно переспросил я.

– Да, господин.

– Дешевый ублюдок.

– Вытряхнем остальное из его распоротого брюха, – оскалился Леофрик.

Пара синих глаз поглядела на него, потом на меня, затем снова скрылась за вуалью.

Двенадцать хайд ее земли – отныне моей – состояли из обращенных к морю холмов над рекой Уиск. Местечко называлось Окстон, что означало просто «место, где разводят волов». Это был выпас, как сказали бы датчане. Солома на крыше дома так поросла мхом и сорняками, что дом походил на холмик, и там не было большого зала, а благородному лорду необходим большой зал, чтобы устраивать пиры для своих приверженцев. Зато там имелись коровник, свинарник и достаточно земли, чтобы прокормить шестнадцать рабов и пять семей арендаторов. Все они вышли поздороваться со мной, а из дома выбежали полдюжины слуг, в основном рабы, и горячо приветствовали Милдрит: она со смерти отца жила в доме жены олдермена Одды, а ее фермами управлял некто по имени Освальд, надежный, как хорь в курятнике.

В тот вечер мы ужинали горохом, пореем, черствым хлебом и кислым элем, но это был мой первый пир в собственном доме, над которым нависла угроза долга.

На следующее утро дождь прекратился, я поднялся с Милдрит на холм и посмотрел на раскинувшееся внизу море, сверкавшее за моими землями металлическим лезвием топора.

– А куда все бегут, когда приходят датчане? – спросил я, имея в виду слуг и арендаторов.

– В холмы, господин.

– Меня зовут Утред.

– В холмы, Утред.

– Ты не станешь убегать в холмы, – сказал я твердо.

– Нет?

Она испуганно распахнула глаза.

– Ты поедешь со мной в Гемптон, мы будем жить там, пока я командую флотом.

Она кивнула, явно забеспокоившись, и тогда я раскрыл ее ладонь и высыпал на нее тридцать три шиллинга – столько монет, что все не уместились в ее руке.

– Тебе, моя жена, – сказал я.

Потому что она стала ею. Моей женой. И в тот же день мы уехали, держа путь на восток, – муж и жена.

* * *

Теперь мой рассказ ускоряет ход. Он бежит все быстрей, как река, текущая с гор, как пенящийся на скалах поток, и становится злым и яростным, даже смятенным. Потому что настал год 876-й, когда датчане предприняли грандиозную попытку лишить Англию последнего королевства, и их натиск был мощным, диким и внезапным.

Армию вел Гутрум Невезучий. Он жил все это время в Грантакастере, называя себя королем Восточной Англии. Альфред, видимо, рассудил, что, когда армия Гутрума двинется в поход, это и будет долгожданным зна́ком, но англосаксонские шпионы оплошали и не смогли предупредить короля. Вся датская армия отправилась верхом, а войск Альфреда не оказалось в нужном месте: Гутрум повел своих людей на юг в обход Темеза и в обход всего Уэссекса, чтобы захватить одну надежную крепость на южном берегу. Крепость называлась Верхам и находилась чуть западнее Гемптона, хотя между нами и крепостью простиралась широкая полоса воды, называемая Пул. Армия Гутрума осадила Верхам, захватила крепость, расправилась со всеми монахинями в Верхамском монастыре – и все это до того, как Альфред успел понять, что происходит.

Засев в крепости, Гутрум оказался под прикрытием двух рек: одной – на юге от города, другой – на севере. На востоке простирался широкий спокойный Пул, а массивная стена и ров защищали единственный подступ с запада.

Флоту там было нечего делать. Едва услышав, что датчане взяли Верхам, мы вышли в море, но не успели дойти до открытой воды, как увидели их флотилию и расстались со своими иллюзиями.

Я никогда не видел такого количества кораблей. Гутрум прошел Уэссекс с тысячей всадников, а теперь по морю прибыло остальное его войско, и за судами не видно было моря. Там собрались сотни судов. Потом говорили, что их было триста пятьдесят, хотя я думаю – меньше, но все-таки никак не меньше двух сотен. Корабль за кораблем, драконий нос за змеиной головой – весла пенили волны, делая темные воды белыми, флот шел в бой, и все, что мы могли, это ускользнуть обратно в Гемптон и молиться, чтобы датчане не вошли за нами в гемптонский канал и не перерезали нас.

Они не стали этого делать. Флот шел на встречу с Гутрумом в Верхам, и громадное датское войско собралось в Южном Уэссексе. Я вспомнил совет, который Рагнар некогда дал Гутруму. «Раздели их армию», – сказал тогда Рагнар; значит, еще одно датское войско стоит где-то на севере. И когда Альфред двинется на эту вторую армию, Гутрум выйдет из-за стен Верхама, чтобы атаковать с тыла.

– Это конец Англии, – угрюмо сказал Леофрик.

Он нечасто впадал в уныние, но в тот день был сражен.

У нас с Милдрит имелся в Гемптоне дом, у самой воды, и Леофрик часто ужинал с нами. Мы с ним продолжали выводить корабли в море, теперь уже все двенадцать, в надежде застать врасплох какие-нибудь датские корабли, но они проходили через Пул большими караванами, не меньше тридцати судов, и я не смел рисковать флотом Альфреда. В середине лета датские суда вошли в воды Гемптона, поднявшись почти до самой нашей стоянки, и мы выстроили корабли, надели доспехи, наточили оружие и стали ждать атаки. Но они хотели драться не больше, чем мы. Чтобы подойти к нам вплотную, им пришлось бы пройти канал с илистыми берегами, где могли поместиться в ряд всего два судна, поэтому они просто подразнили нас и ушли.

Гутрум ждал в Верхаме, и только позже мы узнали, чего именно он ожидал: Хальфдана с объединенным войском северян, бриттов и валлийцев. Хальфдан находился в Ирландии, мстил за смерть Ивара, а теперь готовился привести свое войско и флот в Уэльс, чтобы собрать там большую армию, перевести за Сэфернское море и напасть на Уэссекс. Но если верить Беокке, вмешался Бог. Бог или три пряхи. Судьба правит всем, и пришло известие, что Хальфдан в Ирландии умер. Теперь из трех братьев остался один только Убба, но он находился далеко на севере. Хальфдана убили ирландцы, прикончили вместе с двумя десятками его воинов в жестоком бою и таким образом спасли в тот год Уэссекс.

Но мы в Гемптоне ничего об этом не знали. Мы совершали дерзкие вылазки и ждали известий о втором ударе, который должен был обрушиться на Уэссекс, да так и не обрушился. А когда на побережье начали задувать первые осенние ветры, от Альфреда прибыл гонец: армия стояла на западе от Верхама, и король требовал меня к себе. Гонцом оказался Беокка, и я, как ни странно, ему обрадовался, хоть и разозлился, что он передал королевский приказ устно.

– Для чего тогда я учился читать, если ты не принес мне письменного приказа?

– Ты учился читать, Утред, чтобы развить свой ум, – радостно пояснил священник – и тут увидел Милдрит.

Он принялся беззвучно разевать рот, словно выброшенная на берег рыба, и наконец спросил:

– А это кто? – после чего снова онемел.

– Леди Милдрит, – представил я.

– Дражайшая госпожа! – Беокка глотнул воздух и завилял всем телом, словно щенок, желающий, чтобы его приласкали. – Я знал Утреда, – с трудом выговорил он, – когда он был еще ребенком! Совсем-совсем маленьким!

– Ну, теперь-то он большой, – сказала Милдрит.

Беокка решил, это лучшая шутка, какую он когда-либо слышал, и захихикал совсем беспардонно.

– Зачем, – удалось мне заглушить его веселье, – я потребовался Альфреду?

– Потому что Хальфдан умер, слава Богу! С севера не придет никакая армия, слава Богу! И Гутрум хочет заключить соглашение, переговоры уже начались, слава Богу и за это!

Он так улыбался, словно сам все устроил. Возможно, так и было, потому что Беокка добавил:

– Смерть Хальфдана свершилась благодаря молитвам. И сколько же мы молились, Утред! Ты сознаешь силу молитвы?

– Воистину славен Господь, – ответила Милдрит за меня.

Она и впрямь была очень религиозна, но у кого нет недостатков? Еще она была беременна, хотя этого Беокка не заметил, а я ему не сказал.

Я оставил Милдрит в Гемптоне и поехал с Беоккой к армии англосаксов. Нас сопровождали гвардейцы короля, потому что дорога проходила рядом с северным берегом Пула и до начала переговоров датские суда совершали набеги на этот берег.

– Чего нужно от меня Альфреду? – продолжал я расспрашивать Беокку.

Хоть тот и заверял, будто понятия не имеет, у него должны были иметься на этот счет хоть какие-нибудь соображения. Но священник все отрицал, и в конце концов я оставил его в покое.

Мы прибыли под стены Верхама холодным осенним вечером. Альфред молился в своей палатке, служившей заодно королевской часовней, пока олдермен Одда и Одда Младший ждали снаружи. Олдермен сдержанно кивнул мне, его сын сделал вид, будто меня не замечает. Беокка вошел в палатку и присоединился к молитве, а я присел на корточки, достал из ножен Вздох Змея и принялся точить клинок на камне, который возил с собой.

– Готовишься к битве? – кисло спросил олдермен.

Я поглядел на его сына.

– Не исключено, – потом я снова посмотрел на отца. – Вы должны моей жене деньги, восемнадцать шиллингов.

Он покраснел и ничего не ответил, но его сын схватился за меч. Я улыбнулся и встал, в руке у меня был обнаженный Вздох Змея. Олдермен Одда сердито потащил сына прочь.

– Восемнадцать шиллингов! – крикнул я им вслед, потом снова уселся и провел камнем по длинному лезвию.

Женщины. Мужчины сражаются за них, и в этом заключается еще один урок, который нужно усвоить. Ребенком я считал, что мужчины бьются за землю или власть, но они так же часто бьются и за женщин. Мы с Милдрит понравились друг другу, но было ясно, что Одда Младший ненавидит меня за то, что я на ней женился. Интересно, во что может вылиться эта ненависть.

Беокка однажды рассказал мне сказку о том, как принц из дальних земель похитил дочь короля, а король в ответ привел свою армию в страну похитителя, и тысячи великих воинов пали, пытаясь вернуть похищенную. Тысячи! И все из-за одной женщины. Кстати, спор, о котором шла речь в начале моего повествования – соперничество между королем Осбертом из Нортумбрии и Эллой, пожелавшим стать королем, – тоже начался из-за того, что Элла украл жену Осберта. Я слышал, как женщины жалуются, будто у них мало силы, будто мужчины правят миром, – да, это так, зато у женщины есть сила, способная отправить мужчину сначала в бой, а затем в могилу.

Я размышлял обо всем этом, когда Альфред окликнул меня из палатки. У короля был блаженный вид, как всегда после молитвы, но шагал он несколько скованно – наверное, снова беспокоили чирьи. Ему все еще явно было не по себе, когда тем же вечером мы собрались за ужином. Подали невообразимую овсянку, какую я посовестился бы предлагать и свиньям, но сыра и хлеба оказалось вдоволь, так что я не остался голодным. Я заметил, что Альфред держится со мной холодно и едва замечает мое присутствие, и списал такое поведение на то, что флот не одержал за все лето ни одной победы. Но Альфред все-таки меня пригласил, и я недоумевал – зачем, если он собирается меня не замечать.

Однако на следующее утро, после молитвы, он меня позвал. Мы прогуливались рядом с королевской палаткой, над которой в лучах осеннего солнца развевалось знамя с драконом.

– Флот, – сказал Альфред, хмурясь. – Он может перекрыть датчанам выход из Пула?

– Нет, господин.

– Нет? – резко переспросил он. – Почему нет?

– Потому что у нас двенадцать кораблей, а у них больше двух сотен, господин. Мы могли бы уничтожить несколько датских судов, но в итоге они все равно нас потопят, и у вас не станет флота, тогда как у них по-прежнему будет больше двухсот кораблей.

Мне показалось, что Альфред и сам это знает, но ему все равно не понравился ответ. Он сморщился и молча сделал еще несколько шагов.

– Я рад, что ты женился, – отрывисто сказал он.

– На долге, – колко отозвался я.

Королю не понравился мой тон, но он меня не одернул.

– Долг этот, Утред, – укоризненно проговорил он, – долг церкви, и ты должен с благодарностью его принимать. Кроме того, ты молод, у тебя будет время выплатить все. Господь, не забывай, любит тех, кто с радостью дает.

Это было одно из любимых высказываний короля, после я слышал его тысячи раз. Альфред развернулся на каблуках и обернулся.

– Я жду тебя на переговорах. – И, не объясняя, для чего именно он меня ждет, не дав ответить, король ушел.

С Гутрумом шли переговоры. На полпути между лагерем Альфреда и западной стеной Верхама натянули полог, и под этим навесом выковывались условия перемирия. Альфред предпочел бы атаковать Верхам, но подступ к крепости был узким, стена высокой и очень крепкой, а датчан собралось бесчисленное множество. Решись король на такой рискованный шаг, датчане выиграли бы битву, и Альфред оставил мысль о нападении.

Что касается датчан, они оказались в ловушке. Они полагались на Хальфдана, который должен был ударить в тыл Альфреду, но Хальфдан погиб в Ирландии, а конных воинов Гутрума явилось слишком много, чтобы они могли уйти на кораблях. Их было столько же, сколько моряков, а если бы они попытались пройти по суше, им пришлось бы драться с Альфредом на узкой полоске земли между двумя реками, что означало бы огромные потери. Я помнил слова Равна о том, что датчанам нельзя терять много воинов, потому что они не смогут быстро заменить погибших. Конечно, Гутрум мог бы остаться там, где находился, но тогда Альфред, разумеется, осадил бы крепость: он уже распорядился опустошить все амбары, погреба и овины вокруг Пула. Грядущая зима погубила бы датчан.

Получалось, что обе стороны хотят мира. Альфред с Гутрумом уже давно обсуждали условия, а я приехал как раз к концу переговоров. Погода была уже не та, чтобы датский флот решился на длительное путешествие в обход южного побережья Уэссекса, поэтому Альфред разрешил Гутруму зимовать в Верхаме. Он также согласился поставлять датчанам провиант при условии, что они не станут совершать набегов, и согласился дать им серебра, зная, как падки датчане на серебро. Они, со своей стороны, обещали, что будут мирно зимовать в Верхаме, а весной тихо уйдут: корабли их вернутся в Восточную Англию, а конники пройдут через Уэссекс в сопровождении наших воинов, которые доведут их до самой Мерсии.

Ни одна из сторон не верила обещаниям другой, поэтому требовались гарантии: от каждой стороны нужны были заложники, причем высокого звания, иначе жизнь их ничего не будет стоить. К Альфреду привели дюжину незнакомых мне датских ярлов и столько же знатных англичан доставили к Гутруму.

Вот для чего меня позвали. Вот почему Альфред держался со мной так отчужденно: он с самого начала знал, что одним из заложников буду я. В тот год пользы от меня было немного, потому что флот не играл никакой роли в войне, но титул остался при мне, потому я и попал в число избранных. Я был олдерменом Утредом, славным только своей знатностью, и видел, как широко улыбался Одда Младший, когда мое имя назвали в числе заложников.

Гутрум с Альфредом принесли клятвы. Альфред настоял, чтобы датский вождь произносил клятву, положив правую руку на священные реликвии, которые Альфред постоянно возил с собой: перо голубя, выпущенного из ковчега Ноем, перчатку святого Седда и, самое главное, кольцо с ноги Марии Магдалины. Священное кольцо, как называл его Альфред. Озадаченный датчанин положил руку на кусочек золота и поклялся, что сдержит обещания, а потом потребовал, чтобы Альфред держал руку на кости в волосах Гутрума, и король англосаксов поклялся мертвой матерью вождя датчан, что сдержит слово. Лишь когда были произнесены клятвы, освященные золотом святой и костью матери, произошел обмен заложниками. Только тут Гутрум, должно быть, меня узнал, потому что окинул пристальным взглядом, а затем нас с церемониями доставили в Верхам.

Где меня приветствовал ярл Рагнар, сын Рагнара.

* * *

Это была радостная встреча. Мы с Рагнаром обнялись, как братья, – да я и считал его братом. Он хлопал меня по спине, наливал эль и рассказывал новости. Кьяртан и Свен все еще живы и по-прежнему в Дунхолме. Рагнар вызвал его на официальный разговор, куда обеим сторонам запрещалось приносить оружие, Кьяртан поклялся, что не повинен в сожжении дома, и заявил, что понятия не имеет, что случилось с Тайрой.

– Негодяй лгал, – сказал Рагнар, – я знаю, что лгал. А он знает, что умрет.

– Но не сейчас?

– А как я могу взять Дунхолм?

Брида тоже была здесь, она делила с Рагнаром постель и приветливо меня встретила, но не так радостно, как Нихтгенга, который скакал вокруг, вылизывая мне лицо. Брида удивилась, когда узнала, что я скоро стану отцом.

– Но это пойдет тебе на пользу, – заметила она.

– На пользу? Это почему?

– Потому что тогда ты станешь настоящим мужчиной.

Я думал, что и без того мужчина, хотя одного мне все-таки не хватало. Я никому в этом не признавался, ни Милдрит, ни Леофрику, ни Рагнару с Бридой. Я дрался с датчанами, видел, как горят корабли и тонут люди, но ни разу не сражался в большом клине. Я дрался только в маленьких, команда одного корабля на команду другого, но никогда еще не стоял на большом поле, не видел, как знамена врага закрывают солнце, не ощущал страха, который возникает, когда сотни или даже тысячи людей готовятся сойтись в кровавой схватке. Я был под Эофервиком и у холма Эска, видел, как сталкиваются два клина, но не сражался в переднем ряду. Я участвовал в битвах, но все они были маленькими, а маленькие битвы заканчиваются быстро. Я никогда не принимал участия в длительном кровопролитии, в том ужасном сражении, когда тобой овладевают усталость и жажда, а враги, хоть ты и перебил их уже немало, продолжают наступать. Только когда я испытаю все это, думал я, тогда и смогу назвать себя настоящим мужчиной.

Я скучал по Милдрит, и это меня удивляло. Еще я скучал по Леофрику, хотя и был несказанно рад обществу Рагнара.

Жизнь заложника оказалась легкой. Мы жили в Верхаме, сытно ели, глядя, как убывают серые зимние дни. Одним из заложников был кузен Альфреда, священник по имени Вэлла; он боялся и иногда плакал, но остальные были вполне довольны. Хакка, который когда-то командовал флотом, тоже оказался среди заложников, единственный, кого я знал. Но я проводил время с Рагнаром и его воинами, которые приняли меня за своего и даже снова пытались сделать из меня датчанина.

– У меня есть жена, – говорил я им.

– Так привози ее! – сказал Рагнар. – У нас вечно не хватает женщин.

Но я уже успел стать англичанином. Я не испытывал ненависти к датчанам; вообще-то, я предпочитал их общество обществу других заложников, но я был англичанином. Путь завершился. Беббанбург по-прежнему казался мне заманчивой целью, но, если я буду хранить верность Альфреду, я вряд ли снова увижу родные места. Альфред не сумел меня изменить, зато сумели Леофрик и Милдрит, или же трем пряхам наскучило меня дразнить.

Рагнар меня понял.

– Но если будет мир, – сказал он, – ты поможешь мне с Кьяртаном?

– Если? – повторил я.

Он пожал плечами.

– Гутрум по-прежнему хочет получить Уэссекс. Все мы хотим.

– Если будет мир, – пообещал я, – я приеду на север.

Но я сомневался, что настанет мир. Весной Гутрум уйдет из Уэссекса, заложников освободят – и что тогда? Датская армия по-прежнему существует, Убба еще жив, значит наступление на Уэссекс начнется снова.

Должно быть, Гутрум рассуждал точно так же: он расспрашивал всех заложников, пытаясь выяснить, насколько силен Альфред.

– У него огромные силы, – сказал я, – ты можешь перебить целую армию, но на ее место явится новая.

Конечно, то была чепуха, но чего еще он ожидал от меня услышать?

Сомневаюсь, что я убедил Гутрума, зато Вэлла, священник и кузен Альфреда, посеял в нем страх перед Богом. Гутрум часами беседовал с Вэллой, я частенько переводил их разговор – ярл спрашивал не о войсках и не о кораблях, а о Боге. Кто такой христианский Бог? Что Он дает? Гутрума зачаровала история о распятии; похоже, если бы хватило времени, Вэлла убедил бы его креститься. Вэлла, конечно, мечтал об этом и убеждал меня молиться за обращение Гутрума.

– Уже скоро, Утред, – взволнованно говорил он, – а когда он примет крещение, настанет мир!

Вот о чем мечтают священники. Я же мечтал о Милдрит и ребенке, которого она носила. Рагнар мечтал о мести. А Гутрум?

Несмотря на свой интерес к христианству, Гутрум мечтал лишь об одном.

Он мечтал о войне.

Часть третья