Тут можно выдвинуть две противоположные версии: одна – о «медвежьей услуге» со стороны Львова, который ни о чем таком не помышлял; другая – о том, что самому Львову было чего опасаться, особенно если Тарасов останется в губной избе и у него развяжется язык. Вторая выглядит более убедительной. А почему нет?
Через пять месяцев, в марте 1631 года, боярин Плясов отправился выпить пива к одному из воронежских священников. Во дворе у священника Плясов внезапно узнал одного из ограбивших его бандитов. Звали его Антон Рогач. Но почему-то священник остановил гостя, а потом вместе со своим зятем и наемным рабочим убеждали Плясова не сообщать о разбойнике властям. И мало того – хозяин-священник, гостеприимно пригласивший его попить пивка, так запугал Плясова, что тот вынужден был отдать ему 20 рублей, которые у него были при себе.
Это был уже второй грабеж, и помещик тут же пошел жаловаться. В результате зятя задержали, самого священника отпустили на поруки, а бандит Рогач скрылся.
Воевода нередко выступал в роли прокурора, осуществляющего надзор за следствием
Непонятно было, что делать дальше, и местные дознаватели ждали приказа из Москвы. В июле 1631 года была получена грамота, в которой предписывалось вызвать на допрос и пытать тех, кто уже был задержан ранее. Вызвали Чистяка по прозвищу Неделя. Он признался в преступлении и сообщил, что украденный мед они отвезли атаману Кодулину. Задержали Кодулина и посадили в тюрьму, но тому удалось сбежать при помощи стражников, среди которых были атаман И. Борода и его люди. В дальнейшем Кодулина так и не нашли, а его имущество конфисковали и продали, пополнив казну.
Вскоре поймали Антона Рогача, за которого так ратовал воронежский священник, пренебрегший гостеприимством. Но и Рогачу удалось сбежать. Еще одним виновником ограбления был назван атаман Тимофей Лебедянец, находившийся до этого на поруках. Священника, его зятя, их работника оштрафовали, у других конфисковали имущество.
Простой сыщик Тарарыков
Осенью 1632 года губной староста Неустрой Григорьевич Тарарыков занимался распродажей имущества преступников, арестованных по делу Плясова. Но недолго он этим занимался. Вскоре он был убит.
В 1635 году назначили нового губного старосту – Б.И. Кречкова. В тюрьме к тому времени уже никого не было. А боярин Плясов, возмущенный тем, что его дело не сдвигается с мертвой точки, отправился в Разбойный приказ Москвы. Там его настойчивость привела к тому, что был написан указ о взятии с преступников оставшихся денег для компенсации убытков и продаже опечатанного имущества. В 1636 году дело было закрыто.
В результате на свободе остались и Тимофей Лебедянец, и Чистяк-Неделя, а К. Саранчу побили кнутом и отпустили на поруки. Всех остальных тоже отпустили на поруки, взяв с них штраф.
Остались вопросы: кто убил атамана Тарасова и кто убил губного старосту Тарарыкова? Похоже, под спудом времен ответа на них получить не удастся. Впрочем, нет. Убийство губного старосты – это все-таки дело крупное.
Воронежский этнограф и учитель-историк Наталия Дейнека в своем труде «История воронежского села Чертовицкое» приоткрывает завесу тайны. Судя по ее исследованию, Неустрой Григорьевич Тарарыков был одним из первых помещиков села Чертовицкого и подьячим Поместного приказа. Это был грамотный дворовый сын боярский с окладом 400 четвертей, поместьем 186 четвертей, денежным окладом из чети – 15 рублей. Ему принадлежали 20 четвертей земли села Чертовицкого, 50 четвертей деревни Пекшевой, 50 четвертей деревни Глушицы.
У Тарарыкова и его супруги Авдотьи было двое детей – Иван и Анна. Возможно, их было больше, но известно по документам об этих двоих. Еще известно, что у Тарарыкова был родной брат Василий Григорьевич, тоже помещик.
Когда Тарарыков стал губным старостой Воронежа, он построил новую тюрьму, губную избу, сторожевой дом, острог, забор, и на все это ушло три месяца.
Без трудностей не обошлось – посадские во главе с атаманами и казаками отказывались возить лес для тюрьмы. Они раскидали бревна по улицам и заявились к Тарарыкову. Тот смог угомонить их, но на всякий случай накатал отчет о том, что «…за атаманами и казаками – села и деревни со крестьянами многими». Это был сигнал о том, что крестьяне встанут на сторону атаманов и казаков, а не органов правосудия. Гуляй поле! Скорее всего, он внутренне послал этот сигнал самому себе – «Держи ухо востро, Неустрой! Здесь, если что, нож в спину воткнут».
Людей тоже понять можно: кому охота строить себе же острог? Это же все равно что намыливать веревку. А еще и губная изба строится, где тебя будут за руки подвешивать. Дальше – больше. Еду заключенным доставляли их же родственники. А у кого из заключенных нет родных, тех выпускали в город милостыню просить. Ну не абсурд?
Занимаясь делом ограбления Плясова, Тарарыков действовал в соответствии со статьей 18‑й Уставной книги Разбойного приказа. То есть вначале проводил так называемый «лихованный обыск» – на деле это был опрос местных жителей. Так были вызваны и допрошены 63 атамана, 170 крестьян и 2 священника.
Разбойный приказ не собирался игнорировать происшествие с атаманом Тарасовым. Тарарыкову было велено найти убийц и доложить в Разбойный приказ, а с поручителей Тарасова (то есть с его заступника Львова?) взять штраф. Поскольку виновность Тарасова априори не вызывала сомнения, его имущество было приказано продать.
Допрос в Средневековой Руси
И вот через три года, в сентябре 1632 года, Тарарыков продавал имущество виновных. Покупателями были в основном атаманы и торговцы. Плясову полагалась компенсация за ущерб и потерянное имущество. И тут можно догадаться, что Тарарыков любил действовать в соответствии с порядком, но его помощники, судя по некоторым материалам, брали взятки, а за ними стояла преступная группа, куда входили и атаманы, и воеводы, и даже священники.
Глава ХХI Соборного уложения 1649 года трактует такое понятие, как «обыск» (ст. 29, 35, 36) или «большой повальный обыск» (ст. 35). Причем до введения этого уложения существовал обыск розыска, то есть – розыск разбойников определенной округи всей земщиной, и обыск суда – допрос жителей об известных им фактах. В 1649 году произошло соединение этих действий. А предполагаемая территория обыска была 15—20 верст.
Обычно такие действия предпринимались, если преступник пойман, но не сознается. Если он был пойман во время совершения преступления, то пытки к нему применялись с целью узнать, не совершал ли он до этого других правонарушений.
Итак, в 1627—1632 годах Н.Г. Тарарыков был воронежским губным старостой, и его «главной задачей был розыск и наказание разбойников, убийц, татей – «ведомых лихих людей», то есть наиболее опасных уголовных преступников».
Однако в 1632 году при исполнении обязанностей Тарарыков был убит в селе Глушицы. И его убийцами оказались воронежские бояре И. Соболев и А. Иевлев. Ни о какой мести речи не шло. Судя по всему, это было ограбление. Но почему бояре позарились на одежду седока и оснастку коня? Не мелковато ли для бояр? Или все-таки при Тарарыкове были деньги, вырученные при продаже имущества преступников по делу Плясова? Мы ведь помним, что весь сентябрь 1632 года он занимался реализацией конфиската.
Удивительно выглядит челобитная сына старосты, Ивана Неустроевича Тарарыкова, поданная в начале 1639 года: «под отцом убили: конь рыж – цена 15 руб., да с коня сняли седло и узду – полтретья рубли, да с отца сняли зипун сукно костряж – 4 руб., кафтан комчат двоеличен – 7 руб., да саблю булатною оправною – 12 руб., да шапку – 2 руб.».
Не цинично ли, что сын, потерявший отца, человека в городе уважаемого, требует возмещения ущерба за седло, уздечку и шапку убитого? Впрочем, с момента убийства прошло уже семь лет, и скорбь, очевидно, закончилась.
Да и 2 рубля за шапку в те времена были большими деньгами, если учесть, что денежный оклад Ивана Неустроевича, проживавшего в отцовском поместье, был 8 рублей. Младший Тарарыков имел и земельный оклад 250 четвертей.
Вдова губного старосты Авдотья Тарарыкова горевала три года, а в 1635 году вышла замуж за Трофима Ивановича Михнева, сделавшего хорошую карьеру при дворе: он одним из первых получил чин выборного дворянина. В приданое от жены он получил поместье в селе Чертовицком, а в 1651 году ему досталось и поместье его падчерицы Анны (очевидно, умершей) в селе Глушицы и деревне Пекшево.
Обычная, в общем, история. Только вот что стало с «детьми боярскими И. Соболевым, А. Иевлевым», совершившими убийство местного следователя, неизвестно.
Стольничий разбойничий
Если крестьян, собиравшихся в банды, хотя бы можно было понять, ибо голод не тетка – пирожка не подсунет, то весьма необычным оказались банды грабителей, состоявшие из бояр. Самой известной считается шайка московских придворных во главе со стольником Прохором Кропотовым.
Днем эти вполне пристойные, уважаемые люди прислуживали во дворце, они носили придворное платье, охраняли царя и его семью, сопровождали их в загородных походах, а ночью нападали на подмосковные села, грабили, насиловали и убивали.
Это была уже последняя четверть XVII века, эпоха Алексея Михайловича Тишайшего. Служили Прохор и его сообщники, конечно же, во дворце, построенном к 1671 году в Коломенском. В те времена этот район, сегодня один из центральных в Москве, был окружен селами и полями. Царь по окончании войны с Речью Посполитой решил устроить Государев двор на новом месте и выбрал для этого живописное Коломенское.
Прохор Васильевич Кропотов и его банда, в которую входили правая рука главаря Мещерский, стольник царицы Д.Б. Зубов, Л.В. Кропотов, С.И. Кропотов, И.Б. Зубов, стряпчие Т. Киселев и Г. Бехметьев, стольники Лаврентьев и Васильев, боярин С. Писарев, стряпчий Абросимов и еще полтора десятка московских чиновников, нападали на подмосковные села, жгли избы, убивали хозяев. На их счету оказались десятки жертв, а позднее следствие установило и другие насильственные преступления, не имевшие никакого рационального объяснения: бандиты не гнушались «блудным насилием» «над бояронами и над девицами».