3. Властелин Севера / 4. Песнь меча (сборник) — страница 8 из 10

Город

Глава 1

В Винтанкестере мы договорились, что Этельред спустится вниз по реке к Коккхэму и приведет гвардию Альфреда, собственных воинов и всех людей, каких сможет собрать в своих обширных владениях в Южной Мерсии. Как только он появится, мы двинемся на Лунден с его войском, беррокскирским фирдом и моими гвардейцами. Альфред торопил нас, и Этельред пообещал, что будет готов через две недели.

Однако прошел целый месяц, а Этельред так и не явился.

Первые птенцы этого года пробовали крылья среди деревьев, на которых еще не полностью распустились листья. Груши стояли в белом цвету, и трясогузки, свившие гнезда под свесом нашей тростниковой крыши, сновали туда-сюда. Я наблюдал, как кукушка пристально смотрит на эти гнезда, собираясь оставить свое яйцо среди кладки трясогузок. Кукушка еще не начала куковать, но скоро это случится, а Альфред хотел, чтобы к тому времени Лунден был взят.

Я ждал.

Мне было скучно, как и моим воинам, которые приготовились к войне и хандрили от мира. Их было пятьдесят шесть – немного, едва хватило бы на команду корабля, но люди стоили дорого, а в те дни я копил серебро.

Пятеро из этих человек были юнцами, никогда еще не сталкивавшимися с крайним испытанием – битвой, где следовало стоять в «стене щитов». Поэтому, пока мы ждали Этельреда, я день за днем нещадно муштровал этих пятерых. Одним из них был Осферт, незаконнорожденный сын Альфреда.

– От него никакой пользы, – все время повторял мне Финан.

– Дай ему время, – неизменно отвечал я.

– Дай ему датский клинок, – злобно проговорил Финан, – и молись, чтобы клинок этот вспорол его монашеское брюхо.

Он сплюнул.

– Я думал, король хочет, чтобы ты вернул его в Винтанкестер.

– Хочет.

– Так почему бы тебе не отослать его обратно? Для нас от него никакого толку!

– Альфред слишком занят другими вещами и не вспомнит об Осферте, – ответил я.

Но это было не так. У Альфреда был самый методичный ум, и он не забыл, что Осферта нет в Винтанкестере, не забыл и том, что я ослушался его и не отослал юношу обратно – учиться.

– Почему бы не отослать его назад? – настаивал Финан.

– Потому что я любил его дядю, – ответил я.

И это была правда. Я любил Леофрика и ради него собирался быть добрым к его племяннику.

– Или ты просто пытаешься досадить королю, господин?

Финан ухмыльнулся и пошел прочь, не дожидаясь ответа.

– Зацепи и потяни, ты, ублюдок! – закричал он на Осферта. – Зацепи и потяни!

Осферт повернулся, чтобы посмотреть на Финана, и тут же получил удар по голове дубовой дубиной, которой орудовал Клапа. Если бы то была не дубина, а топор, он был расколол шлем Осферта и глубоко вонзился в череп. А так удар только ошеломил юношу, и тот упал на колени.

– Вставай, слабак! – зарычал Финан. – Вставай, зацепи и потяни!

Осферт попытался встать. Под козырьком помятого шлема, который я ему дал, его бледное лицо выглядело несчастным. Он ухитрился встать, но тут же покачнулся и снова осел на колени.

– Дай мне сюда, – сказал Финан и выхватил из слабых рук Осферта топор. – А теперь смотри! Это же так просто! Моя жена смогла бы это сделать!

Пятеро новичков стояли лицом к лицу с пятью моими опытными воинами. Новичкам дали топоры, настоящее оружие, и велели сломать «стену щитов», выстроившуюся напротив них. То была маленькая «стена», всего пять сомкнутых внахлест щитов; ее защищали деревянными дубинками, и Клапа ухмыльнулся, когда к ним приблизился Финан.

– Вот что ты должен сделать, – говорил Финан Осферту. – Взять топор и вскинуть его выше щита вражеского ублюдка. Это что, так трудно? Зацепи щит, потяни его вниз и дай своему соседу убить эрслинга, который стоит за щитом! Мы проделаем это медленно, Клапа, чтобы показать, как все происходит… И перестань ухмыляться!

Они проделали все смехотворно медленно – зацепили и потянули; топор осторожно поднялся над головой, чтобы зацепиться за щит Клапы, а потом Клапа позволил Финану потянуть за верхнюю кромку, чтобы наклонить щит к себе.

– Вот, – открыв Клапу для удара, Финан повернулся к Осферту, – вот как ты ломаешь «стену щитов»! А теперь давай по-настоящему, Клапа.

Клапа снова ухмыльнулся, радуясь шансу садануть Финана дубинкой. Финан сделал шаг назад, облизнул губы и быстро проделал прием. Он взмахнул топором именно так, как только что показывал, но Клапа поднял верх щита, чтобы принять топор на его деревянную поверхность, – и одновременно неистово пихнул дубинкой из-под нижнего края, целя Финану в пах.

Я всегда наслаждался, глядя, как сражается ирландец. Он управлялся с оружием быстрее всех известных мне людей, а я повидал их немало. Я думал, что выпад Клапы согнет Финана пополам и швырнет на траву корчиться от боли, но Финан просто шагнул назад, левой рукой схватил нижнюю кромку щита и рванул его вверх, попав Клапе в лицо верхней, окованной железом кромкой. Клапа отшатнулся, из его носа текла кровь; а тем временем топор в руке Финана устремился вниз со скоростью атакующей змеи и зацепил Клапу за лодыжку. Финан потянул, и Клапа упал на спину.

Вот теперь ухмылялся ирландец.

– Это не прием «зацепи и потяни», – сказал он Осферту, – но срабатывает точно так же.

– Он бы не сработал, если бы ты держал щит, – пожаловался Клапа.

– Эта щель на твоем лице, Клапа, – сказал Финан, – та, что открывается и закрывается. Ну, та уродливая щель, в которую ты пихаешь еду. Держи-ка ее закрытой.

Он швырнул топор Осферту, тот попытался поймать оружие за топорище, но промахнулся, и топор плюхнулся в лужу.

* * *

Весна становилась дождливой. Дождь лил сплошным потоком, река разлилась, повсюду была грязь. Одежда и обувь гнили. Немного зерна, оставшегося в амбаре, пустило ростки, и я посылал своих людей на охоту или на рыбалку, чтобы они добывали еду.

Начал телиться скот, окровавленные телята выскальзывали в мокрый мир.

Каждый день я ожидал, что Альфред явится, чтобы посмотреть, как идут дела в Коккхэме, но в те дождливые дни он оставался в Винтанкестере. Зато он прислал гонца, бледного священника, который привез письмо, зашитое в промасленную сумку из кожи ягненка.

– Если ты не умеешь читать, господин, – нерешительно предложил священник, когда я открыл сумку, – может, мне…

– Я умею читать! – прорычал я.

Я не солгал. Этим подвигом я не гордился, потому что только священникам и монахам по-настоящему требовалось уметь читать, но отец Беокка вбил в меня буквы, когда я был мальчиком, и его урок оказался полезным. Альфред издал указ, что все знатные люди его королевства должны уметь читать – не только для того, чтобы кое-как продираться через священные книги, которые король настойчиво посылал им в подарок, но и для того, чтобы они могли прочесть его депеши.

Я подумал, что в письме найду новости об Этельреде – может, объяснение, почему он так долго не приводит своих людей в Коккхэм. Но вместо этого там был приказ взять одного священника на каждые тридцать человек, с которыми я двинусь на Лунден.

– Что я должен сделать?! – спросил я вслух.

– Король беспокоится о людских душах, господин, – сказал священник-гонец.

– Поэтому он хочет, чтобы я взял с собой бесполезные рты? Скажи ему, чтобы он прислал мне зерна, и я возьму несколько проклятых церковников!

Я снова посмотрел в письмо – оно было написано одним из королевских чиновников, но внизу отчетливым почерком Альфреда была начертана единственная строка: «Где Осферт? Он должен вернуться сегодня. Отошли его с отцом Кутбертом».

– Ты отец Кутберт? – спросил я нервничающего священника.

– Да, господин.

– Что ж, ты не можешь отвезти Осферта обратно, – сказал я. – Он болен.

– Болен?

– Болен, как пес, – подтвердил я, – и, вероятно, умрет.

– Но мне показалось, что я его видел!

Отец Кутберт показал на открытые ворота, за которыми Финан пытался добиться от Осферта хоть какого-то умения и энтузиазма.

– Посмотри, вон там! – сказал священник, пытаясь мне помочь.

– Скорее всего, он умрет, – проговорил я медленно и свирепо.

Отец Кутберт снова повернулся ко мне, хотел заговорить, но перехватил мой взгляд – и голос его пресекся.

– Финан! – закричал я и подождал, пока ирландец войдет в дом с обнаженным мечом в руке. – Как ты думаешь, сколько протянет юный Осферт?

– Ему повезет, если он проживет хотя бы один день, – ответил Финан, подумав, что я спрашиваю – сколько Осферт протянет в битве.

– Видишь? – обратился я к отцу Кутберту. – Он болен. Он умрет. Поэтому скажи королю, что я скорблю вместе с ним. И еще скажи королю, что чем дольше будет медлить мой кузен, тем сильнее будут становиться наши враги в Лундене.

– Это все из-за погоды, господин, – ответил отец Кутберт. – Господин Этельред не смог найти достаточно припасов…

– Скажи ему, что в Лундене есть еда!

Но я знал, что трачу слова впустую.

* * *

В середине апреля Этельред наконец-то явился, и наши объединенные силы составляли теперь почти восемьсот человек. И лишь четыреста из них, даже меньше, были настоящими воинами. Остальных набрали из фирда Беррокскира или вызвали из земель Южной Мерсии, которые Этельред унаследовал от отца – брата моей матери. Люди фирда были фермерами и явились с топорами и охотничьими луками. Несколько человек имели мечи и копья, еще меньше носили доспехи не только из кожи. У остальных же не было ничего, кроме заточенных мотыг. Мотыга может стать страшным оружием в уличной драке, но вряд ли она подходит, чтобы уложить викинга в кольчуге, вооруженного топором, коротким и длинным мечами и прикрывающегося щитом.

Больше всего пользы будет от воинов моего отряда, от такого же числа воинов личного отряда Этельреда и от трехсот гвардейцев Альфреда, которых возглавлял зловещий Стеапа с угрюмым лицом. Вот эти опытные люди будут сражаться по-настоящему, в то время как остальные явились только для того, чтобы наше войско выглядело большим и угрожающим.

Однако, по правде сказать, Зигфрид и Эрик точно знали, какие мы «угрожающие». Всю зиму и раннюю весну путники поднимались по реке из Лундена и некоторые из них, без сомнения, были шпионами братьев. Братья будут знать, сколько человек мы ведем и сколько в нашем войске истинных воинов.

Те же самые шпионы, должно быть, доложили Зигфриду о том, что мы наконец переправились через реку на северный берег.

Мы переправились выше по течению от Коккхэма, и на это ушел целый день. Этельред ворчал насчет задержки, но брод, которым мы воспользовались (непреодолимый всю зиму) был глубоким, и лошадей приходилось уговаривать входить в воду, а припасы – грузить на суда, чтобы переправить на другой берег. Только не на судно Альфреда: Этельред настоял на том, что этот корабль не для перевозки грузов.

Альфред отдал своему зятю для этой кампании «Хеофонхлаф». То было меньшее из речных судов Альфреда, и король натянул над кормой навес, чтобы затенить местечко как раз перед площадкой рулевого. В тени лежали подушки, шкуры, стояли стол и стулья, и Этельред провел там весь день, наблюдая из-под навеса за переправой, пока слуги приносили ему кушанья и эль.

А еще он наблюдал за Этельфлэд, которая, к моему удивлению, сопровождала мужа.

Впервые я заметил ее, когда она шла по маленькой приподнятой палубе «Хеофонхлафа». Она увидела меня и приветственно подняла руку.

К полудню меня и Гизелу призвали к Этельреду, который встретил Гизелу как старую подругу – хлопотал вокруг нее и потребовал, чтобы ей принесли плащ на меху.

Этельфлэд наблюдала за этой суетой, потом посмотрела на меня отсутствующим взглядом.

– Ты собираешься вернуться в Винтанкестер, моя госпожа? – спросил я ее.

Она была теперь женщиной, женой олдермена, поэтому я назвал ее «моя госпожа».

– Я отправляюсь с вами, – вежливо сказала она.

Это меня испугало.

– Ты отправляешься… – начал было я, но не договорил.

– Таково желание моего мужа, – очень официально произнесла она.

Потом в ней промелькнула прежняя Этельфлэд – она быстро улыбнулась мне и добавила:

– И я этому рада. Я хочу увидеть битву.

– Битва – не место для госпожи, – твердо проговорил я.

– Не беспокой женщину, Утред! – крикнул через палубу Этельред, услышавший мои последние слова. – Моя жена будет в полной безопасности, я ее в этом заверил.

– Война – не место для женщин, – настаивал я.

– Она желает видеть нашу победу, – так же настойчиво возразил Этельред. – И она увидит ее, не так ли, моя уточка?

– Кря-кря, – сказала Этельфлэд так тихо, что только я мог ее услышать.

В ее тоне звучала горечь, но, когда я взглянул на нее, она мило улыбалась мужу.

– Я отправилась бы тоже, если бы смогла, – сказала Гизела.

Потом прикоснулась к своему животу. Ребенок еще не родился.

– Ты не можешь, – ответил я и был вознагражден притворной гримаской.

И тут мы услышали рев ярости с носа «Хеофонхлафа».

– Человек не может поспать! – кричал кто-то. – Ты, сакский эрслинг! Ты меня разбудил!

Отец Пирлиг спал под маленькой носовой площадкой, и какой-то бедняга нечаянно его потревожил. Валлиец выполз на неяркий дневной свет и заморгал на меня.

– Великий Боже, – сказал он с отвращением, – да это господин Утред!

– Я думал, ты в Восточной Англии, – откликнулся я.

– Я был там, но король Этельстан послал меня сюда. Он хочет, чтобы я присмотрел, как бы вы, никчемные саксы, не обмочили себе ноги при виде норвежцев на стенах Лундена.

Только мгновение спустя я вспомнил, что «Этельстан» – христианское имя Гутреда.

Пирлиг подошел к нам, в грязной рубашке, покрывавшей пузо, на котором болтался деревянный крест.

– Доброе утро, моя госпожа, – жизнерадостно обратился он к Этельфлэд.

– Уже день, отец, – сказала Этельфлэд, и по ее теплому голосу я понял, что ей нравится валлийский священник.

– Разве уже день? Великий Боже, я спал, как ребенок. Госпожа Гизела! Рад тебя видеть. Боже мой, да здесь собрались все красавицы!

Он с сияющим видом посмотрел на двух женщин.

– Если бы не шел дождь, я бы подумал, что меня вознесли на небеса. Мой господин…

Последние два слова была адресованы моему кузену, и по тону Пирлига сразу стало ясно, что они не дружат.

– Тебе нужен совет, мой господин? – спросил Пирлиг.

– Совершенно в нем не нуждаюсь, – грубо ответил кузен.

Отец Пирлиг ухмыльнулся мне:

– Альфред попросил меня прибыть сюда в качестве советника.

Он почесал на пузе блошиный укус.

– Я должен давать советы господину Этельреду.

– Как и я, – сказал я.

– И без сомнения, господин Утред даст тот же совет, что и я, – продолжал Пирлиг, – а именно – мы должны двигаться, как сакс при виде валлийского меча.

– Он имеет в виду, что мы должны двигаться быстро, – объяснил я Этельреду, который отлично знал, что именно имел в виду валлиец.

Кузен как будто меня не услышал.

– Это было намеренное оскорбление? – чопорно спросил он отца Пирлига.

– Да, господин! – ухмыльнулся Пирлиг. – Намеренное!

– Я убил дюжины валлийцев, – заявил кузен.

– Тогда с датчанами ты расправишься легко, так? – ответствовал отец Пирлиг, отказываясь обижаться. – Но мой совет остается прежним, господин. Торопись! Язычники знают, что мы идем, и чем больше времени ты им дашь, тем несокрушимее будет их защита!

Мы могли бы двигаться быстрее, если бы у нас были суда, которые перевезли бы нас вниз по реке. Но Зигфрид с Эриком, зная, что мы идем, перекрыли все движение по Темезу, и, не считая «Хеофонхлафа», мы смогли собрать всего семь судов. Этого было недостаточно, чтобы перевезти наше войско, поэтому по воде путешествовали только увальни, припасы и дружки Этельреда.

Итак, мы двинулись в поход, и у нас ушло на дорогу четыре дня. Каждый день мы видели конников на севере и суда ниже по течению, и я знал: это разведчики Зигфрида, которые считают, сколько человек в нашей неповоротливой армии, тяжело продвигающейся к Лундену. Мы потратили еще один день только потому, что это было воскресенье и Этельред настоял на том, чтобы сопровождавшие армию священники отслужили мессу. Я слушал гудение голосов и наблюдал за тем, как вокруг нас кружат вражеские всадники.

Я знал, что Хэстен уже добрался до Лундена и что его люди – по крайней мере три сотни человек – будут укреплять стены.

Этельред путешествовал на борту «Хеофонхлафа» и сходил на берег только по вечерам, чтобы обойти выставленных мною часовых. Он взял за правило передвигать этих часовых, словно показывая, что я не знаю своего дела, и я ему это позволял.

В последнюю ночь мы встали лагерем на острове, до которого можно было добраться с берега по узкой плотине. Его заросший тростником берег был так густо покрыт грязью, что, если бы Зигфрид решил нас атаковать, он бы понял, как трудно приблизиться к нашему лагерю. Мы сумели разместить наши суда в извилистом ручье, который тек на севере острова, и, когда прилив спал и сумерки наполнило кваканье лягушек, корпуса погрузились в толстый ил.

Мы разожгли костры на берегу большой земли, чтобы при их свете увидеть приближение врага, и я расставил по окружности острова часовых.

Тем вечером Этельред не сошел на берег. Вместо этого он послал слугу, который потребовал, чтобы я отправился на борт «Хеофонхлафа». Я снял сапоги и штаны и прошел по клейкой грязи, прежде чем взобраться на борт судна. Стеапа, который нес вахту вместе с несколькими людьми из телохранителей Альфреда, подошел ко мне. Сопровождавший меня слуга вытащил несколько ведер речной воды с дальнего борта судна, и мы с ним смыли с ног грязь, а потом снова оделись, прежде чем присоединиться к Этельреду под навесом на корме «Хеофонхлафа».

Кузен находился в компании командира своей гвардии по имени Алдхельм – юного мерсийского дворянина с длинным надменным лицом, темными глазами и густыми черными волосами, смазанными маслом до глянцевого блеска.

Этельфлэд тоже была там, ей прислуживали служанка и улыбающийся отец Пирлиг. Я поклонился Этельфлэд, и она улыбнулась, но словно нехотя, а потом склонилась над вышивкой, освещенной лампой, огонь которой защищала роговая пластинка. Ветра не было, и дым огней двух городов Лундена застыл неподвижным пятном в темнеющем небе на востоке.

– Мы атакуем на рассвете, – объявил Этельред, не дав себе труда поздороваться.

Он был в кольчуге, на его поясе висели два меча – короткий и длинный. Он выглядел еще более самодовольным, чем всегда, хотя пытался говорить небрежным тоном.

– Но я не двину свои войска до тех пор, – продолжал он, – пока не услышу, что твои люди начали штурм.

Я нахмурился.

– Ты не начнешь атаку, – осторожно переспросил я, – пока не услышишь, что мое войско пошло на штурм?

– Разве не таков план? – воинственно вопросил Этельред.

– Это яснее ясного! – с издевкой произнес Алдхельм.

Он вел себя с Этельредом так же, как сам Этельред вел себя с Альфредом, и, уверенный в благосклонности моего кузена, не стеснялся в завуалированных оскорблениях.

– Для меня это вовсе не план! – энергично заявил отец Пирлиг. – Утвержденный план заключался в том, – продолжал валлиец, – чтобы ты предпринял ложную атаку на западную стену, а когда ты отвлечешь защитников северной стены, люди Утреда пойдут на настоящий приступ.

– Что ж, я передумал, – беззаботно сказал Этельред. – Люди Утреда предпримут демонстративную атаку, а на настоящий приступ пойду я.

Он наклонил широкий подбородок и уставился на меня: пусть я только попробую возразить!

Этельфлэд тоже смотрела на меня, и я ощутил: она хочет, чтобы я противостоял ее мужу. Но вместо этого я удивил всех, склонив голову в знак согласия.

– Если ты настаиваешь, – произнес я.

– Настаиваю, – сказал Этельред, не в силах скрыть свое удовольствие от столь легко одержанной победы. – Ты можешь взять свою гвардию, – нехотя продолжал он, как будто в его власти было отобрать у меня этот отряд, – и еще тридцать человек.

– Мы условились, что я могу взять пятьдесят, – напомнил я.

– Насчет этого я тоже передумал! – сказал он воинственно.

Этельред уже настоял на том, чтобы люди из фирда Беррокскира, мои люди, пополнили его ряды, и я кротко согласился, как сейчас согласился, чтобы слава успешного штурма досталась ему.

– Ты можешь взять тридцать человек, – грубо продолжал он.

Я мог бы заспорить, и, возможно, должен был заспорить, но знал – это бесполезно. Этельред не признавал никаких доводов и хотел только одного: продемонстрировать власть перед своей юной женой.

– Помни, – сказал он, – что Альфред назначил командиром меня.

– Я этого не забыл, – ответил я.

Отец Пирлиг проницательно наблюдал за мной, без сомнения гадая, почему я так легко сдался под натиском кузена. На губах Алдхельма играла полуулыбка: вероятно, он поверил, что Этельред полностью меня запугал.

– Ты выступишь первым, – продолжал Этельред.

– Я выступлю очень скоро. Что мне еще остается делать?

– Моя гвардия возглавит настоящую атаку, – сказал Этельред, теперь он глядел на Стеапу. – И как только мы начнем атаковать, ты приведешь королевские войска.

– Я отправлюсь с Утредом, – произнес Стеапа.

Этельред заморгал.

– Ты – командир телохранителей Альфреда, – медленно проговорил он, словно обращаясь к маленькому ребенку. – И ты приведешь их к стене, как только мои люди поднимут лестницы.

– Я пойду с Утредом, – повторил Стеапа. – Таков приказ короля.

– Король не отдавал такого приказа, – отмахнулся Этельред.

– Он его написал, – ответил Стеапа.

Нахмурился, пошарил в сумке и вытащил маленький квадратный кусок пергамента. Стеапа вгляделся в пергамент, не уверенный, какой стороной его держать, потом пожал плечами и отдал клочок моему кузену.

Этельред прочитал послание при свете лампы своей жены и нахмурился.

– Ты должен был отдать мне это раньше, – обиженно проговорил он.

– Забыл. И я должен взять с собой шесть человек по своему выбору.

Его манера разговаривать отбивала охоту спорить. Стеапа говорил медленно, хрипло и монотонно и ухитрялся произвести впечатление человека настолько тупого, что возражать ему бесполезно – все равно не поймет. Он также внушал собеседнику мысль, что может просто прикончить любого, кто будет настойчиво ему противоречить.

Столкнувшись с упрямством Стеапы – да и просто со столь высоким, широкоплечим человеком с лицом, похожим на череп, – Этельред сдался без боя.

– Если так приказал король… – сказал он, отдавая кусок пергамента.

– Он так приказал, – настойчиво проговорил Стеапа.

Он взял пергамент и как будто заколебался – что с ним делать дальше. На одно биение сердца я подумал, что он собирается его съесть, но потом Стеапа швырнул пергамент за борт и нахмурился, глядя на восток, где над городом поднималось огромное облако дыма.

– Смотри, будь завтра вовремя, – обратился ко мне Этельред, – от этого зависит успех всего дела.

Эти слова явно означали, что он меня отпускает.

Другой на его месте предложил бы нам эля и еды, но Этельред отвернулся от нас, поэтому мы со Стеапой сняли сапоги и штаны и перешли вброд на берег через отвратительную грязь.

– Ты спросил Альфреда, нельзя ли тебе отправиться со мной? – поинтересовался я, пока мы пробирались через тростники.

– Нет, – ответил Стеапа. – Это король захотел, чтобы я с тобой пошел. То была его затея.

– Хорошо. Я рад этому.

И я не шутил. Мы со Стеапой сперва были врагами, но потом сделались друзьями. Узы нашей дружбы были выкованы, когда мы стояли перед врагом, соприкасаясь щитами.

– Нет другого человека, которого я хотел бы иметь рядом больше, чем тебя, – тепло проговорил я и нагнулся, чтобы натянуть сапоги.

– Я иду с тобой, – тихо сказал Стеапа, – потому что должен тебя убить.

Я замер, уставившись на него в темноте:

– Что ты должен сделать?

– Я должен тебя убить, – повторил он. Потом вспомнил, что Альфред приказал еще кое-что. – Если окажется, что ты на стороне Зигфрида.

– Но я не на стороне Зигфрида.

– Король просто хочет быть в этом уверен. А тот монах, Ассер? Он говорит, что тебе нельзя доверять. Поэтому, если ты не подчинишься приказам, я должен буду тебя убить.

– Почему ты мне об этом говоришь? – спросил я.

Стеапа пожал плечами:

– Не важно, приготовишься ты заранее или нет, я все равно тебя убью.

– Нет, – поправил я, – ты попытаешься меня убить.

Он долго размышлял, прежде чем покачать головой.

– Нет. Я тебя убью.

Он в самом деле так бы поступил.

* * *

Мы выступили в черноте ночи под небом, затянутым облаками. Наблюдавшие за нами вражеские всадники с наступлением сумерек вернулись в город, но я не сомневался – в темноте Зигфрид вышлет разведчиков. Поэтому час или больше мы держались тропы, которая вела на север через болота. Было трудно держаться этой тропы, но спустя некоторое время почва стала тверже и пошла вверх, к маленькой деревне, где в слепленных из ила домишках, увенчанных огромными грудами соломы, горели огоньки.

Я открыл дверь одного из таких домов и увидел семью, в ужасе сжавшуюся возле очага. Они были перепуганы, потому что слышали, как мы приближаемся, и знали – в ночи движутся только недобрые создания, зловещие и смертельно опасные.

– Как называется эта деревня? – спросил я.

Мгновение никто не отвечал, потом мужчина конвульсивно склонил голову и сказал, что, кажется, это селение зовется Падинтун.

– Падинтун? – переспросил я. – «Имение Падды»? Падда здесь?

– Он умер, господин, – ответил этот человек, – умер несколько лет назад, господин. Никто здесь не знал его, господин.

– Мы – друзья, – сказал я, – но если кто-нибудь выйдет из своих домов, мы перестанем быть друзьями.

Я не хотел, чтобы какой-нибудь селянин побежал в Лунден и предупредил Зигфрида, что мы остановились в Падинтуне.

– Ты понял меня? – спросил я мужчину.

– Да, господин.

– Только выйди из дома, и ты умрешь, – пообещал я.

Я собрал своих людей на маленькой улочке и велел Финану выставить стражу у каждой хижины.

– Никто отсюда не уйдет, – сказал я ему. – Они могут спать в своих постелях, но никто не покинет деревню.

В темноте обрисовался силуэт Стеапы.

– Разве нам не полагается маршировать на север? – спросил он.

– Да, полагается. А мы этого не делаем, – резко ответил я. – Поэтому тебе пора меня убить. Я нарушаю приказы.

– А, – крякнул он и присел на корточки.

Я услышал, как скрипнула кожа его доспехов, как звякнули звенья кольчуги.

– Теперь ты вытащишь свой «сакс», – предположил я, – и выпотрошишь меня одним движением? Всего одним ударом в живот? Только сделай это быстро, Стеапа. Вспори мне живот, и пусть твой клинок не останавливается, пока не пронзит мне сердце. Но дай мне сперва обнажить свой меч, ладно? Я обещаю, что не пущу его в ход против тебя. Я просто хочу отправиться в чертоги Одина, когда умру.

Он засмеялся:

– Я никогда не пойму тебя, Утред.

– Я очень простая душа, – сказал я. – Я просто хочу домой.

– Не в чертоги Одина?

– Рано или поздно – да, но сперва домой.

– В Нортумбрию?

– Туда, где у меня есть крепость возле моря, – печально проговорил я.

И подумал о Беббанбурге на высокой скале, о широком сером море, без устали катящем волны, чтобы разбить их о скалы, о холодном ветре, дующем с севера, о белых чайках, кричащих в брызгах пены.

– Домой, – проговорил я.

– В тот дом, который украл у тебя твой дядя? – спросил Стеапа.

– Эльфрик, – мстительно проговорил я и снова подумал о судьбе.

Эльфрик был младшим братом моего отца. Он остался в Беббанбурге, в то время как я сопровождал отца в Эофервик. Я был тогда ребенком. Мой отец погиб при Эофервике, сраженный клинком датчанина, и я попал в рабство к Рагнару Старшему, который вырастил меня, как сына. А мой дядя пренебрег желанием моего отца и присвоил Беббанбург. Память об этом предательстве всегда жила в моем сердце, сочась гневом. И когда-нибудь я отомщу.

– Когда-нибудь, – сказал я Стеапе, – я вспорю Эльфрика от паха до грудины и буду смотреть, как он умирает. Но я сделаю это медленно. Я не проткну его сердце. Я буду смотреть, как он умирает, и мочиться на него, пока он будет дергаться. А потом убью его сыновей.

– А сегодня ночью? – спросил Стеапа. – Кого ты убьешь сегодня ночью?

– Сегодня ночью мы возьмем Лунден, – сказал я.

Я не видел в темноте его лица, но почувствовал, что он улыбается.

– Я сказал Альфреду, что он может тебе доверять, – проговорил Стеапа.

Пришел мой черед улыбнуться.

Где-то в Падинтуне собака завыла, потом затихла.

– Но я не уверен, что Альфред может мне доверять, – после долгой паузы сказал я.

– Почему? – озадаченно спросил Стеапа.

– Потому что в одном отношении я очень хороший христианин, – ответил я.

– Ты? Христианин?

– Я люблю своих врагов, – пояснил я.

– Датчан?

– Да.

– А я не люблю, – безрадостно проговорил Стеапа.

Родители Стеапы были убиты датчанами.

Я не ответил. Я думал о предназначении. Если трем пряхам известна наша судьба, тогда почему мы даем клятвы? Ведь если потом мы нарушаем клятву, разве это не предательство? Или тоже судьба?

– Итак, завтра ты будешь сражаться с ними? – спросил Стеапа.

– Конечно. Но не так, как ожидает Этельред. Поэтому я ослушаюсь приказов, а тебе велено убить меня, если я так поступлю.

– Я убью тебя позже, – сказал Стеапа.

Этельред изменил наш план, с которым раньше все согласились, даже не подозревая, что я никогда не собирался придерживаться этого плана. Этот план было слишком очевиден. Разве когда-нибудь армия нападала на город по-другому – не пытаясь отвлечь защитников от намеченных для штурма укреплений? Зигфрид поймет, что наша первая атака – фальшивка, и не сдвинет с места гарнизон, пока не убедится наверняка, что распознал настоящую угрозу. И тогда мы погибнем под стенами, а Лунден останется оплотом норвежцев.

Поэтому существовал единственный способ взять Лунден – с помощью хитрости, уловок и отчаянного риска.

– Вот что я собираюсь сделать, – сказал я Стеапе. – Подождать, пока Этельред не покинет остров. Тогда мы вернемся сюда и возьмем два корабля. Это будет опасно, очень опасно, потому что нам придется миновать брешь в мосту в темноте, а корабли разбиваются там даже при свете дня. Но если мы сможем преодолеть брешь, мы легко попадем в старый город.

– Я думал, вдоль реки стоит речная стена?

– Стоит, – сказал я. – Но в одном месте там есть пролом.

Римлянин построил у реки огромное здание и провел в это здание маленький канал. Канал проходил сквозь стену, там-то в ней и была брешь. Я решил, что римлянин был богачом и ему требовалось место, где мог бы причалить его корабль. Вот потому он и сделал брешь в речной стене, прорыл канал – и то был мой путь в Лунден.

– Почему ты не сказал об этом Альфреду? – спросил Стеапа.

– Альфред умеет хранить секреты, – ответил я, – но Этельред – нет. Он бы разболтал всем и каждому, и не прошло бы двух дней, как датчане узнали бы, что мы собираемся сделать.

И это было правдой. У нас имелись шпионы, и у врагов тоже, и, если бы я раскрыл, что собираюсь предпринять, Зигфрид и Эрик перекрыли бы канал судами и оставили бы своих людей в большом римском доме у реки. Тогда мы бы погибли еще на причалах.

Мы и сейчас могли погибнуть, потому что я не знал, сможем ли мы отыскать разрыв в обвалившемся мосту, а если отыщем, сумеем ли через него проскочить, там, где уровень воды понижается и река бурлит. Если мы промахнемся, если одно из судов отклонится всего на половину длины весла к югу или к северу, его снесет на зубья свай и людей вышвырнет в реку. И я даже не услышу, как они тонут, потому что оружие и доспехи мигом утянут их на дно.

Стеапа все это время размышлял – как всегда неспешно, – но теперь задал умный вопрос.

– Почему бы не высадиться перед мостом? – предложил он. – Там ведь должны быть ворота в стене?

– Там есть дюжина ворот, – ответил я, – ну, может, десяток, и Зигфрид все их перекрыл. Но меньше всего он ожидает, что суда попытаются проскользнуть через брешь в мосту.

– Потому что суда разбиваются там? – спросил Стеапа.

– Потому что суда разбиваются там, – подтвердил я.

Однажды я видел, как такое случилось, наблюдал, как торговый корабль плыл через разрыв в мосту между приливом и отливом и рулевой отклонился слишком далеко в сторону, так что сломанные сваи сорвали обшивку со дна корпуса. Брешь в обвалившемся мосту была всего сорок шагов шириной и, когда река была спокойной – ни прилив, ни ветер не пенили воду, – выглядела безобидной. Но она никогда не бывала безобидной. Лунденский мост был убийцей, а чтобы захватить Лунден, мне придется миновать мост.

А если мы выживем? Если сможем найти римскую пристань и высадиться на берег? Тогда нас будет немного, а врагов – множество, и некоторые из нас погибнут на улицах раньше, чем войско Этельреда сумеет перебраться через стену.

Я прикоснулся к рукояти Вздоха Змея и ощутил под пальцами маленький серебряный крест, вставленный в рукоять. Подарок Хильды. Подарок любовницы.

– Ты еще не слышал, чтобы куковала кукушка? – спросил я Стеапу.

– Нет.

– Время трогаться в путь, – сказал я. – Или хочешь меня убить?

– Может, позже, – ответил Стеапа. – Но сейчас я буду сражаться рядом с тобой.

И нам действительно предстояло сражаться. Это я знал – и прикоснулся к своему амулету-молоту, молча молясь в темноте, чтобы я выжил и увидел ребенка, которого носит Гизела.

А потом мы двинулись на юг.

Осрик, который вывез из Лундена меня и отца Пирлига, был одним из наших капитанов. Вторым капитаном был Ралла, человек, доставивший моих воинов туда, где мы устроили засаду датчанам, чьи трупы я подвесил над рекой. Ралла уже и не помнил, сколько раз преодолевал разрыв в лунденском мосту.

– Но я никогда не проделывал такое ночью, – сказал он, когда мы вернулись на остров.

– Но это можно сделать?

– Нам предстоит это выяснить, господин, не так ли?

Этельред оставил сто человек, чтобы охранять остров, где лежали в грязи суда. Командовал стражами Эгберт, старый воин, о власти которого говорила серебряная цепь, висящая у него на шее.

Когда мы неожиданно вернулись, Эгберт окликнул меня; он мне не доверял и считал, что я отказался от атаки с севера потому, что не желал успеха Этельреду.

Мне было нужно, чтобы Эгберт дал мне людей, но чем дольше я умолял, тем враждебнее он становился. Мои люди поднимались на два корабля, бредя по холодной воде и перебираясь через борта.

– Откуда я знаю, что ты не собираешься вернуться в Коккхэм? – подозрительно спросил Эгберт.

– Стеапа! – крикнул я. – Скажи Эгберту, что мы делаем.

– Убиваем датчан, – прорычал Стеапа от лагерного костра.

Пламя отражалось в его кольчуге и в суровых, диких глазах.

– Дай мне двадцать человек, – умолял я Эгберта.

Он пристально посмотрел на меня и покачал головой:

– Не могу.

– Почему?

– Мы должны охранять госпожу Этельфлэд, – сказал он. – Таковы приказы господина Этельреда. Мы здесь для того, чтобы ее защищать.

– Тогда оставь двадцать человек на ее корабле и отдай мне остальных!

– Не могу, – упрямо сказал Эгберт.

Я вздохнул.

– Татвин дал бы мне людей, – сказал я.

Татвин был командиром гвардии отца Этельреда.

– Я был знаком с Татвином, – продолжал я.

– Знаю, что ты был с ним знаком. Я тебя помню.

Эгберт говорил отрывисто, давая понять, что я ему не нравлюсь. Когда я был юношей, я несколько месяцев прослужил под началом Татвина. Тогда я был дерзким, амбициозным и высокомерным. Очевидно, Эгберт считал, что я все еще дерзкий, амбициозный и высокомерный. И возможно, не ошибался.

Он отвернулся, и я подумал, что разговор окончен, но он просто наблюдал за бледным, призрачным силуэтом, появившимся за лагерными кострами. Это была Этельфлэд. Она, очевидно, заметила наше возвращение и, завернувшись в белый плащ, сошла вброд на берег, чтобы выяснить, что мы делаем. Волосы ее не были уложены и золотыми спутанными локонами падали на плечи. С ней был отец Пирлиг.

– Ты не отправился вместе с Этельредом? – удивленно спросил я валлийского священника.

– Его светлость решил, что ему больше не нужны советы, – сказал Пирлиг, – поэтому попросил меня остаться здесь и молиться за него.

– Он не просил, – поправила Этельфлэд, – он приказал тебе остаться и молиться.

– Так и было, – согласился Пирлиг, – и, как ты видишь, я оделся для молитв.

Он был в кольчуге и с мечами у пояса.

– А ты? – с вызовом спросил он меня. – Я думал, ты движешься к северной части города?

– Мы собираемся спуститься вниз по реке, – объяснил я, – и напасть на Лунден с пристани.

– Могу я отправиться с вами? – тут же спросила Этельфлэд.

– Нет.

Она улыбнулась, услышав резкий отказ.

– А мой муж знает, что ты делаешь?

– Узнает, моя госпожа.

Она снова улыбнулась, потом подошла ко мне и откинула полы моего плаща, чтобы ко мне прислониться. Этельфлэд натянула мой темный плащ поверх своего белого.

– Мне холодно, – объяснила она Эгберту, на лице которого читалось удивление и негодование.

– Мы старые друзья, – сказал я Эгберту.

– Очень старые, – подтвердила Этельфлэд, обхватив меня за талию и вцепившись в меня.

Эгберт не мог видеть ее рук под моим плащом. Я чувствовал ее золотые волосы у себя под подбородком, чувствовал, как дрожит ее худенькое тело.

– Я считаю Утреда своим дядей, – сказала Этельфлэд Эгберту.

– Дядей, который собирается даровать победу твоему мужу, – заметил я, – но для этого мне нужны люди. А Эгберт не даст мне людей.

– Не даст? – переспросила Этельфлэд.

– Он говорит – ему нужны все имеющиеся воины, чтобы тебя охранять.

– Дай ему твоих лучших людей, – обратилась Этельфлэд к Эгберту легким, приятным голоском.

– Моя госпожа, мне приказано… – начал возражать тот.

– Ты отдашь ему своих лучших людей!

Голос Этельфлэд внезапно стал суровым. Она сделала шаг в сторону, высвободившись из-под моего плаща и выйдя на резкий свет лагерных костров.

– Я – дочь короля! – высокомерно проговорила она. – И жена олдермена Мерсии! И я приказываю тебе дать Утреду твоих лучших людей! Сейчас же!

Она говорила очень громко, и теперь все смотрели на нее. У Эгберта был оскорбленный вид, но он ничего не ответил, а просто упрямо выпрямился.

Пирлиг перехватил мой взгляд и хитро улыбнулся.

– Ни у одного из вас не хватает храбрости, чтобы сражаться рядом с Утредом? – вопросила Этельфлэд у наблюдавших за ней людей.

Ей было четырнадцать лет, она была худенькая, бледная девушка, но в ее голосе чувствовалось наследие древних королей.

– Мой отец хочет, чтобы сегодня ночью вы продемонстрировали свою отвагу! – продолжала она. – Или мне вернуться в Винтанкестер и рассказать отцу, что вы сидели у костров, пока Утред сражался?

Последний вопрос был адресован Эгберту.

– Двадцать человек, – умоляюще воззвал я к нему.

– Дай ему больше! – твердо велела Этельфлэд.

– На судах есть место только для лишних сорока людей, – сказал я.

– Так дай ему сорок! – приказала Этельфлэд.

– Госпожа, – нерешительно проговорил Эгберт, но замолчал, когда Этельфлэд подняла маленькую руку.

Она повернулась и посмотрела на меня:

– Я могу доверять тебе, господин Утред?

В устах ребенка, которого я знал почти всю ее жизнь, этот вопрос звучал странно, и я улыбнулся.

– Ты можешь мне доверять, – беспечно сказал я.

Лицо ее затвердело, глаза стали суровыми. Может, из-за того, что в зрачках ее отражался огонь костров, но я внезапно осознал, что Этельфлэд не просто ребенок, она – дочь короля.

– Мой отец, – сказала она ясным голосом, чтобы ее услышали все остальные, – говорит, что ты – лучший воин из всех, которые ему служат. Но он тебе не доверяет.

Воцарилось неловкое молчание.

Эгберт откашлялся и уставился в землю.

– Я никогда не подводил твоего отца, – резко бросил я.

– Он боится, что твоя верность продается, – сказала Этельфлэд.

– Я дал ему клятву, – ответил я все так же резко.

– А теперь я хочу, чтобы ты поклялся мне, – требовательно произнесла Этельфлэд, протянув тонкую руку.

– Поклялся в чем? – спросил я.

– Что ты сдержишь данное отцу обещание. И что будешь верен саксам, а не датчанам, и будешь сражаться за Мерсию, когда Мерсия того попросит.

– Моя госпожа… – начал я.

Меня ужаснул этот перечень требований.

– Эгберт! – перебила Этельфлэд. – Ты не дашь господину Утреду людей до тех пор, пока он не поклянется до самой моей смерти служить Мерсии!

– Да, госпожа, – пробормотал Эгберт.

До самой ее смерти? Почему она так сказала?

Я помню, что подивился этим словам, и еще помню, что подумал: мой план захвата Лундена висит на волоске.

Этельред отобрал у меня войска, в которых я нуждался, во власти Этельфлэд было дать мне нужное количество людей, но, чтобы победить, я должен был замкнуть на себе оковы еще одной клятвы… А клясться я не хотел. Какое мне дело до Мерсии, разве она меня заботит? Но той ночью меня заботило, как провести людей через мост смерти, – чтобы доказать, что я на это способен. Меня заботила моя репутация, мое имя и моя слава.

Я вытащил из ножен Вздох Змея, зная, зачем Этельфлэд протянула руку, и отдал ей меч рукоятью вперед. Потом опустился на колени, взял ее ладони в свои, и она сжала рукоять моего меча.

– Я даю клятву, госпожа, – сказал я.

– Ты клянешься, что будешь верно служить моему отцу?

– Да, госпожа.

– И, пока я жива, будешь служить Мерсии?

– Пока ты жива, госпожа, – сказал я, стоя на коленях в грязи и гадая, почему я такой дурак?

Я хотел быть на севере, я хотел избавиться от набожности Альфреда, я хотел быть вместе со своими друзьями – однако вот, глядите! – я клянусь в верности амбициям Альфреда и его златовласой дочери.

– Клянусь, – повторил я и слегка сжал ее руки в знак своей искренности.

– Дай ему людей, Эгберт, – приказала Этельфлэд.

Он дал мне тридцать воинов, и, надо отдать Эгберту должное, хороших воинов – молодых, оставив себе старых и больных, чтобы охранять Этельфлэд и лагерь.

Итак, теперь я возглавлял отряд, в котором было больше семидесяти человек, включая отца Пирлига.

– Спасибо, моя госпожа, – сказал я Этельфлэд.

– Ты можешь меня отблагодарить, – ответила она.

Голосок ее снова звучал по-детски, ее торжественность испарилась, сменившись прежним озорством.

– Как? – спросил я.

– Возьми меня с собой?

– Ни за что, – резко ответил я.

Она нахмурилась, услышав мой тон, и посмотрела мне в глаза.

– Ты на меня сердишься? – тихо спросила Этельфлэд.

– Я сержусь на себя самого, госпожа, – ответил я и отвернулся.

– Утред! – несчастным голосом окликнула она.

– Я сдержу клятвы, госпожа, – сказал я.

Я был зол, что снова поклялся, но, по крайней мере, теперь у меня было семьдесят человек, чтобы взять город. Семьдесят человек на борту двух судов, которые прокладывали путь из ручья в сильное течение Темеза.

Я находился на судне Раллы, на том самом корабле, который мы захватили у датчанина Джаррела, чей подвешенный труп давно уже превратился в скелет. Ралла стоял на корме, прислонившись к рулевому веслу.

– Не уверен, что мы должны это делать, господин, – сказал он.

– Почему бы и нет?

Он сплюнул через борт в черную реку.

– Вода слишком быстрая. Она будет мчаться через пролом, как водопад. Даже при спокойной воде, господин, та брешь в мосту – жестокая штука.

– Правь прямо вперед, – ответил я, – и молись любому богу, в которого веришь.

– Если бы мы хотя бы могли видеть пролом, – мрачно проговорил он.

Ралла оглянулся, выискивая взглядом судно Осрика, но его поглотила тьма.

– Я видел, как такое проделывали во время отлива, – сказал Ралла, – но при свете дня и не по разлившейся реке.

– Во время отлива? – переспросил я.

– Вода убегала, как заяц, – хмуро проговорил он.

– Тогда молись, – отрывисто сказал я.

Я прикоснулся к амулету-молоту, потом к рукояти Вздоха Змея, пока судно набирало скорость, идя по вздымающемуся потоку. Берега реки были далеко. Здесь и там мелькали огоньки, говорящие о том, что в доме тлеет очаг, а впереди, под безлунным небом, стояло неяркое зарево, подернутое черной пеленой. Я знал – там новый сакский Лунден.

Зарево исходило от неярких костров в городе, пелена была дымом этих костров, и где-то под пеленой Этельред вел своих людей через долину реки Флеот и вверх, к старой римской стене. Зигфрид, Эрик и Хэстен узна́ют, что он там, потому что кто-нибудь прибежит из нового города, чтобы предупредить жителей старого. Датчане, норвежцы и фризы, даже некоторые саксы, не имеющие хозяина, встряхнутся и поспешат к укреплениям старого города.

А нас несла вниз черная река.

Люди почти не разговаривали. Каждый человек на двух судах знал, с какой опасностью нам предстоит встретиться. Я пробирался между сидящими на корточках, и отец Пирлиг, должно быть, ощутил мое приближение, а может, на венчающей мой шлем волчьей голове отразился свет, потому что валлиец приветствовал меня раньше, чем я его заметил.

– Сюда, господин, – сказал он.

Он сидел на краешке гребцовой скамьи, и я встал рядом; мои сапоги расплескали воду на днище судна.

– Ты молился? – спросил я.

– Я перестал молиться, – серьезно ответил Пирлиг. – Иногда мне думается, что Бог устал от моего голоса. И здесь молится брат Осферт.

– Я не брат, – обиженно проговорил Осферт.

– Но твои молитвы могут подействовать лучше, если Бог будет думать, что ты – брат, – сказал Пирлиг.

Незаконнорожденный сын Альфреда сидел на корточках рядом с Пирлигом. Финан дал Осферту кольчугу – ее починили после того, как какого-то датчанина выпотрошило копье сакса. Еще у Осферта был шлем, высокие сапоги, кожаные перчатки, круглый щит и два меча – короткий и длинный, так что он по крайней мере выглядел воином.

– Мне следовало отослать тебя обратно в Винтанкестер, – сказал я ему.

– Знаю.

– Господин, – напомнил Пирлиг Осферту.

– Господин, – добавил Осферт, хоть и неохотно.

– Я не хочу посылать королю твой труп, – проговорил я, – поэтому держись поближе к отцу Пирлигу.

– Очень близко, мальчик, – сказал Пирлиг, – притворись, что ты – мой любовник.

– Будь за спиной отца Пирлига, – приказал я Осферту.

– Забудь о том, чтобы быть моим любовником! – торопливо сказал Пирлиг. – Вместо этого притворись, что ты моя собака!

– И читай свои молитвы, – закончил я.

Я не мог дать Осферту никакого другого ценного совета, разве что раздеться, поплыть на берег и вернуться в свой монастырь. Я верил в его воинское умение не больше Финана – значит не верил вовсе. Осферт был угрюмым, неспособным и неуклюжим. Если бы не его покойный дядя, я с радостью отослал бы его обратно в Винтанкестер, но Леофрик взял меня в отряд юным зеленым мальчиком и превратил в воина меча, поэтому я буду терпеть Осферта – ради Леофрика.

Мы уже поравнялись с новым городом. Я чуял угольные костры кузниц, видел, как их отраженное зарево блестит глубоко в проулках. Я посмотрел вперед, туда, где через реку был перекинут мост, но там все было черным-черно.

– Мне нужно видеть брешь! – крикнул Ралла с рулевой лошадки.

Я снова пробрался на корму, наугад ступая между скорчившимися людьми.

– Если я ее не увижу, – Ралла услышал мое приближение, – я не смогу ее проскочить.

– Насколько мы близко?

– Слишком близко.

В его голосе звучала паника.

Я поднялся на рулевую площадку и встал рядом с ним. Теперь я видел старый город, город на холмах, окруженный римской стеной. Я видел его благодаря зареву городских костров – и Ралла был прав. Мы были слишком близко.

– Они увидят нас, если мы высадимся здесь, – сказал я.

Датчане наверняка поставили часовых на тот участок стены, что находился от моста выше по течению.

– Поэтому или ты умрешь здесь с мечом в руке, – жестоко сказал Ралла, – или ты утонешь.

Я пристально смотрел вперед и ничего не видел.

– Тогда я выбираю меч, – без выражения проговорил я.

Моя отчаянная затея сулила только смерть.

Ралла сделал глубокий вдох, собираясь прокричать команду гребцам, но так и не издал ни звука, потому что совершенно внезапно далеко впереди, там, где Темез разливался и впадал в море, показался желтый мазок. Не ярко-желтый, не желтый, как оса, а больной, прокаженный, темно-желтый свет, сочащийся в прореху в облаках.

За морем занималась заря. Смутная заря, нерешительная заря, но она все же давала свет, и Ралла не закричал и не повернул рулевое весло, чтобы направить наше судно к берегу. Вместо этого он прикоснулся к амулету, висящему у него на шее, и продолжал вести судно вперед.

– Пригнись, господин, – сказал он, – и крепко держись за что-нибудь.

Судно задрожало, как лошадь перед битвой. Теперь мы были беспомощны, пойманные, стиснутые в хватке реки. Вода стекала в Темез отовсюду, подпитанная весенними дождями и идущими на спад паводками, и здесь река встречалась с мостом, который громоздился громадными неровными грудами. Вода кипела, ревела и пенилась между каменными опорами, но посередине моста, там, где был разрыв, она лилась сплошным блестящим потоком, обрушивалась с высоты человеческого роста вниз и крутилась и ворчала, прежде чем снова успокоиться.

Я слышал, как вода бьется о мост, слышал ее грохот – громкий, как шум гонимых ветром бурунов, разбивающихся о морской берег.

И Ралла направил судно на брешь; он видел лишь ее очертания на фоне тускло-желтого света восточного неба.

Позади нас была чернота, хотя один раз я увидел больной утренний свет, отражающийся в блестящем от воды носу судна Осрика, и понял – второе судно держится рядом с нашим.

– Держитесь крепче! – крикнул Ралла команде.

Судно зашипело, продолжая дрожать, и как будто понеслось быстрее. Я увидел, как на нас надвигается мост, как он нависает над нами, – и скорчился у борта, крепко вцепившись в обшивку.

А потом мы очутились в проломе, и я почувствовал, что мы падаем. Мы как будто опрокинулись в хаос, разделяющий два мира, и шум стоял просто невероятный. Шум воды, бьющейся о камни, шум рвущейся воды, шум разбивающейся воды, шум льющейся воды – он наполнял небеса оглушительнее громовых раскатов Тора.

Судно накренилось. Я подумал – должно быть, оно получило удар и сейчас опрокинется на борт, швырнув нас навстречу смерти… Но каким-то образом оно выправилось и полетело дальше.

Наверху была чернота, чернота обломанных опор моста… А потом шум стал вдвое громче, палубу окатили брызги, и мы обрушились вниз. Судно нырнуло, раздался треск, словно захлопнулись ворота пиршественного зала Одина, и меня швырнуло вперед, а на нас обрушился каскад воды.

«Мы налетели на камень», – подумал я.

Я ожидал, что сейчас утону, и даже вспомнил, что надо схватиться за рукоять Вздоха Змея, чтобы умереть с мечом в руке. Но корабль, качаясь, выпрямился, и я понял: с таким оглушительным звуком нос судна ударился о воду за мостом. И мы живы.

– Гребите! – крикнул Ралла. – Вы, везучие ублюдки, гребите!

Судно было полно воды, но мы держались на плаву, и восточное небо было полно прорех. В смутном свете, сочащемся в эти прорехи, можно было разглядеть город и увидеть дворец там, где зиял пролом в речной стене.

– А остальное, – с гордостью проговорил Ралла, – в твоих руках, господин.

– В руках богов, – ответил я и оглянулся.

Судно Осрика боролось с водоворотом в том месте, куда обрушивалась река.

Итак, оба наши судна уцелели, и течение несло нас вниз, мимо того места, где мы хотели высадиться, но гребцы развернули суда и теперь боролись с потоком, чтобы подойти к причалу с востока. Это было хорошо, потому что все наблюдавшие за нами решат, что мы гребем вверх по течению, идя из Бемфлеота. Они подумают, что мы – датчане, явившиеся на подмогу гарнизону, который готовился теперь встретить атаку Этельреда.

У пристани было пришвартовано большое речное судно, как раз там, где мы хотели высадиться. Я ясно видел этот корабль, потому что на белой стене дока ярко пылали факелы. Корабль был прекрасен, с высоким горделивым носом и такой же высокой кормой. На нем не укрепили голов чудовищ, потому что ни один норвежец не позволит таким резным головам испугать духов дружеской земли. На борту находился единственный человек, который следил за нашим приближением.

– Кто вы? – крикнул он.

– Я – Рагнар Рагнарсон! – отозвался я и кинул ему канат, сплетенный из моржовых шкур. – Бой еще не начался?

– Пока нет, господин, – ответил он, поймал канат и обмотал вокруг корабельного форштевня. – А когда начнется, всех их прикончат!

– Значит, мы не опоздали?

Я пошатнулся, когда наши суда столкнулись, перешагнул через борт и ступил на одну из пустующих скамей гребцов.

– Чье это судно? – спросил я незнакомца.

– Зигфрида, господин. «Покоритель волн».

– Красивое, – сказал я.

Потом обернулся и крикнул по-английски:

– На берег!

Я увидел, как мои люди хватают оружие и щиты с затопленного днища.

Корабль Осрика подошел к пристани вслед за нашим. Он низко сидел в воде, и я понял, что он чуть не затонул, промчавшись через разрыв в мосту.

Люди начали карабкаться на «Покорителя волн», и норвежец, поймавший мой канат, увидел, что у них на шеях болтаются кресты.

– Ты… – начал он – и понял, что ему больше нечего сказать.

Он полуобернулся, чтобы побежать на берег, но я преградил ему путь. На лице его был написан шок, шок и недоумение.

– Положи руку на рукоять меча, – сказал я, вынимая из ножен Вздох Змея.

– Господин, – проговорил он, словно собираясь умолять о пощаде, но потом понял, что жизнь его подошла к концу, потому что я не могу оставить его в живых.

Я не мог позволить ему уйти, ведь тогда он предупредил бы Зигфрида о нашем появлении. А если бы я связал его по рукам и ногам и оставил на «Покорителе волн», другие люди нашли бы его и освободили. Он все это знал, и его недоуменное выражение сменилось вызывающим. Вместо того чтобы просто стиснуть рукоять меча, он начал вытаскивать оружие из ножен.

И умер.

Вздох Змея ударил его в горло, быстро и сильно. Я почувствовал, как кончик меча пронзил мышцы и связки языка. Увидел кровь. Увидел, как рука этого человека дрогнула и выпустила меч, скользнувший обратно в ножны. Я сжал руку врага и удержал ее на рукояти. Я позаботился, чтобы, умирая, он не выпустил меча, ведь тогда его заберут в пиршественный зал мертвых. Я крепко держал его руку, позволил ему рухнуть мне на грудь, и кровь его потекла по моей кольчуге.

– Ступай в зал Одина, – тихо сказал я ему, – и прибереги там место для меня.

Он не мог говорить. Он давился кровью, стекающей в его дыхательное горло.

– Меня зовут Утред, – проговорил я. – И однажды я буду пировать с тобой в зале мертвых, и мы будем смеяться вместе, вместе пить и будем друзьями.

Я выпустил его, дав трупу упасть, опустился на колени и нашел амулет убитого – молот Тора. Срезав амулет Вздохом Змея, я спрятал в поясную сумку, вытер кончик меча плащом мертвеца и снова сунул клинок в выстланные овчиной ножны.

Я принял у своего слуги Ситрика щит и сказал:

– Давайте высадимся на берег и возьмем город.

Потому что пришло время сражаться.

Глава 2

А потом внезапно стало тихо.

Конечно, не совсем тихо – река шипела, пробегая через пролом в мосту, небольшие волны шлепались о борта судов, потрескивали оплывающие факелы на стене дома, и я слышал шаги моих людей, выбиравшихся на берег. Копья и тупые концы копий постукивали по обшивке судов, лаяли собаки в городе, где-то раздавался хриплый гогот гусака. Но, не считая этих звуков, кругом было тихо. Рассвет стал бледно-желтым, солнце было полускрыто темными тучами.

– И что теперь?

Рядом со мной появился Финан. Стеапа возвышался над ним, но молчал.

– Мы идем к воротам, – сказал я. – К Воротам Лудда.

Но не двинулся с места. Мне не хотелось двигаться. Мне хотелось вернуться в Коккхэм, к Гизеле.

Это не было трусостью. Трусость всегда с нами и храбрость тоже – та, что побуждает поэтов слагать о нас песни. Храбрость – просто воля, преодолевающая страх.

Мне не хотелось двигаться из-за усталости, но не физической усталости. Тогда я был молодым, ранам войны лишь предстояло высосать из меня силу. Думаю, я устал от Уэссекса. Устал сражаться за короля, которого не любил. И, стоя на пристани Лундена, я не понимал, почему должен за него сражаться.

Теперь, вглядываясь в те времена сквозь прожитые годы, я гадаю – не была ли моя апатия делом рук человека, которого я только что убил и к которому пообещал присоединиться в пиршественном зале Одина. Я верил, что люди, которых мы убиваем, неразрывно связаны с нами. Нити их жизни, ставшие призрачными, богини судеб сплетают с нашими нитями, и ноша убитых остается с нами, чтобы преследовать нас до тех пор, пока острый клинок не перережет наконец и нашу жизнь. Я чувствовал угрызения совести, что убил того норвежца.

– Собираешься вздремнуть? – спросил присоединившийся к Финану отец Пирлиг.

– Идем к воротам, – повторил я.

* * *

Это было похоже на сон. Я шел, но мысли мои блуждали где-то в другом месте.

«Вот так мертвец и ходит по нашему миру», – подумал я.

Потому что мертвец и впрямь вернулся. Не Бьорн, притворившийся, будто встал из могилы. Но в самой густой темноте ночи, когда никто из живых не может их увидеть, мертвые бродят по нашему миру.

«Они должны лишь наполовину видеть этот мир, – подумал я, – словно знакомые им места подернуты зимним туманом».

И я гадал – не наблюдает ли сейчас за мной отец. Почему я подумал о нем? Я не любил отца, и тот не любил меня. Он умер, когда я был еще мальчиком. Но отец был воином. Поэты слагали о нем песни. И что бы он подумал обо мне?

Я шел по Лундену, вместо того чтобы атаковать Беббанбург. Ведь именно Беббанбургом я и должен был заниматься: я должен был отправиться на север, потратить все свое серебро на то, чтобы нанять людей и повести их на штурм по перешейку земель крепости, а потом вверх, на стену, к высокому дому, где мы смогли бы учинить великую резню. Тогда я смог бы жить в своем доме, в отчем доме, отныне и всегда. Я смог бы жить рядом с Рагнаром и быть далеко от Уэссекса.

Однако мои шпионы – а в Нортумбрии на моем жалованье была дюжина шпионов – рассказали, что дядя сделал с моей крепостью. Он закрыл дальние от моря ворота. Он полностью снес их и на их месте возвел каменные высокие укрепления. Теперь тому, кто пожелал бы проникнуть в крепость, пришлось бы идти по тропе, тянувшейся к северному краю утеса, на котором стоял Беббанбург. И каждый шаг по этой тропе проходил бы под новыми высокими стенами, откуда нас непрерывно бы атаковали. А у северного края крепости, где ярится и бьется о скалу море, тропа кончалась у маленьких ворот, за которыми была крутая дорога, ведущая к еще одной стене и еще одним воротам.

Беббанбург был запечатан, и, чтобы взять его, требовалась армия, на которую не хватило бы всего накопленного мной серебра.

– Пусть вам повезет!

Женский голос вырвал меня из раздумий.

Люди старого города не спали; они видели, как мы проходим мимо, и приняли нас за датчан, потому что я приказал своим людям спрятать нагрудные кресты.

– Убейте ублюдков-саксов! – крикнул кто-то еще.

Наши шаги отдавались эхом от стен высоких домов, не ниже трехэтажных. Некоторые кирпичи этих домов были красиво разукрашены, и я подумал, что некогда такие дома стояли по всему миру.

Я вспомнил, как в первый раз взобрался по римской лестнице и как странно себя при этом чувствовал. Я знал – пройдет время, и люди должны будут воспринимать такие вещи как нечто само собой разумеющееся.

Теперь мир состоял из навоза, соломы и гниющего дерева. Конечно, у нас имелись каменные кладки, но быстрее было строить из дерева, а дерево гнило. Однако, похоже, это никого не заботило. Весь мир сгниет, когда мы соскользнем из света во тьму, став еще ближе к черному хаосу, в котором закончится этот средний мир, – тогда, во время конца света, боги будут сражаться друг с другом и вся любовь, свет и смех растают.

– Тридцать лет, – сказал я вслух.

– Это тебе столько? – спросил отец Пирлиг.

– Это столько стои́т господский дом, – ответил я, – если только ты не чинишь его все время. Наш мир разваливается на куски, отец.

– Господи, какой ты мрачный, – весело отозвался Пирлиг.

– И я наблюдаю за Альфредом, – продолжал я, – и вижу, как он пытается привести наш мир в порядок. Списки! Списки и пергамент! Он похож на человека, возводящего плетни, чтобы остановить наводнение.

– Укрепи плетень получше, – вмешался Стеапа, прислушивавшийся к нашей беседе, – и он повернет поток.

– И лучше уж бороться с наводнением, чем в нем тонуть, – заметил Пирлиг.

– Посмотри на это! – сказал я, показывая на вырезанную из камня голову чудовища, прикрепленную к кирпичной стене.

Таких чудовищ я никогда еще не видел. То был громадный косматый кот с открытой пастью; под ним был обколотый каменный резервуар – значит некогда вода лилась из пасти в эту чашу.

– Смогли бы мы смастерить такое? – горько спросил я.

– Есть мастера, которые умеют делать такие вещи, – ответил Пирлиг.

– Тогда где они? – сердито вопросил я.

И я подумал, что все эти вещи: резьба, и кирпичи, и мрамор – были сделаны до того, как на остров пришла религия Пирлига. Не потому ли разлагается мир? Может, истинные боги наказывают нас за то, что столько человек поклоняются распятому богу? Но я не сказал об этом Пирлигу, я промолчал.

Дома нависали над нами, кроме одного, – он рухнул и лежал в руинах.

У стены рылся пес; он остановился, задрал лапу, потом повернулся и зарычал на нас. В доме плакал младенец. Наши шаги эхом отдавались от стен.

Большинство моих людей молчали, опасаясь привидений, которые, по их мнению, обитали в этих памятниках былых времен.

Ребенок снова заплакал, еще громче.

– Там, должно быть, молодая мать, – радостно сказал Райпер.

Райпер – было его прозвище, оно означало «вор». Воин был тощим англом с севера, умным и хитрым. Хорошо хоть он не думал о привидениях.

– На твоем месте я бы предпочитал коз, – отозвался Клапа, – они не возражают против твоей вони.

Клапа был датчанином, поклявшимся мне в верности. И он действительно верно мне служил – огромный парень, выросший на ферме, сильный, как бык, и всегда жизнерадостный. Они с Райпером были друзьями и все время подтрунивали друг над другом.

– Тихо! – сказал я, прежде чем Райпер успел огрызнуться.

Я знал: мы приближаемся к западной стене.

Над тем местом, где мы высадились на берег, город раскинулся на широких уступах холма, на вершине которого находился дворец. Но теперь холм стал ниже, значит мы приблизились к долине реки Флеот.

Позади нас небо светлело, начиналось утро. Этельред, наверное, решил, что я не смог предпринять свою предрассветную ложную атаку. Я боялся, что, поверив в мою неудачу, Этельред и сам не станет атаковать. Может, он уже ведет своих людей обратно на остров? В таком случае мы останемся одни, окруженные врагами, и будем обречены.

– Господи, помоги нам, – внезапно сказал Пирлиг.

Я поднял руку, чтобы остановить людей, потому что впереди, как раз перед тем местом, где улица ныряла под каменную арку, называвшуюся Воротами Лудда, стояла толпа. Вооруженная толпа. На шлемах, топорах и наконечниках копий отражался неяркий свет только что вставшего, подернутого облаками солнца.

– Господи, помоги нам, – снова сказал отец Пирлиг и перекрестился. – Их там, должно быть, две сотни.

– Больше, – ответил я.

Их было столько, что они не уместились на улице, и некоторым пришлось втиснуться в проулки. Все, кого мы видели, стояли лицом к воротам, поэтому я понял, что делает враг, и в голове моей тотчас прояснилось – как будто рассеялся туман.

Слева от меня был двор, и я указал на ведущие в него ворота.

– Туда, – приказал я.

Помню, как меня однажды навестил священник, умный парень, чтобы расспросить, что я помню об Альфреде. Он хотел записать мои воспоминания в книгу. Он этого так и не сделал, потому что умер от поноса вскоре после того, как со мной повидался, но он был проницательным человеком, более снисходительным, чем большинство священников. Припоминаю, как он попросил меня описать веселье битвы.

– Об этом тебе расскажут поэты моей жены, – ответил я.

– Поэты твоей жены никогда не сражались, – заметил он, – они просто берут песни, сложенные о других героях, и изменяют в них имена.

– Да ну?

– Конечно. А ты никогда так не поступаешь, господин?

Мне нравился этот священник, поэтому я разговаривал с ним. И в конце концов ответил, что веселье битвы заключается в том, чтобы одурачить противника. В том, чтобы знать, что сделают враги, еще до того, как они это сделают, и приготовиться; и когда они наконец сделают выпад, который должен был бы тебя убить, они погибают сами.

И в тот миг, на влажной, сумрачной улице Лундена, я понял, что собирается сделать Зигфрид. Я понял – хотя он еще не подозревал об этом, – что он отдает мне Ворота Лудда.

Двор, в котором мы очутились, принадлежал торговцу камнем. Каменоломнями ему служили римские здания Лундена, и вдоль стен двора громоздились штабеля разобранной каменной кладки, готовые отправиться морем во Франкию. Другие камни были нагромождены у ворот в речной стене, что вели к причалам.

Я подумал – Зигфрид, боясь нападения с реки, перекрыл все ворота в стенах к западу от моста, но ему и не снилось, что кто-нибудь минует мост и окажется на восточной стороне, которая не охранялась. Но мы именно так и поступили, и мои люди прятались во дворе, а я стоял в воротах и наблюдал за врагами, столпившимися у Ворот Лудда.

– Мы прячемся? – спросил меня Осферт.

У него был прискуливающий голос, будто он вечно жаловался.

– Между нами и воротами сотни людей, – терпеливо объяснил я, – а нас слишком мало, чтобы сквозь них прорубиться.

– Итак, мы проиграли.

Это был не вопрос, а раздраженное утверждение.

Мне захотелось его ударить, но я ухитрился сохранить терпение.

– Объясни ему, что происходит, – обратился я к Пирлигу.

– Господь в своей мудрости убедил Зигфрида возглавить атаку, выведя войска из города, – объяснил валлиец. – Они собираются открыть ворота, мальчик, устремиться через болота и врубиться в армию господина Этельреда. А большинство людей господина Этельреда взяты из фирда, в то время как большинство людей Зигфрида – истинные воины. Поэтому мы все знаем, что произойдет!

Отец Пирлиг прикоснулся к своей кольчуге в том месте, где под ней был спрятан крест.

– Спасибо тебе, Господи!

Осферт уставился на священника.

– Ты имеешь в виду, – после паузы проговорил он, – что людей господина Этельреда перебьют?

– Некоторые из них погибнут! – жизнерадостно допустил Пирлиг. – И, Господи, надеюсь, они умрут с честью, мальчик, иначе им никогда не услышать небесного хора, верно?

– Я ненавижу хоры, – прорычал я.

– Неправда, – сказал отец Пирлиг. Потом снова посмотрел на Осферта. – Понимаешь, мальчик, как только они выйдут за ворота, охранять эти ворота останется только горстка людей. Вот тут-то мы и нападем! И Зигфрид внезапно окажется между двумя врагами – перед ним будет враг и за ним тоже, а попав в такое положение, человек может пожалеть, что не остался в постели.

Высоко над двором открылись ставни. Молодая женщина посмотрела на светлеющее небо, высоко подняла руки, потянулась и от души зевнула. При этом ее льняная рубашка туго обтянула груди.

А потом она увидела внизу мужчин и машинально прижала руки к груди. Она была одета, но, должно быть, почувствовала себя голой.

– О, спасибо дорогому Спасителю за еще одну сладкую милость, – проговорил Пирлиг, наблюдая за женщиной.

– Но если мы возьмем ворота, – сказал Осферт, беспокоясь о насущной проблеме, – люди выйдут из города, чтобы нас атаковать.

– Выйдут, – согласился я.

– И Зигфрид… – начал было Осферт.

– Наверное, Зигфрид повернет обратно, чтобы нас перерезать, – закончил я за него.

– И?.. – спросил Осферт – и запнулся, потому что не видел в будущем ничего, кроме крови и смерти.

– Все зависит от моего кузена, – сказал я. – Если он придет нам на помощь, мы победим. А если нет… – Я пожал плечами. – Тогда покрепче сжимай рукоять своего меча.

От Ворот Лудда донесся рев, и я понял – ворота распахнулись и люди вырываются на дорогу, ведущую к Флеоту. Этельред, если он все еще готовится к атаке, увидит, как выходят враги, и тогда ему придется сделать выбор. Он может остаться и сражаться в новом городе саксов, а может убежать. Я надеялся, что он останется. Он мне не нравился, но я никогда не замечал в нем недостатка храбрости. Зато я замечал в нем большую тупость – значит он, скорее всего, примет бой.

У людей Зигфрида ушло много времени, чтобы миновать ворота. Я наблюдал за ними из тени арки двора, и, по моим подсчетам, город покинуло не меньше четырехсот человек. У Этельреда было больше трехсот добрых воинов, большинство из них – из личного отряда Альфреда, но остальные были взяты из фирда и ни за что не выстояли бы против решительной, жестокой атаки. Преимущество было на стороне Зигфрида, чьи люди отдыхали в тепле и хорошо ели, пока воины Этельреда, спотыкаясь, шли ночью и устали.

– Чем скорее мы сделаем это, тем лучше, – сказал я, не обращаясь ни к кому в отдельности.

– Тогда пошли? – предложил Пирлиг.

– Мы просто пойдем к воротам! – крикнул я своим людям. – Не бегите! Делайте вид, что вам и положено здесь находиться!

Так мы и поступили.

И так, с прогулки по улице Лундена, начался тот горький бой.

* * *

У Ворот Лудда осталось не больше тридцати человек. Некоторые были часовыми, поставленными, чтобы охранять проход под аркой, но большинство – зеваками, взобравшимися на укрепления, чтобы посмотреть на вылазку Зигфрида. Крупный одноногий мужчина взбирался на костылях по неровным каменным ступеням. Он остановился на полдороге и повернулся, когда мы приблизились.

– Если ты поторопишься, господин, – крикнул он мне, – сможешь к ним присоединиться!

Он назвал меня господином, потому что видел господина. Он видел лорда войны.

Лишь пригоршня людей отправлялись на войну так, как отправлялся я. Вожди, ярлы, короли, лорды; те, кто убил достаточно народу, чтобы скопить состояние, потребное для покупки кольчуги, шлема и оружия. И не просто обычной кольчуги. Моя кольчуга была франкской работы и стоила больше военного корабля. Ситрик отполировал ее песком, так что она сияла, как серебро. Подол кольчуги достигал колен; на нем висело тридцать восемь маленьких молотов Тора – некоторые костяные, некоторые из слоновой кости, другие – серебряные, но все они некогда висели на шеях храбрых врагов, убитых мною в бою. Я носил эти амулеты для того, чтобы, когда я попаду в пиршественный зал мертвых, бывшие владельцы амулетов узнали меня, поприветствовали и выпили со мной эля.

На мне был шерстяной черный плащ, на котором Гизела вышила белый зигзаг молнии, тянувшийся от шеи до пят. Плащ мог стать помехой в битве, но пока я его не снял, потому что из-за него я казался больше, а ведь я и без того был выше и шире большинства мужчин. На шее моей висел молот Тора, и только он был дешевым – несчастный амулет из железа, которое постоянно ржавело. Из-за того что его год за годом чистили и драили, амулет стал тонким и уродливым, но я завоевал его с помощью кулаков, когда был еще мальчиком, и любил его.

И я надел свой амулет в тот день. Мой великолепный шлем был отполирован так, что его сияние слепило глаза, инкрустирован серебром и увенчан серебряной головой волка. Защищавшие лицо пластины были украшены серебряными спиралями. Один лишь шлем мог сказать врагу, что я богатый человек. Тот, кто убил бы меня и забрал себе этот шлем, сразу бы разбогател, но мои враги первым делом забрали бы мои браслеты, которые я на датский манер носил поверх рукавов кольчуги. Браслеты были серебряными и золотыми, и их было так много, что некоторые располагались выше локтя. Они говорили об убитых мной врагах и о накопленном мной богатстве. Сапоги мои были из толстой кожи; нашитые на них железные пластины отражали удары копья, направленные из-под щита. На щите, окаймленном железом, красовалась волчья голова – мой знак. У моего левого бедра висел Вздох Змея, а у правого – Осиное Жало.

Я шагал к воротам, и поднимающееся за моей спиной солнце бросало длинную тень на грязную улицу.

Я был военным владыкой в расцвете великолепия, я пришел сюда, чтобы убивать, а у ворот никто об этом не знал.

Они видели, как мы идем, но приняли нас за датчан. Большинство врагов находилось на высоких укреплениях, но пятеро стояли в открытых воротах и наблюдали, как войско Зигфрида течет вниз по короткому крутому склону к Флеоту.

За Флеотом, недалеко от берега, находилось селение саксов, и я надеялся, что Этельред все еще там.

– Стеапа! – окликнул я. – Возьми своих людей и убей этих засранцев под аркой ворот!

Мы все еще были достаточно далеко от ворот, чтобы никто не услышал, что я говорю по-английски.

Похожее на череп лицо Стеапы осветилось улыбкой.

– Хочешь, чтобы я закрыл ворота? – спросил он.

– Оставь их открытыми, – сказал я.

Я хотел заманить Зигфрида обратно, чтобы его закаленные люди не оказались посреди фирда Этельреда. Если ворота будут открыты, Зигфриду больше захочется напасть на нас.

Ворота стояли между двумя массивными каменными бастионами, каждый из которых имел лестницу, и я вспомнил, как когда-то, когда я был ребенком, отец Беокка описывал мне христианские небеса. Туда будут вести хрустальные лестницы, заявил он, и с жаром рассказал про огромный пролет гладких ступеней, ведущих к золотому трону, задрапированному белым, на котором восседает его бог. Ангелы будут окружать трон, каждый – ярче солнца, а святые, как Беокка называл мертвых христиан, будут толпиться у лестницы и петь. Тогда мне это показалось глупым и кажется глупым теперь.

– В ином мире, – сказал я Пирлигу, – мы все будем богами.

Он удивленно посмотрел на меня, гадая, к чему я клоню.

– Мы будем с Богом, – поправил он меня.

– На твоих небесах – может быть, – сказал я, – но не на моих.

– Есть только одни небеса, господин Утред.

– Тогда пусть мои небеса и будут теми «одними», – ответил я.

И в тот момент я знал, что моя правда – истинная правда, а Пирлиг, Альфред и остальные христиане заблуждаются. Они заблуждаются.

Мы не шли к свету, мы соскальзывали с него. Мы шли к хаосу. Мы шли к смерти и к небесам смерти – и, когда мы приблизились к врагу, я начал кричать:

– Небеса для мужчин! Небеса для воинов! Небеса, где сияют мечи! Небеса для храбрецов! Небеса свирепости! Небеса богов-трупов! Небеса смерти!

Все уставились на меня, и друзья, и враги. Они подумали, что я сошел с ума. Может быть, я и вправду был безумцем, когда взбирался по правой лестнице, туда, откуда смотрел на меня человек на костылях. Я пинком отбросил один из его костылей, и человек упал. Костыль со стуком полетел вниз по ступенькам, и один из моих людей втоптал его в землю.

– Небеса смерти! – завопил я.

Все люди на укреплениях не сводили с меня глаз и все равно думали, что я – друг, потому что я прокричал свой странный военный клич на датском.

Я улыбнулся под двумя пластинами своего шлема и вытащил Вздох Змея. За мной, там, где я не мог их видеть, Стеапа и его люди начали убивать.

Меньше десяти минут назад я грезил наяву, а теперь ко мне пришло безумие. Стоило дождаться когда мои люди взберутся по лестницам и построятся «стеной щитов», но некий импульс швырнул меня вперед. Я все еще вопил, теперь выкрикивая свое имя, и Вздох Змея пел свою песню, а я был властелином войны.

Счастье битвы. Экстаз. Дело не только в том, чтобы обмануть врага, но и в том, чтобы чувствовать себя подобным богу.

Однажды я попытался объяснить это Гизеле, и она прикоснулась к моему лицу длинными пальцами и улыбнулась.

– Битва лучше вот этого? – спросила она.

– Это то же самое, – ответил я.

Но это было не то же самое. В битве человек рискует, чтобы приобрести репутацию. В постели он не рискует ничем. Веселье то же, но веселье с женщиной быстротечно, в то время как репутация остается навсегда. Мужчины умирают, женщины умирают, все умирают, но репутация живет дольше воина, вот почему я вопил свое имя, когда Вздох Змея отобрал первую душу.

Моим противником был высокий человек в помятом шлеме, с копьем, увенчанным длинным наконечником. Он инстинктивно ткнул в меня копьем, и, точно так же инстинктивно, я отразил удар щитом и ударил его в горло Вздохом Змея. Справа от меня был еще один противник, и я толкнул его плечом, сбив с ног, а потом наступил ему на пах, одновременно приняв на щит выпад слева. Я перешагнул через того, чей пах превратил в кровавую кашу, и теперь защитная стена укреплений оказалась справа от меня, как я и хотел. Впереди же были враги.

Я врезался в них.

– Утред! – кричал я. – Утред Беббанбургский!

Я приглашал смерть. Нападая в одиночку, я оставлял врагов позади, но в тот момент я был бессмертен. Время замедлилось, так что мои противники двигались как улитки, а я был быстр, как молния на моем плаще. Я все еще кричал, когда Вздох Змея вонзился в глаз врага с такой силой, что кость глазницы остановила выпад. Потом я сделал широкий замах влево, чтобы сбить меч, нацеленный мне в лицо. Мой щит взлетел вверх, чтобы принять на себя удар топора, а Вздох Змея нырнул, и я сделал выпад вперед, пронзив кожаную куртку человека, чей удар я только что отбил.

Я вывернул клинок, чтобы он не застрял в животе, пока меч выдавливал кровь и кишки врага. Вслед за тем я шагнул влево и саданул железным умбоном в щит того, кто держал топор. Человек, пошатнувшись, сделал шаг назад. Вздох Змея выскользнул из живота фехтовальщика и рванулся далеко вправо, чтобы столкнуться с другим мечом. Я последовал за Вздохом Змея, все еще вопя, и увидел ужас на лице врага, а ужас врага подпитывает жестокость.

– Утред! – крикнул я, глядя на него, и он увидел приближающуюся смерть.

Он попытался попятиться, но другие напирали сзади, преграждая ему путь к спасению. Я улыбался, когда полоснул Вздохом Змея по лицу врага. Кровь брызнула в рассветном мареве, и мой другой замах, направленный назад, располосовал чье-то горло.

Двое других людей протиснулись мимо убитого, и я парировал удар одного из них мечом, а удар второго – щитом.

Эти двое не были дураками. Они надвигались, сомкнув щиты, с единственной целью – загнать меня к укреплениям и удержать там, прижимая щитами, чтобы я не мог пустить в ход Вздох Змея. А как только они поймают меня в такую ловушку, они дадут другим тыкать в меня клинками до тех пор, пока я не потеряю слишком много крови, чтобы держаться на ногах.

Эти двое знали, как меня убить, и явились сюда за этим.

Но я смеялся. Я смеялся, потому что знал, что они собираются сделать… И они как будто стали двигаться медленнее, а я выбросил щит вперед, ударив об их щиты. Они думали, что поймали меня в ловушку, ведь мне нечего было и мечтать оттолкнуть сразу двух человек. Они присели за своими щитами и пихнули вперед, а я просто шагнул назад и отдернул щит. Враги споткнулись, когда я вдруг перестал сопротивляться их натиску, их щиты слегка опустились, и Вздох Змея мелькнул, как язык гадюки. Его окровавленный кончик полоснул по лбу того противника, который был слева, и я почувствовал, как сломалась толстая кость, увидел, как глаза врага остекленели, услышал треск упавшего щита – и сделал замах вправо. Второй противник парировал выпад и ударил меня щитом, надеясь выбить из равновесия, но тут слева от меня раздался громовой крик:

– Господи Иисусе и Альфред!

Это был отец Пирлиг, а широкий бастион за ним был теперь полон моих людей.

– Ты – проклятый языческий дурак! – закричал на меня Пирлиг.

Я засмеялся. Меч Пирлига врезался в руку моего врага, а Вздох Змея сбил вниз щит норвежца. Я помню, как он тогда на меня посмотрел. На нем был прекрасный шлем с крыльями ворона по бокам. У этого человека была золотистая борода, голубые глаза – и в глазах его читалось осознание того, что он сейчас умрет, когда он попытался поднять меч раненой рукой.

– Крепко держи меч! – велел я ему.

Он кивнул.

Пирлиг убил его, но я этого уже не видел. Я двинулся мимо, чтобы напасть на оставшихся врагов. Рядом со мной Клапа так неистово размахивал огромным топором, что был почти столь же опасен для своих, как и для врагов, и ни один из противников не захотел встретиться лицом к лицу с нами двумя. Все бежали вдоль укреплений – и ворота теперь были наши.

Я прислонился к низкой внешней стене и тотчас же выпрямился, потому что камни шевельнулись под моим весом. Каменная кладка рассыпа́лась. Я хлопнул по непрочно держащимся камням и в голос рассмеялся от радости. Ситрик ухмыльнулся мне. Он держал окровавленный меч.

– Какие-нибудь амулеты, господин? – спросил он.

– Вот тот. – Я показал на человека в шлеме с двумя крыльями ворона. – Он хорошо умер, и я возьму его амулет.

Ситрик наклонился, чтобы найти амулет-молот врага. За Ситриком стоял Осферт, глядя на полдюжины убитых, лежавших в крови, расплескавшейся по камням. Осферт держал копье с окровавленным наконечником.

– Ты кого-нибудь убил? – спросил я его.

Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами и кивнул:

– Да, господин.

– Хорошо, – сказал я и мотнул головой в сторону распростертых трупов. – Которого?

– Это было не здесь, господин, – ответил Осферт.

На мгновение у него сделался озадаченный вид, потом он оглянулся на ступеньки, по которым мы сюда поднялись.

– Это было там, господин.

– На ступенях?

– Да.

Я смотрел на него достаточно долго, чтобы ему стало неловко.

– Скажи, – наконец проговорил я, – он тебе угрожал?

– Он был врагом, господин.

– И что же он сделал, – спросил я, – замахнулся на тебя костылем?

– Он… – начал было Осферт, но у него, похоже, иссякли слова.

Он уставился вниз, на убитого мной человека, и нахмурился.

– Господин?

– Да?

– Ты говорил, что это гибель – покидать «стену щитов».

Я нагнулся, чтобы вытереть клинок Вздоха Змея о плащ мертвеца.

– И что же?

– Ты покинул «стену щитов», господин, – проговорил Осферт почти с упреком.

Я выпрямился и, прикоснувшись к своим браслетам, резко бросил:

– Ты жив потому, что повинуешься правилам. Ты составляешь себе репутацию, мальчик, потому что нарушаешь правила. Но ты не обретешь славу, убивая калек.

Последние два слова я словно выплюнул. Потом повернулся и увидел, что люди Зигфрида переправились через реку Флеот, но, поняв, что позади них началась драка, остановились и теперь пристально смотрят на ворота.

Рядом со мной появился Пирлиг.

– Давай избавимся от этой тряпки, – сказал он.

Я увидел, что со стены свисает знамя. Пирлиг вытянул его и показал изображенного на нем ворона – знак Зигфрида.

– Мы дадим им знать, – сказал Пирлиг, – что у города теперь новый хозяин.

Он задрал свою кольчугу и вытащил из-под нее знамя, сложенное и заткнутое за его пояс. Валлиец развернул ткань – на знамени был черный крест на тускло-белом поле.

– Да славится Бог! – проговорил Пирлиг и спустил знамя со стены, закрепив на краю с помощью оружия убитых.

Теперь Зигфрид поймет, что потерял Ворота Лудда. Перед его глазами развевалось христианское знамя.

И все-таки несколько мгновений все было тихо. Думаю, люди Зигфрида не могли прийти в себя от изумления. Они перестали продвигаться вперед, к новому сакскому городу; они просто стояли, смотрели назад, на ворота, с которых свисало знамя с крестом. А в самом городе люди собирались на улицах группами и глазели вверх, на нас.

Я же смотрел туда, где лежал новый город, и не видел людей Этельреда. Деревянный палисад венчал низкий склон там, где стоял город саксов, и, возможно, войско Этельреда находилось за этим палисадом, прогнившим в нескольких местах и полностью обвалившимся в других.

– Если Этельред не придет… – тихо сказал Пирлиг.

– Тогда нам конец, – договорил я за него.

Слева от меня серая, как несчастье, река скользила к сломанному мосту, а потом – в далекое море. Белые чайки выделялись на фоне этой серой воды. Далеко, на южном берегу, виднелось несколько хижин, над ними курились дымки. Там был Уэссекс. Впереди, где все еще стояли люди Зигфрида, была Мерсия, а позади меня, к северу от реки, – Восточная Англия.

– Закроем ворота? – спросил отец Пирлиг.

– Нет. Я велел Стеапе оставить их открытыми.

– Вот как?

– Мы хотим, чтобы Зигфрид на нас напал, – ответил я.

Мне подумалось, что, если Этельред оставил мысль атаковать, я умру на этих воротах, в месте, где встречаются три королевства.

Я все еще не видел во́йска Этельреда, но полагался на то, что кузен даст нам победить. Если бы я мог вынудить воинов Зигфрида вернуться к воротам и удержать врагов тут, Этельред смог бы напасть на них сзади. Вот почему я оставил ворота открытыми – как приглашение для Зигфрида. Если бы я их закрыл, Зигфрид мог бы воспользоваться каким-нибудь другим входом в римский город, и его люди не попали бы под натиск моего кузена.

Самой насущной проблемой было то, что датчане, оставшиеся в городе, наконец оправились от изумления. Некоторые из них остались на улицах, а остальные собирались на стенах справа и слева от Ворот Лудда.

Стены были ниже, чем бастионы ворот, значит, если нас захотят атаковать, врагам придется сделать это, поднимаясь по узким каменным ступеням, ведущим со стен на бастионы. Понадобится пять человек, чтобы удержать каждую из этих лестниц, и столько же – чтобы защитить одинаковые лестничные пролеты, ведущие на бастионы с улицы. Я подумал – не покинуть ли вершину укреплений, но, если бой под аркой обернется скверно, эти укрепления будут нашим единственным убежищем.

– Ты возьмешь двадцать человек, – сказал я Пирлигу, – чтобы удержать бастион. Можешь взять в придачу и его, – кивнул я на Осферта.

Я не хотел, чтобы сын Альфреда, убивающий калек, был внизу, под аркой, где бой будет жарче всего. Там мы построимся двумя «стенами щитов». Одна будет лицом к городу, а другая – к Флеоту. Там «стены щитов» выдержат нападение и там, подумал я, мы умрем, потому что я все еще не видел войска Этельреда.

Я испытывал искушение убежать. Было бы довольно просто отступить тем же путем, каким мы пришли, расшвыряв врагов на улицах. Мы могли бы взять корабль Зигфрида, «Покорителя волн», и переправиться на берег восточных саксов. Но я был Утредом Беббанбургским, по уши полным гордости воина, и я поклялся взять Лунден.

Мы остались.

Пятьдесят моих воинов и я спустились по ступенькам и столпились в воротах. Двадцать человек встали лицом к городу, а остальные – лицом к Зигфриду. Под аркой едва хватало места, чтобы восемь воинов могли встать в ряд, соприкасаясь щитами. И вот мы построились двойной «стеной щитов» в тени каменного свода. Стеапа командовал двадцатью людьми, а я стоял перед той «стеной», что смотрела на запад.

Покинув «стену щитов», я сделал несколько шагов в сторону долины Флеота. Маленькая река, которую загрязняли ямы дубильщиков, находившиеся выше по течению, медленно текла в сторону Темеза. За рекой Зигфрид, Хэстен и Эрик наконец-то повернули свои войска, и бывший арьергард северных воинов теперь брел через мелкий Флеот обратно, чтобы отбросить в сторону мой небольшой отряд.

Они должны были хорошо меня видеть. За мной было затянутое облаками солнце, но его бледный свет отражался от серебра моего шлема и от дымчатого сияния клинка Вздоха Змея. Я снова извлек меч из ножен и теперь держал его в правой руке, а щит – в левой.

Я высился над своими врагами во всем своем великолепии – воин в кольчуге, приглашающий других воинов сразиться, – и не видел никаких дружественных войск на дальнем холме.

«Если Этельред ушел, – подумал я, – мы погибнем».

Я сжал рукоять Вздоха Змея, уставился на людей Зигфрида и ударил клинком по щиту. Я ударил три раза, и звук эхом отразился от окружавших меня стен. А потом я повернулся и вернулся в свою маленькую «стену щитов».

С гневным ревом, с воем людей, которые чуют близкую победу, армия Зигфрида двинулась, чтобы нас убить.

Поэту стоило бы написать об этой битве. На то и существуют поэты.

Моя нынешняя жена, дура, платит поэтам, чтобы они пели об Иисусе Христе, об ее боге, но ее поэты смущенно замолкают, когда я, хромая, вхожу в зал. Они знают десятки песен о святых, поют меланхоличные речитативы о том дне, когда их бог был пригвожден к кресту, но, когда я в зале, они поют настоящие поэмы. Умный священник сказал мне, что поэмы эти были написаны о других людях, чьи имена певцы заменили на мое. Это поэмы про резню, поэмы про воинов, настоящие поэмы.

Воины защищают дом, они защищают детей, они защищают женщин, они защищают посевы, и они убивают врагов, которые пришли, чтобы все это забрать. Без воинов земля опустела бы, стала заброшенной, полной стенаний. Однако истинная награда для воина – не серебро и не золото, которое можно носить на руках, а репутация. Вот для чего существуют поэты. Поэты рассказывают истории о людях, защищающих землю и убивающих врагов, которые на нее посягнули. Вот для чего нужны поэты; однако никто не сложил поэмы про бой в Воротах Лудда в Лундене.

Есть поэма, которую поют в бывшей Мерсии. Поэма, повествующая о том, как господин Этельред захватил Лунден. Прекрасная поэма, однако в ней не упоминается ни моего имени, ни имени Стеапы, ни имени Пирлига, ни имен многих других людей, которые на самом деле сражались в тот день. Слушая эту поэму, вы бы решили, что Этельред пришел – и те, кого поэт называет «язычниками», просто бежали прочь.

Но все было не так.

Все было совсем не так.

Я сказал, что норманны быстро приближались к нам – верно, так оно и было, но, когда речь шла о драке, Зигфрид не был дураком. Он видел, как мало противников преграждают вход в ворота, и знал: если он сумеет быстро сломать мою «стену щитов», мы все погибнем под этой старой римской аркой.

Я вернулся назад, к своим людям. Мой щит лег внахлест на щиты тех, кто стоял слева и справа, и в тот же миг я приготовился к вражеской атаке, которую явно замыслил Зигфрид.

Его люди не просто глазели на Ворота Лудда, они перестроились так, чтобы в авангарде оказались восемь человек. Четверо несли массивные длинные копья, которые требовалось держать обеими руками. У этих четверых не было щитов, но рядом с каждым копейщиком стоял могучий воин с щитом и топором, а за ними были еще люди с щитами, копьями и длинными мечами.

Я понял, что сейчас произойдет. Четверо бросятся бегом и ударят копьями в наши щиты. Вес копий и сила атаки отбросят четверых наших воинов в задний ряд, а потом ударят те враги, что держат топоры. Они не попытаются расщепить наши щиты, вместо этого они расширят брешь, которую проделают копейщики, зацепляя топорами и наклоняя щиты нашего второго ряда и подставляя нас под длинные мечи следующих за ними воинов. У Зигфрида на уме было одно: быстро сломать нашу «стену щитов», и я не сомневался, что восемь человек не только обучены споро проделывать такое, но и уже делали такое раньше.

– Приготовьтесь! – прокричал я, хотя крик мой был бессмысленным.

Мои люди и без того знали, что должны делать. Они должны были стоять и погибать. В этом они поклялись, когда присягнули мне в верности.

И я знал, что мы умрем, если не придет Этельред. Могучая атака Зигфрида ударит в нашу «стену щитов», а у меня не было достаточно длинного копья, которое могло бы противостоять копьям четверых надвигающихся противников. Все, что мы могли сделать, – это попытаться стоять твердо, но нас было слишком мало, а враги явно не сомневались в победе. Они выкрикивали оскорбления, обещали, что мы умрем, и смерть наша приближалась.

– Закрыть ворота, господин? – нервно предложил Ситрик, стоявший рядом со мной.

– Уже поздно, – ответил я.

И атака началась. Четверо копейщиков завопили и побежали к нам. Их оружие было не меньше весел наших судов, а острия их копий были размером с короткие мечи.

Они держали копья низко, я и знал – они собираются ударить в нижнюю часть щитов, чтобы верхняя часть опрокинулась вперед. Таким образом нападающие облегчали работу тем, кто должен зацепить топорами верхние кромки щитов и мгновенно лишить нас защиты. И я знал, что это сработает, потому что нападавшие на нас люди были Зигфридовыми ломателями «стен щитов». Их натаскивали именно на это, и они делали именно это, и пиршественный зал мертвых, должно быть, был полон их жертв. Четверо бежали к нам и что-то невнятно вопили, бросая нам вызов. Я видел их перекошенные лица. Восемь человек, здоровяков в кольчугах, с длинными бородами, – воины, которых следует бояться; и я слегка присел и сжал щит покрепче, надеясь, что копье ударит в тяжелый металлический умбон в его центре.

– Навалитесь на нас! – крикнул я людям во второй шеренге.

Я видел, что одно из копий нацелено в мой щит. Если оно ударит достаточно низко, щит наклонится вперед, и человек с топором ударит своим огромным оружием. Смерть весенним утром… И я прижал левую ногу к щиту, надеясь, что это помешает ему отогнуться вперед. Но я подозревал, что копье все равно расколет липовую древесину и наконечник воткнется мне в пах.

– Приготовьтесь! – снова прокричал я.

И копья стремительно приближались. Я увидел, как копейщик скорчил гримасу, готовясь ударить… Всего одно биение сердца спустя должен был раздаться треск металла, грянувшего о дерево, но вместо этого ударил Пирлиг.

Сперва я не понял, что произошло. Я ожидал удара копья и приготовился парировать топор Вздохом Змея, как вдруг что-то упало с небес и врезалось в атакующих. Длинные копья резко опустились, их наконечники искромсали дорогу всего в нескольких шагах передо мной, и восемь человек споткнулись, их спаянность и сила исчезли. Сперва я подумал, двое из людей Пирлига спрыгнули с высоких укреплений ворот, но потом увидел, что валлиец швырнул с вершины бастиона два трупа.

Эти тела, тела двух здоровяков, все еще были облачены в кольчуги, и они обрушились на древки копий, сбив оружие вниз и учинив хаос в передних рядах врага. Угрожающий строй атакующих исчез, они теперь спотыкались о трупы.

Я двинулся, не успев даже подумать, что делаю.

Вздох Змея свистнул, его клинок врезался в шлем одного из вооруженных топорами людей. Я рванул меч обратно, видя, как кровь сочится через разрубленный металл. Раненый упал, а я ударил тяжелым умбоном щита в лицо копейщика и почувствовал, как сломались кости.

– «Стена щитов»! – крикнул я, шагнув назад.

Финан, как и я, устремился вперед и убил еще одного копейщика. Теперь на дороге лежали три трупа и по меньшей мере один контуженный человек, и, когда я вернулся под арку ворот, еще два тела полетели вниз с бастиона. Трупы тяжело упали на дорогу, подпрыгнули и остались лежать, добавившись к тем, что преграждали путь атакующим людям Зигфрида.

Вот тогда я и увидел Зигфрида.

Он был во втором ряду – зловещий силуэт в толстом медвежьем плаще. Один лишь мех мог остановить большинство ударов, а под шкурой он носил еще и кольчугу. Он ревел своим людям, чтобы те нападали, но внезапное падение трупов ошеломило их.

– Вперед! – взвыл Зигфрид и пробился в первый ряд.

Он направился прямо ко мне. Глядя на меня, он кричал, но я не помню, что именно.

Атака людей Зигфрида утратила свою стремительность. Вместо того чтобы приблизиться к нам бегом, они двигались шагом. Я помню, как выбросил свой щит навстречу щиту Зигфрида, как они со стуком сшиблись, помню, каким ошеломляющим оказался натиск Зигфрида. Но должно быть, он почувствовал то же самое, потому что ни один из нас не потерял равновесия. Он ткнул в меня мечом, я услышал громовой удар клинка по своему щиту и ответил тем же.

Потом я вложил Вздох Змея в ножны. То был прекрасный меч, но от длинного клинка нет толка, когда «стены щитов» сближаются, как любовники. Я вытащил Осиное Жало, свой короткий меч, и, нащупав его клинком брешь между вражескими щитами, ткнул вперед. Меч не попал в цель.

Зигфрид навалился на меня. Наша «стена щитов» подалась вперед в ответ на натиск врага. Линия щитов сшиблась с другой линией, а за щитами с обеих сторон люди давили и ругались, издавали надсадные звуки и пихали. К моей голове устремился топор, им замахнулся человек, стоявший позади Зигфрида, но Клапа за моей спиной поднял щит и парировал удар, который был так могуч, что щит Клапы ударил меня по шлему.

На мгновение я ослеп, потом потряс головой, и муть перед глазами рассеялась. Еще один топор вцепился в верх моего щита, и противник попытался оттянуть его верхнюю кромку, но я так крепко прижимал свой щит к щиту Зигфрида, что у человека с топором ничего не вышло.

Зигфрид проклинал меня, плевал мне в лицо, а я называл его сыном шлюхи, которую поимел козел, и тыкал в него Осиным Жалом. Клинок наконец нащупал что-то плотное позади вражеской «стены», я вонзил его, крепко ткнул им вперед и снова вонзил, но до сего дня не знаю, какую рану и кому нанес.

Поэты повествуют о таких битвах, но ни один известный мне поэт никогда не стоял в первом ряду «стены щитов». Они гордятся мощью воина и подсчитывают, сколько человек этот воин убил. «Ярко блестел его клинок, – поют они, – и великое множество пало от его копья…»

Но так никогда не бывает. Клинки не блестят, они застревают. Люди ругаются, толкают и потеют. Немного людей погибает, как только щиты соприкасаются и начинают давить друг на друга, потому что тогда нет места, чтобы сделать замах мечом. Настоящее убийство начинается, когда «стена щитов» ломается, но наша «стена» сдержала первую атаку.

Я мало что видел из-под надвинутого на глаза шлема, но помню открытый рот Зигфрида, полный гнилых зубов и желтой слюны. Он ругал меня, а я ругал его, и мой щит содрогался от ударов, и кричали люди. Кто-то пронзительно вопил.

Потом я услышал еще один вопль, и Зигфрид внезапно шагнул назад. Вся его шеренга двинулась прочь, и на мгновение я подумал, что они пытаются выманить нас из-под арки ворот. Но я остался стоять на месте. Я не осмеливался вывести свою маленькую «стену щитов» из-под арки, потому что здесь огромные каменные стены защищали нас с боков.

Потом раздался еще один вопль, и я наконец увидел, почему люди Зигфрида дрогнули. С укреплений падали большие каменные блоки. На Пирлига, очевидно, никто не напал, и его люди сталкивали куски кладки вниз, на врага. Человека, стоявшего позади Зигфрида, ударило по голове, и Зигфрид споткнулся о него.

– Оставайтесь где стоите! – закричал я своим людям.

Они боролись с искушением броситься вперед, воспользовавшись тем, что ряды врага пришли в беспорядок, но поступить так – значило покинуть прикрытие арки ворот.

– Стойте на месте! – сердито взревел я, и они остались.

Зато Зигфрид отступал. У него был сердитый и озадаченный вид. Он считал, что одержит легкую победу, а вместо этого потерял людей, в то время как мы остались невредимыми.

Лицо Сердика было залито кровью, но, когда я спросил, тяжело ли он ранен, он покачал головой. Потом я услышал позади шум голосов, и мои люди, тесно сгрудившиеся под аркой, качнулись вперед: враг ударил с улицы.

Но сзади был Стеапа, и я даже не потрудился обернуться, чтобы посмотреть на бой, потому что знал – Стеапа сдержит врага. Сверху тоже доносился стук клинков, и я знал – теперь и Пирлиг сражается не на жизнь, а на смерть.

Зигфрид увидел, что люди Пирлига дерутся, и решил, что больше на него не будут скидывать куски стен. Поэтому он крикнул своим людям, чтобы те приготовились.

– Убейте ублюдков! – взревел он. – Убейте их! Но вон того здоровяка возьмите живьем. Он мне нужен.

Он показал на меня мечом, и я вспомнил, как называется его меч – Внушающий Страх.

– Ты – мой! – прокричал он. – И я все еще хочу распять человека! И ты как раз тот самый человек!

Он засмеялся, вложил Внушающего Страх в ножны и взял у одного из своих людей топор с длинной рукояткой.

Злобно ухмыльнувшись, он прикрылся щитом, украшенным вороном, и крикнул, веля своим воинам идти в атаку.

– Убейте их всех! Всех, кроме большого ублюдка! Убейте их!

Но на сей раз, вместо того чтобы приблизиться вплотную и попытаться вытолкнуть нас из-под арки ворот, как пробку из горлышка бутылки, он заставил своих людей помедлить на расстоянии длины меча и попытаться оттянуть наши щиты вниз военными топорами на длинных рукоятках.

Поэтому бой стал отчаянным.

Топор – ужасное оружие в бою между двумя «стенами щитов». Если он не цепляет щит и не оттягивает его вниз, он все равно может разбить его в щепы. Я чувствовал, как удары Зигфрида сокрушают мой щит, видел, как в бреши в липовом дереве появилось лезвие топора, и все, что я мог сделать, – это держаться. Я не осмеливался шагнуть вперед, потому что это сломало бы нашу «стену щитов», а если бы вся «стена» сделала шаг вперед, люди на флангах остались бы без защиты и погибли.

Кто-то тыкал копьем у моих лодыжек. На мой щит обрушился второй топор. По всему нашему короткому строю наносились удары, ломались щиты, маячила смерть. У меня не было топора, которым я мог бы размахивать, потому что я никогда не носил топор, хоть и понимал, насколько это смертоносное оружие. Я продолжал держать Осиное Жало, надеясь, что Зигфрид приблизится настолько, что я смогу ткнуть клинком мимо его щита и попасть прямо в его большое брюхо, но Зигфрид оставался на расстоянии рукояти топора. А мой щит был сломан, и я знал – вскоре враг превратит мое предплечье в бесполезное месиво крови и разбитой кости.

Я все-таки рискнул шагнуть вперед. И сделал это так внезапно, что в следующий раз Зигфрид замахнулся напрасно, хотя рукоять его топора оставила синяк на моем левом плече. Ему пришлось опустить щит, чтобы взмахнуть топором, и я наискось рубанул Осиным Жалом; клинок ударил его в правое плечо, но дорогая кольчуга выдержала.

Зигфрид отшатнулся, а я полоснул его по лицу, но он ударил щитом в мой щит, заставив меня отступить, и мгновением позже его топор снова вонзился в мой щит. Зигфрид скорчил гримасу – сплошные гнилые зубы, сердитые глаза и густая борода.

– Ты нужен мне живьем! – сказал он и сделал боковой замах топором; я ухитрился перекинуть щит вбок как раз вовремя, чтобы топор ударил в умбон.

– Живьем, – повторил он. – И ты умрешь смертью того, кто нарушил клятву.

– Я не давал тебе клятв, – ответил я.

– Но ты умрешь так, будто дал ее, – сказал Зигфрид, – тебя пригвоздят к кресту за руки и за ноги, и ты будешь вопить без умолку, пока мне не наскучат твои вопли.

Он снова скорчил гримасу, отведя топор назад для последнего удара, который должен был сокрушить мой щит.

– И я сдеру кожу с твоего трупа, Утред Предатель, выдублю ее и натяну на свой щит. Я помочусь в глотку твоего трупа и станцую на твоих костях.

Он запахнулся топором – и тут упало небо.

Огромный кусок тяжелой каменной кладки рухнул с укреплений и обрушился на ряды Зигфрида.

Пыль, и вопли, и изувеченные люди.

Шесть воинов лежали на земле или держались за сломанные руки и ноги. Все они находились позади Зигфрида, и тот удивленно обернулся, как вдруг Осферт, незаконнорожденный сын Альфеда, спрыгнул с надвратных укреплений.

Он, должно быть, сломал лодыжку во время своего отчаянного прыжка, но каким-то образом выжил. Приземлившись среди изувеченных тел, которые только что были вторым рядом войска Зигфрида, он завопил, как девчонка, и взмахнул мечом. Он целил в голову огромного норвежца, и клинок стукнул Зигфрида по шлему. Меч не пробил металл, но на мгновение, должно быть, удар ошеломил Зигфрида.

Я сломал свою «стену щитов», сделав два шага вперед, и саданул ошеломленного воина щитом, а потом пырнул его Осиным Жалом в левое бедро. На сей раз меч пронзил звенья кольчуги, и я вывернул клинок, разорвав плоть. Зигфрид покачнулся, и тогда Осферт, чье лицо выражало чистейший ужас, ткнул мечом норвежца в поясницу.

Вряд ли Осферт сознавал, что делает. Он обмочился от страха, он был ошеломлен, сбит с толку, а враги пришли в себя и надвигались, чтобы его убить. Осферт нанес удар мечом с такой отчаянной силой, что пробил плащ из медвежьей шкуры, кольчугу Зигфрида, а потом и самого Зигфрида.

Богатырь завопил от боли. Финан был рядом со мной, танцуя, как всегда танцевал в битве; он обманул человека рядом с Зигфридом ложным выпадом, полоснул мечом вбок, по лицу этого воина, а потом закричал Осферту, веля ему идти к нам.

Но сын Альфреда застыл от ужаса. Он прожил бы не дольше одного биения сердца, если бы я не стряхнул с руки остатки своего разбитого щита, не потянулся мимо вопящего Зигфрида и не рванул Осферта к себе. Я толкнул юношу назад, во второй ряд, и приготовился встретить следующую атаку – на этот раз без щита.

– Господи, спасибо Тебе, Господи, спасибо Тебе, – повторял Осферт.

Это звучало жалко.

Зигфрид, скуля, стоял на коленях. Двое воинов оттащили его прочь, и я увидел, что Эрик в ужасе смотрит на раненого брата.

– Приди и умри! – закричал я ему.

Но Эрик ответил на мой гневный вопль печальным взглядом и кивнул, словно признавая, что обычай заставляет меня угрожать, но что эти угрозы никоим образом не уменьшают его уважения ко мне.

– Давай! – подначивал я. – Приди и встреться со Вздохом Змея!

– В свое время, господин Утред! – крикнул в ответ Эрик.

Его вежливость словно порицала меня за рык.

Эрик нагнулся над раненым братом. То, что Зигфрид был ранен, заставило врагов заколебаться, прежде чем снова на нас напасть. Они колебались достаточно долго, чтобы я повернулся и увидел – Стеапа отбил атаку, направленную из города.

– Что происходит на бастионе? – спросил я Осферта.

Тот уставился на меня с предельным ужасом на лице.

– Спасибо тебе, господин Утред, – запинаясь, проговорил он.

Я ударил его левым кулаком в живот.

– Что там происходит?! – закричал я.

Осферт уставился на меня с разинутым ртом, снова что-то пробормотал, запинаясь, потом все же заставил себя говорить внятно:

– Ничего, господин. Язычники не могут подняться по лестницам.

Я повернулся, чтобы встать лицом к врагу.

Пирлиг удерживает вершину бастиона, Стеапа сдерживает врага у внутренней части ворот, поэтому я должен продержаться здесь.

Я прикоснулся к своему амулету-молоту, провел левой рукой по рукояти Вздоха Змея и поблагодарил богов за то, что все еще жив.

– Дай мне твой щит, – обратился я к Осферту.

Выхватив у него щит, я просунул покрытую синяками руку в кожаные петли и увидел, что враг снова строится в шеренгу.

– Ты видел людей Этельреда? – спросил я Осферта.

– Этельреда? – переспросил он, как будто никогда раньше не слышал этого имени.

– Моего кузена! – рявкнул я. – Ты видел его?

– О да, господин, он идет. – Осферт говорил так, будто эта новость была совершенно не важна. Таким тоном он сказал бы, что видел, как вдали идет дождь.

Я рискнул повернуться к нему лицом.

– Он идет?

– Да, господин, – ответил Осферт.

И Этельред действительно шел. И вот он явился-таки.

Теперь наш бой был почти закончен, потому что Этельред не оставил своей затеи захватить город и перевел своих людей через Флеот, чтобы напасть на врага с тыла, и враг бежал на север, к следующим воротам.

Некоторое время мы преследовали бегущих.

Я вытащил Вздох Змея, ведь в открытом бою не было оружия лучше, и догнал-таки датчанина, который был слишком толст, чтобы быстро бежать. Он повернулся, сделал выпад копьем, которое я отбил одолженным щитом. А потом я послал датчанина в зал трупов яростным ударом меча.

Люди Этельреда завывали, пробивая себе путь вверх по склону, и я решил, что они легко могут по ошибке принять моих людей за врагов, поэтому созвал свой отряд, чтобы вернуться к Воротам Лудда. Арка под воротами была теперь пуста, хотя по обе ее стороны валялись окровавленные трупы и разбитые щиты.

Солнце поднялось выше, но из-за завесы облаков все еще казалось грязно-желтым.

Некоторые из людей Зигфрида погибли, не войдя в город. Среди них царила такая паника, что некоторых даже забили до смерти заостренными мотыгами. Но большинство сумели добраться до следующих ворот, ведущих в старый город, и тут мы открыли на них охоту.

То была дикая, воющая ночь.

До воинов Зигфрида, не принимавших участия в вылазке за ворота, слишком медленно доходило, что они побеждены. Они оставались на укреплениях, пока не увидели надвигающуюся смерть, и тогда сбежали вниз, на улицы, в переулки, уже забитые мужчинами, женщинами и детьми, спасающимися от нападающих саксов. Беглецы устремились вниз по уступам холма, на котором стоял город, к лодкам, привязанным к пристаням ниже по течению от моста.

Некоторые глупцы попытались спасать свои пожитки, и это было смертельной ошибкой: отягощенные ношей, они были пойманы на улицах и убиты.

Молоденькая девушка кричала, когда ее затаскивал в дом мерсийский копейщик.

Мертвецы лежали в сточных канавах, их обнюхивали собаки. На некоторых домах виднелись кресты – знак того, что тут живут христиане, но это не давало никакой защиты, если в доме обнаруживали хорошенькую девушку. Священник, стоя у низкого дверного проема, держал деревянный крест и кричал, что здесь, в его маленькой церкви, нашли убежище христианские женщины, но священника уложили топором, и раздались вопли.

Нескольких норвежцев поймали во дворце, где они охраняли сокровища, накопленные Зигфридом и Эриком. Эти стражи там и погибли, их кровь текла между маленькими плитками мозаичного пола римского зала.

Больше всего лютовали люди из фирда. Воины регулярных отрядов были дисциплинированны и держались вместе, и именно они выгнали норвежцев из Лундена.

Я оставался на улице рядом с речной стеной, на той самой улице, по которой мы шли, покинув наши полузатопленные суда. А теперь мы гнали по этой улице беглецов – они были подобны овцам, бегущим от волков.

Отец Пирлиг привязал знамя с крестом к датскому копью и размахивал им над нашими головами, чтобы дать понять людям Этельреда, что мы – друзья. Вопли и вой раздавались на улицах выше по склону холма. Я перешагнул через мертвую девочку, ее золотые кудряшки были густо измазаны кровью ее отца, который погиб рядом с ней. Последнее, что он успел сделать, – это схватить дочку за руку, и его рука все еще покоилась рядом с ее локтем. Я подумал о своей дочери, Стиорре.

– Господин! – закричал Ситрик, показывая куда-то мечом. – Господин!

Он увидел, что большая группа норвежцев, которым, скорее всего, преградили путь, когда они отступали к своим кораблям, укрылась на сломанном мосту. Северный конец моста охранялся римским бастионом, сквозь него вела арка, хотя под этой аркой давно уже не было ворот. Вместо ворот проход к деревянному настилу сломанного моста преграждала «стена щитов». Они стояли точно так же, как я стоял в Воротах Лудда; их фланги защищали высокие каменные стены. Щиты норвежцев заполняли всю арку, и я видел по меньшей мере шесть рядов воинов, стоящих за первым рядом сомкнутых внахлест щитов.

Стеапа издал низкий рык и поднял топор.

– Нет, – сказал я, положив ладонь на его массивную левую руку.

– Построиться «кабаньей головой», – мстительно проговорил он, – и убить ублюдков. Убить их всех!

– Нет, – повторил я.

«Кабанья голова» – это построение клином, когда воины врезаются в «стену щитов», как живой наконечник копья, но ни одна «кабанья голова» не пробьет эту «стену» норвежцев.

Они слишком тесно набились в проем под аркой, и они отчаялись, а отчаявшиеся люди будут драться изо всех сил за шанс спастись. В конце концов они погибнут, это правда, но многие из моих людей погибнут вместе с ними.

– Оставайтесь здесь, – велел я своим воинам, протянул свой одолженный щит Ситрику, отдал ему свой шлем и вложил в ножны Вздох Змея.

Пирлиг последовал моему примеру, тоже сняв шлем.

– Ты не должен идти, – сказал я ему.

– Это почему? – спросил он с улыбкой.

Он протянул свой самодельный штандарт Райперу, положил на землю щит, и, так как я был рад компании валлийца, мы вдвоем двинулись к воротам моста.

– Я – Утред Беббанбургский, – объявил я суровому человеку, глядящему поверх обода щита, – и если ты желаешь этой ночью пировать в зале Одина, я охотно пошлю тебя туда.

За моей спиной город вопил, плотный дым застилал небо. Девять человек в переднем ряду вражеской «стены щитов» смотрели на меня, но ни один из них не подал голоса.

– Но если вы хотите подольше насладиться весельем этого мира, – продолжал я, – тогда поговорите со мной.

– Мы служим нашему ярлу, – в конце концов сказал один из них.

– И кто же он?

– Зигфрид Тарглисон, – ответил воин.

– Он хорошо сражался, – сказал я.

Не прошло и двух часов, как я вопил оскорбления в лицо Зигфриду, но теперь пришла пора более мягких речей. Пришла пора изменить тактику, потому что враг должен уступить, и, таким образом, спасти жизни моих людей.

– Ярл Зигфрид жив? – спросил я.

– Жив, – отрывисто сказал воин, мотнув головой, чтобы показать – Зигфрид где-то позади него на этом мосту.

– Тогда скажи ему, что с ним будет говорить Утред Беббанбургский, чтобы решить – будет он жить или умрет.

Этот выбор предстояло сделать не мне. Богини судьбы уже приняли решение, а я был всего лишь орудием в их руках.

Человек, с которым я разговаривал, крикнул, передавая мои слова тем, кто стоял позади. Я ждал. Пирлиг молился, хотя я никогда не спрашивал, просил ли он пощадить людей, что вопили позади нас, или просил смерти для мужчин, стоящих перед нами.

Потом тесно сбившаяся «стена щитов» под аркой, шаркая, разделилась, и в центре дороги открылся проход.

– Ярл Эрик будет говорить с тобой, – сказал мне воин.

И мы с Пирлигом отправились на встречу с врагом.

Глава 3

– Брат говорит, что я должен тебя убить, – такими словами приветствовал меня Эрик.

Младший из братьев Тарглисон ждал меня на мосту. Хотя в словах таилась угроза, лицо его не было угрожающим. Он был спокоен, безмятежен, его как будто вовсе не беспокоил переплет, в который он угодил. Эрик заправил свои черные волосы под простой шлем, кольчуга его была забрызгана кровью, в нижней ее части зияла прореха, и я догадался – ее проделало копье, пройдя под нижней кромкой щита. Но Эрик явно был цел.

Зато Зигфрида страшно изранили. Я видел его на дороге – он лежал на своем плаще из медвежьей шкуры, дергаясь и вздрагивая от боли; им занимались двое людей.

– Твой брат, – обратился я к Эрику, все еще наблюдая за Зигфридом, – думает, что смерть – ответ на все.

– Тогда он похож на тебя, – со слабой улыбкой ответил Эрик, – если люди говорят о тебе правду.

– И что они обо мне говорят? – с любопытством спросил я.

– Что ты убиваешь, как норманн, – сказал Эрик.

Он повернулся и посмотрел на реку. Маленький флот датских и норвежских судов ухитрился отчалить от пристаней, но некоторые из этих судов теперь гребли обратно, вверх по течению, чтобы попытаться спасти беглецов, столпившихся на берегу. Однако саксы уже находились среди обреченной толпы. На пристанях шел неистовый бой; там рубились люди. Некоторые, чтобы спастись от ярости этой схватки, прыгали в реку.

– Иногда я думаю, – печально проговорил Эрик, – что смерть – истинное назначение жизни. Мы поклоняемся смерти, мы даруем ее, мы верим, что она ведет к веселью.

– Я не поклоняюсь смерти, – ответил я.

– Христиане поклоняются, – заметил Эрик, взглянув на Пирлига, на прикрытой кольчугой груди которого виднелся деревянный крест.

– Нет, не поклоняются, – сказал Пирлиг.

– Тогда к чему им образ мертвого человека? – спросил Эрик.

– Наш Господь Иисус Христос восстал из мертвых, – энергично проговорил Пирлиг, – Он победил смерть! Он умер, чтобы даровать нам жизнь, и, умерев, вернул жизнь себе. Смерть, господин, – это просто ворота, ведущие в следующую жизнь.

– Тогда почему мы боимся смерти? – спросил Эрик.

Судя по его тону, он не ожидал ответа.

Он повернулся и посмотрел вниз, на царящий там хаос. Два корабля, на которых мы промчались через брешь в мосту, захватили беглецы, и одно из этих судов затонуло всего в нескольких ярдах от пристани. Теперь оно лежало на боку, наполовину погрузившись в воду. Беглецы попадали в реку, где большинству суждено было утонуть, но другие сумели добраться до илистого берега, и там их убивали ликующие люди с копьями, мечами, топорами и мотыгами. Выжившие цеплялись за полузатопленное судно, пытаясь укрыться от лучников-саксов, чьи длинные охотничьи стрелы ударяли в корпус корабля.

Тем утром было столько смертей!

Улицы взятого города под запятнанным дымом желтым небом провоняли кровью и были полны воющих женщин.

– Мы доверяли тебе, господин Утред, – безрадостно проговорил Эрик, все еще глядя на реку. – Ты должен был привести нам Рагнара, ты должен был стать королем Мерсии и отдать нам весь остров Британию.

– Мертвец солгал, – ответил я. – Бьорн солгал.

Эрик повернулся ко мне. Лицо его было суровым.

– Я говорил, что не надо пытаться тебя одурачить, – сказал он, – но ярл Хэстен настаивал на этом.

Эрик пожал плечами и посмотрел на Пирлига, на его кольчугу и истертые рукояти мечей.

– Но ты тоже одурачил нас, господин Утред, – продолжал Эрик. – Сдается, ты знал, что этот человек – воин, а не священник.

– Он и воин, и священник, – сказал я.

Эрик поморщился, наверное вспомнив, как умело Пирлиг победил на арене его брата.

– Ты солгал, – печально сказал он. – И мы солгали, но все равно мы могли бы вместе захватить Уэссекс. А теперь?

Он посмотрел вдоль настила моста.

– Теперь я не знаю, выживет мой брат или умрет.

Он снова поморщился.

Теперь Зигфрид лежал без движения, и на мгновение мне подумалось, что он уже ушел в зал мертвых, но потом он медленно повернул голову и наградил меня злобным взглядом.

– Я буду молиться за него, – сказал Пирлиг.

– Да, – просто отозвался Эрик. – Пожалуйста.

– А что делать мне? – спросил я.

– Тебе? – озадаченно переспросил Эрик.

– Оставить тебя в живых, Эрик Тарглисон? Или убить тебя?

– Ты обнаружишь, что нас нелегко убить, – ответил он.

– Но я все-таки убью тебя, если придется.

Последние две фразы заключали в себе настоящие переговоры. Правда заключалась в том, что Эрик и его люди попали в ловушку и были обречены, но, чтобы убить их, нам пришлось бы прорубиться через грозную «стену щитов», а после уложить отчаянных людей, которые думали лишь об одном: как бы забрать с собой в иной мир как можно больше врагов. Я бы потерял двадцать или даже больше воинов, а остальные мои гвардейцы были бы искалечены на всю жизнь. Я не хотел платить такую цену, и Эрик знал это. Но еще он знал – я заплачу ее, если он не будет вести себя разумно.

– Хэстен здесь? – спросил я, поглядев на сломанный мост.

Эрик покачал головой.

– Я видел, как он уплыл, – сказал он, кивнув вниз по течению реки.

– Жаль, – ответил я, – потому что он нарушил данную мне клятву. Если бы он был здесь, я бы отпустил вас всех в обмен на его жизнь.

Эрик пристально глядел на меня несколько биений сердца, прикидывая – правду ли я сказал.

– Тогда убей меня вместо Хэстена, – наконец проговорил он, – и позволь остальным уйти.

– Ты не нарушал данной мне клятвы, – сказал я. – Поэтому ты не обязан отдавать мне жизнь.

– Я хочу, чтобы эти люди жили, – со внезапной горячностью проговорил Эрик, – и моя жизнь – малая цена за это. Я заплачу ее, господин Утред, а ты в обмен пощадишь моих людей и отдашь им «Покорителя волн».

Он показал на корабль своего брата, который все еще стоял в маленьком доке, там, где мы высадились.

– Это честная сделка, отец? – спросил я Пирлига.

– Кто может измерить цену жизни? – ответил Пирлиг вопросом на вопрос.

– Я могу, – резко ответил я и снова повернулся к Эрику. – Цена такова. Вы оставите все оружие, с которым пришли на мост. Вы оставите ваши щиты. Вы оставите ваши кольчуги и ваши шлемы. Вы оставите ваши браслеты, цепи, броши, монеты и пояса. Вы оставите все ценное, Эрик Тарглисон, и тогда сможете взять корабль, который я для вас выберу, и уплыть.

– Корабль, который ты для нас выберешь, – повторил Эрик.

– Да.

Он слабо улыбнулся:

– Я построил для брата «Покорителя волн». Это я нашел в лесу дерево для его киля. То был дуб со стволом прямым, как весло, и я сам его срубил. На шпангоуты и брашпиль корабля, на его форштевень и палубный настил, господин Утред, пошло еще одиннадцать дубов. Мы проконопатили корабль шерстью семи медведей, которых я собственноручно убил копьем, и я сам сковал гвозди для него в свой кузне. Моя мать соткала парус для этого судна, я сплел для него канаты и посвятил его Тору, убив своего любимого коня и окропив его кровью нос корабля. Корабль этот нес меня с братом сквозь шторма, туман и лед. И он, – Эрик повернулся, чтобы посмотреть на «Покорителя волн», – он прекрасен. Я люблю этот корабль.

– Ты любишь его больше жизни?

Мгновение Эрик поразмыслил над моим вопросом, потом покачал головой:

– Нет.

– Тогда вы уйдете на судне, которое я выберу сам, – упрямо проговорил я.

Возможно, на том и закончились бы наши переговоры, но тут под аркой, где норвежская «стена щитов» стояла лицом к лицу с моими войсками, поднялась суматоха и шум.

На мост явился Этельред и потребовал, чтобы его пропустили в ворота. Эрик озадаченно посмотрел на меня, когда нам передали эту весть, и пожал плечами.

– Он здесь командует, – сказал я.

– Итак, мне понадобится его дозволение, чтобы уйти?

– Да, – ответил я.

Эрик велел «стене щитов» пропустить Этельреда на мост, и мой кузен ступил на него со своим обычным нахальным видом. Алдхельм, командир его гвардии, был его единственным спутником.

Не обращая внимания на Эрика, Этельред негодующе подступил ко мне.

– Ты полагаешь, что имеешь право вести переговоры от моего имени? – обвиняющим тоном бросил он.

– Нет.

– Тогда что ты тут делаешь?

– Веду переговоры от своего имени, – сказал я. – Это – ярл Эрик Тарглисон, – представил я норвежца по-английски, но после снова перешел на датский. – А это – олдермен Мерсии, господин Этельред.

Эрик в ответ слегка поклонился Этельреду, но зря потратил на него вежливость. Этельред оглядел мост и сосчитал людей, которые здесь укрылись.

– Не слишком много, – резко сказал он. – Все они должны умереть.

– Я уже предложил им жизнь, – ответил я.

– У нас есть приказы! – едко бросил мне Этельред. – Взять в плен Зигфрида, Эрика и Хэстена и доставить их к королю Этельстану.

Я увидел, как глаза Эрика слегка расширились. Я думал, он не говорит по-английски, но теперь понял: он, должно быть, выучил наш язык достаточно, чтобы понять слова Этельреда.

– Ты нарушаешь приказы моего тестя? – с вызовом спросил Этельред, не получив от меня ответа.

Сдержавшись, я терпеливо ответил:

– Ты можешь сразиться с ними здесь, но тогда потеряешь много хороших людей. Слишком много. Ты можешь поймать противников в ловушку, но, когда начнется прилив, судно поднимется к мосту и спасет их.

Это будет трудно проделать, но я научился ценить корабельное искусство норманнов.

– Или ты можешь избавить Лунден от их присутствия, – продолжал я. – Как раз это я и собираюсь сделать.

Алдхельм издевательски захихикал, полагая, что мой выбор был продиктован трусостью. Я посмотрел на него, но он с вызовом встретил мой взгляд, отказываясь отвести глаза.

– Убейте их, господин, – сказал Алдхельм Этельреду, продолжая смотреть на меня.

– Если хочешь с ними сразиться, – проговорил я, – это твое право, но я от него отказываюсь.

На мгновение оба они – и Этельред, и Алдхельм – боролись с искушением обвинить меня в трусости. Я видел это по их лицам, но и они увидели на моем лице нечто такое, что заставило их передумать.

– Ты всегда любил язычников, – с глумливой улыбкой сказал Этельред.

– Я так их любил, – сердито проговорил я, – что провел два корабля через разрыв в мосту в темноте ночи!

Я показал туда, где торчали зазубренные обломки опор моста.

– Я привел людей в город, кузен, и взял Ворота Лудда, и выдержал у ворот такую битву, которую никогда не хотел бы выдержать снова. И в этой битве я убивал для вас язычников. И – да, верно, я их люблю.

Этельред посмотрел на брешь в мосту. Там непрерывно взметались брызги, вода падала в разлом с такой силой, что древний деревянный настил дрожал, и до нас доносился гулкий шум реки.

– Тебе не приказывали являться сюда на кораблях, – негодующе заявил Этельред.

Я знал – мои поступки возмущают его потому, что могут уменьшить славу, которую он ожидал обрести, взяв Лунден.

– Мне приказали вручить тебе город, – ответствовал я. – Ну так вот он!

Я показал на дым, плывущий над холмом, над которым звенели крики.

– Твой свадебный подарок, – сказал я с издевательским поклоном.

– И не только город, господин, – обратился Алдхельм к Этельреду, – но и все, что в нем находится.

– Все? – переспросил Этельред, словно не мог поверить в такую удачу.

– Все, – жадно проговорил Алдхельм.

– И если ты благодарен за это, – угрюмо перебил я, – тогда благодари свою жену.

Этельред круто обернулся и уставился на меня широко раскрытыми глазами. Что-то в моих словах удивило его, потому что он выглядел так, будто я его ударил. На его широком лице читалось недоверие и гнев. На мгновение он лишился дара речи.

– Мою жену? – в конце концов переспросил он.

– Если бы не Этельфлэд, – объяснил я, – мы не смогли бы взять город. Прошлой ночью она дала мне людей.

– Ты видел ее прошлой ночью? – недоверчиво спросил он.

Я посмотрел на Этельреда, гадая, не сошел ли он с ума?

– Конечно, я видел ее прошлой ночью! Мы вернулись на остров, чтобы погрузиться на корабли! Она была там и пристыдила твоих людей, заставив их отправиться со мной.

– И она заставила господина Утреда дать клятву, – добавил Пирлиг, – клятву защищать Мерсию, господин Этельред.

Этельред не обратил внимания на слова валлийца. Он все еще смотрел на меня, но теперь смотрел с ненавистью.

– Ты погрузился на мои суда? – От гнева и ненависти он едва мог говорить. – И ты виделся с моей женой?

– Она сошла на берег с отцом Пирлигом.

Я не имел в виду ничего особенно, когда это сказал. Я просто доложил, как все было, в надежде, что Этельред восхитится своей женой, ее порывом. Но едва я заговорил, мне стало ясно – я совершил ошибку. Одно биение сердце мне казалось, что Этельред меня ударит, такой неистовой была ярость, внезапно отразившаяся на его широком лице, но потом он совладал с собой и зашагал прочь. Алдхельм поспешил за ним. Он ухитрился догнать моего кузена достаточно быстро, чтобы с ним поговорить. Я видел, как Этельред сделал взбешенный, небрежный жест, и Алдхельм вернулся ко мне.

– Поступай, как считаешь нужным! – крикнул он и последовал за своим хозяином через арку, где норвежская «стена щитов» позволила им пройти.

– Я всегда так поступаю, – ни к кому не обращаясь, проговорил я.

– Как поступаешь? – спросил отец Пирлиг, пристально глядя на арку, под которой так внезапно скрылся мой кузен.

– Поступаю, как считаю нужным, – ответил я и нахмурился. – Что вообще произошло?

– Ему не нравится, когда другие мужчины говорят с его женой, – объяснил валлиец. – Я заметил это на судне, пока мы шли вниз по Темезу. Он ревнует.

– Но я знаю Этельфлэд целую вечность! – воскликнул я.

– Он боится, что ты знаешь ее слишком хорошо, – ответил Пирлиг. – И это сводит его с ума.

– Но это глупо! – сердито заявил я.

– Это – ревность, – сказал Пирлиг. – А ревность глупа.

Эрик тоже наблюдал за тем, как уходит Этельред, и был озадачен так же, как и я.

– Он – твой командир? – спросил он.

– Он мой кузен, – горько проговорил я.

– И твой командир? – повторил Эрик.

– Господин Этельред командует здесь, – объяснил Пирлиг, – а господин Утред подчиняется.

Эрик улыбнулся:

– Итак, господин Утред, мы договорились?

Он задал этот вопрос по-английски, слегка неуверенно выговаривая некоторые слова.

– Ты хорошо говоришь по-английски, – удивленно сказал я.

Он снова улыбнулся:

– Меня научила рабыня-саксонка.

– Надеюсь, она была красивая. И – да, мы договорились, если не считать одного изменения.

Эрик ощетинился, но остался вежливым.

– Изменения? – осторожно переспросил он.

– Вы можете взять «Покорителя волн», – сказал я.

Я думал, Эрик меня расцелует. На одно биение сердца он не мог поверить моим словам, потом увидел, что я не шучу, и широко улыбнулся.

– Господин Утред… – начал он.

– Возьмите его, – перебил я, не желая выслушивать благодарности, – просто возьмите и уплывайте!

Я передумал из-за слов Алдхельма. Он был прав – все в городе принадлежало теперь Мерсии, а ее правителем был Этельред. Мой кузен был жаден до всего красивого, и, если он обнаружит, что я захотел оставить себе «Покорителя волн» (а именно так я и собирался поступить), он позаботится о том, чтобы отобрать у меня корабль. Поэтому я вырвал судно из его хватки, вернув братьям Тарглисон.

Зигфрида перенесли на его корабль. Норвежцы, с которых сняли все оружие и ценности, под охраной моих людей перешли на «Покорителя волн».

На это ушло много времени, но наконец все они очутились на борту и оттолкнулись от причала. Я наблюдал, как они гребут вниз по течению, к легкому туману в низовьях реки.

А где-то в Уэссексе прокуковала первая кукушка.

* * *

Я написал Альфреду письмо. Я всегда терпеть не мог писать, и прошли годы с тех пор, как я в последний раз пользовался пером. Теперь священники моей жены царапают письма за меня, но они знают, что я умею читать, поэтому аккуратно записывают то, что я им диктую.

Но в ту ночь падения Лундена я написал Альфреду собственноручно.

«Лунден твой, господин король, – говорилось в моем письме, – и я остаюсь здесь, чтобы заново отстроить его стены».

Даже это короткое послание истощило мое терпение. Перо брызгало, пергамент был бугристым, а чернила, которые я нашел в деревянном сундучке с добычей, явно награбленной в монастыре, ставили кляксы.

– Теперь приведи мне отца Пирлига, – сказал я Ситрику, – и Осферта.

– Господин, – тревожно проговорил Ситрик.

– Знаю, – нетерпеливо сказал я, – ты хочешь жениться на своей шлюхе. Но сперва приведи отца Пирлига и Осферта. Шлюха может подождать.

Пирлиг появился мгновение спустя, и я подтолкнул к нему по столу свое письмо.

– Я хочу, чтобы ты отправился к Альфреду, – сказал я, – отдал ему это и рассказал о том, что тут произошло.

Пирлиг прочел мое послание. Я увидел, как на его уродливом лице промелькнула улыбка, которая исчезла так быстро, что меня не оскорбило его мнение о моем почерке. Он ничего не сказал, прочитав мое короткое послание, но удивленно оглянулся, когда Ситрик ввел в комнату Осферта.

– Я посылаю с тобой брата Осферта, – объяснил я валлийцу.

Осферт напрягся. Он ненавидел, когда его называли братом.

– Я хочу остаться здесь, – сказал он. – Господин.

– Король желает, чтобы ты был в Винтанкестере, – отмахнулся я, – а мы повинуемся королю.

Я взял у Пирлига письмо, обмакнул перо в выцветшие чернила, ставшие ржаво-коричневыми, и приписал еще несколько слов.

«Зигфрид, – старательно вывел я, – был побежден Осфертом, которого мне хотелось бы оставить в своей гвардии».

Почему я это написал? Осферт нравился мне не больше, чем его отец. Однако Осферт спрыгнул с укреплений и, таким образом, показал свою храбрость. Возможно, глупую храбрость, но все-таки храбрость, и, если бы он не прыгнул, Лунден в тот день мог бы остаться в руках норвежцев и датчан. Осферт заслужил свое место в «стене щитов», хотя его шансы выжить там были отчаянно малы.

– Отец Пирлиг, – сказал я Осферту, подув на чернила, – расскажет королю, как ты сегодня себя вел, и в этом письме я прошу вернуть тебя в мои войска. Но ты должен оставить решение за Альфредом.

– Он откажется, – надуто проговорил Осферт.

– Отец Пирлиг его уговорит, – ответил я.

Валлиец приподнял бровь в молчаливом вопросе, и я чуть заметно кивнул ему, чтобы показать, что не шучу.

Я отдал письмо Ситрику и наблюдал, как тот складывает и запечатывает воском пергамент. Потом я приложил к печати свой знак с волчьей головой и протянул письмо Пирлигу.

– Расскажи Альфреду о том, что тут произошло, – сказал я, – потому что от моего кузена он услышит совсем другую историю. И поспеши!

Пирлиг улыбнулся:

– Ты хочешь, чтобы мы добрались до короля раньше, чем доберется до него посланец твоего кузена?

– Да, – ответил я.

Этот урок я усвоил: обычно верят тем новостям, которые прибывают первыми. И я не сомневался, что Этельред отправит триумфальное сообщение своему тестю. Не сомневался и в том, что будет говориться в этом сообщении, и в том, что наш вклад в победу будет уменьшен до полного ничто. Отец Пирлиг позаботится, чтобы Альфред услышал правду, хотя поверит ли король услышанному – уже другой вопрос.

Пирлиг и Осферт отправились в путь рано на рассвете, взяв двух верховых из множества лошадей, которых мы захватили в Лундене.

Когда встало солнце, я обошел городские стены, отмечая места, нуждавшиеся в починке. Мои люди стояли в карауле. Большинство из них были из беррокскирского фирда, который вчера сражался под командованием Этельреда, и их возбуждение после легкой с виду победы все еще не улеглось.

Некоторые из людей Этельреда тоже разместились на стенах, хотя большинство из них еще не пришли в себя после выпитого ночью эля и меда. Возле одних из северных ворот, выходивших на зеленые, подернутые дымкой холмы, я повстречал Эгберта, пожилого воина, уступившего требованию Этельфлэд и давшего мне своих лучших людей. Я вознаградил его серебряным браслетом, снятым с одного из множества трупов. Эти мертвецы остались непогребенными, и на рассвете вороны и коршуны слетелись пировать.

– Спасибо тебе, – сказал я Эгберту.

– Мне следовало тебе довериться, – неловко ответил он.

– Ты и так мне доверился.

Он пожал плечами.

– Благодаря ей – да, доверился.

– Этельфлэд здесь? – спросил я.

– Она все еще на острове, – ответил Эгберт.

– Я думал, ты ее охраняешь.

– Охранял, – вяло произнес Эгберт, – но прошлой ночью господин Этельред сместил меня.

– Он тебя сместил? – спросил я.

А потом увидел, что серебряная цепь Эгберта, знак того, что он – командир, исчезла.

Он снова пожал плечами, словно говоря, что не понимает причин такого решения.

– Он приказал явиться сюда, но, когда я явился, не встретился со мной. Он болен.

– Надеюсь, серьезно болен?

На лице Эгберта мелькнула полуулыбка.

– Как мне сказали, он блевал. Вероятно, ничего серьезного.

Кузен занял дворец на вершине лунденского холма, превратив его в свое жилище, а я остался в римском доме у реки. Этот дом мне нравился. Мне всегда нравились строения римлян, потому что их стены отлично защищали от ветра, дождя и снега.

Дом был большим. Арка вела с улицы во двор, окруженный колоннадой. С трех сторон двора находились двери в небольшие помещения, некогда, наверное, служившие кладовыми или комнатами слуг. Одно из помещений было кухней с кирпичной печью для выпечки хлеба – такой огромной, что в печи этой можно было одновременно испечь хлебов для трапезы сразу трех команд.

С четвертой стороны двора имелся вход в шесть комнат. В двух из них хватило бы места, чтобы там собрались все мои гвардейцы. За этими двумя большими комнатами была мощеная терраса, смотревшая на реку. Вечером на ней было приятно находиться, хотя во время отлива вонь Темеза могла стать невыносимой.

Я мог бы вернуться в Коккхэм, но все-таки остался в Лундене, и люди из беррокскирского фирда тоже остались, хотя и без восторга, ведь весной им нужно было работать на фермах. Но я удержал их в Лундене, чтобы укрепить городские стены. Я бы вернулся домой, если бы считал, что эту работу выполнит Этельред, но тот, похоже, пребывал в блаженном неведении относительно печального состояния городских укреплений.

Зигфрид залатал в нескольких местах стены и укрепил ворота, но все равно работы оставалось очень много. Старая кладка осыпа́лась и кое-где даже рухнула в вырытый под стенами ров. И мои люди рубили и обтесывали деревья, чтобы сделать новые палисады там, где стена стала ненадежной.

Потом мы вычистили ров, выгребли из него утрамбовавшуюся грязь и вколотили в дно заостренные колья, которые радушно встретили бы любого атакующего.

Альфред прислал приказ, гласивший, что весь старый город следует отстроить. Любое находящееся в хорошем состоянии римское здание следовало сохранить, а руины снести до основания и заменить их крепкими деревянными строениями, покрытыми тростниковыми крышами. Но для такой работы у нас не имелось ни людей, ни денег.

Идея Альфреда заключалась в том, чтобы саксы незащищенного нового города перебрались в старый Лунден и были бы в безопасности за его укреплениями. Но саксы все еще боялись призраков, таящихся в римских зданиях, и упрямо отказывались от всех предложений занять покинутые дома. Мои люди из беррокскирского фирда боялись призраков не меньше, но еще больше боялись меня, поэтому остались в старом городе и работали.

Этельред даже не смотрел, чем я занимаюсь. Его «болезнь», должно быть, прошла, потому что он развлекался охотой. Каждый день он выезжал в лесистые холмы к северу от города и гонялся там за оленями. Он никогда не брал с собой меньше сорока человек, потому что всегда оставалась опасность, что банды мародерствующих датчан приблизятся к Лундену. Таких банд было множество, но по велению судьбы ни одна из них не повстречалась Этельреду.

Каждый день я видел на востоке всадников, пробирающихся по безлюдным темным болотам вдоль той окраины города, что была обращена к морю. Это были датчане – они наблюдали за нами и, без сомнения, возвращались с донесениями к Зигфриду.

Я получил известия о Зигфриде. В них говорилось, что он жив, хотя так жестоко изранен, что не может ни стоять, ни ходить. Он укрылся вместе со своим братом и с Хэстеном в Бемфлеоте, оттуда они посылали воинов к устью Темеза. Корабли саксов не осмеливались плавать во Франкию, потому что норвежцы и датчане жаждали мести после своего поражения в Лундене.

Один датский корабль с драконом на форштевне даже поднялся вверх по Темезу, и люди на этом корабле насмехались над нами, пока судно держалось в бурлящей воде прямо под брешью в разбитом мосту. На борту его были пленники-саксы, и датчане убили их одного за другим, позаботившись, чтобы мы хорошо рассмотрели кровавую казнь.

На борту находились и пленные женщины, и мы слышали, как они вопят.

Я послал Финана с дюжиной других людей на мост; они принесли с собой горшок с огнем и, едва очутившись на мосту, начали стрелять в незваных гостей огненными стрелами. Все капитаны боятся огня, и стрелы, хотя большинство из них не попали в цель, заставили датчан устремиться вниз по реке – туда, где стрелы уже не могли их достать. Но они не ушли далеко, и их гребцы удерживали корабль против течения, пока викинги убивали все новых пленников.

Датчане ушли только тогда, когда я собрал команду на одном из захваченных судов, пришвартованных у причалов, – лишь тогда чужой корабль развернулся и начал грести вниз по реке в сгущающихся вечерних сумерках.

Другие корабли из Бемфлеота пересекли широкое устье Темеза и высадили людей в Уэссексе.

Эта часть Уэссекса была недобрым местом. Некогда она принадлежала королевству Кент – до тех пор, пока ее не завоевали восточные саксы. И хотя люди Кента были саксами, они говорили со странным акцентом. Эти места всегда были дикими, близкими к тем землям, что лежали за морем, и их всегда грабили викинги.

Теперь же люди Зигфрида посылали корабль за кораблем через устье реки и вторгались глубоко в земли Кента. Они грабили, захватывали рабов и жгли деревни.

От епископа Хрофесеастра, Свитвульфа, пришло послание, в котором он умолял меня о помощи.

– Язычники побывали в Контварабурге, – мрачно сказал гонец, молодой священник.

– Они убили архиепископа? – жизнерадостно спросил я.

– Хвала Господу, его там не было.

Священник перекрестился.

– Язычники повсюду, господин, и никто не чувствует себя в безопасности. Епископ Свитвульф молит тебя о помощи.

Но я ничем не мог помочь епископу. Мне требовались люди, чтобы охранять Лунден, а не Кент; и мне требовались люди, чтобы охранять мою семью, потому что спустя неделю после освобождения города в нем появились Гизела, Стиорра и полдюжины служанок Гизелы. Я отрядил Финана с тридцатью людьми, чтобы мою семью в целости и сохранности доставили вниз по реке, и в доме возле Темеза стало как будто теплее от эха женского смеха.

– Ты мог бы здесь прибраться, – пожурила меня Гизела.

– Я прибрался!

– Ха! – Она показала на потолок. – А там что такое?

– Паутина, – ответил я. – На ней держатся балки.

Паутину смели, и на кухне разожгли огонь.

Во дворе, в том углу, где сходились две черепичные крыши галерей, стояла старая каменная урна, полная мусора. Гизела опустошила ее, а потом вместе с двумя служанками отскребла урну и снаружи. Оказалось, что на белом мраморе вырезаны изящные женщины, гоняющиеся друг за другом и размахивающие арфами. Гизеле нравилась эта резьба. Она сидела на корточках рядом с урной, водя пальцем по волосам римских женщин, а потом вместе со своими служанками пыталась сделать такие же прически, какие были у римлянок.

Дом ей тоже нравился, она даже терпела речную вонь, чтобы посидеть вечером на террасе и посмотреть, как мимо течет вода.

– Он ее бьет, – однажды вечером сказала мне Гизела.

Я знал, кого она имеет в виду, – и ничего не ответил.

– Она вся в синяках, – сказала Гизела, – и она беременна, а он все равно ее бьет.

– Она – что? – удивленно переспросил я.

– Этельфлэд беременна, – терпеливо проговорила Гизела.

Почти каждый день Гизела ходила во дворец и проводила время с Этельфлэд, хотя Этельфлэд никогда не разрешалось навещать наш дом.

Я удивился, когда Гизела сообщила о беременности Этельфлэд, – сам не знаю почему. Новость не должна была меня удивить, и все-таки удивила. Наверное, я все еще думал об Этельфлэд как о ребенке.

– И он ее бьет? – спросил я.

– Потому что думает, что она любит другого, – сказала Гизела.

– А она и вправду любит другого?

– Нет. Конечно же нет, но он этого боится.

Гизела помолчала, чтобы собрать еще шерсти, которую пряла.

– Он думает, что Этельфлэд любит тебя.

Мне вспомнилась внезапная ярость Этельреда на лунденском мосту.

– Да он спятил! – сказал я.

– Нет, он ревнует, – ответила Гизела, положив ладонь на мою руку. – И я знаю, что ему не из-за чего ревновать.

Она улыбнулась мне, прежде чем вернуться к работе.

– Странный способ выказывать любовь, правда?

Этельфлэд появилась в городе на следующий день после его падения. Она приплыла на судне в город саксов, а оттуда на запряженной волами повозке переправилась через речушку Флеот и поднялась в новое обиталище своего мужа.

Столпившиеся по пути ее следования люди размахивали зелеными ветвями, перед повозкой шагал священник, разбрызгивая святую воду, а за повозкой следовал женский хор. Рога быков и повозка были украшены весенними цветами.

Этельфлэд явно было неудобно ехать, она цеплялась за бортик, но слабо улыбнулась мне, когда быки протащили колымагу по неровным камням под воротами.

Прибытие Этельфлэд было отпраздновано пиром во дворце. Этельред наверняка не хотел меня звать, но мой чин не оставил ему выбора, и в день перед празднованием мне доставили приглашение.

Пир был так себе, хотя эля было немало. Дюжина священников сидели во главе длинного стола вместе с Этельредом и Этельфлэд, а мне достался стул в конце стола. Этельред смотрел на меня зверем, священники не обращали на меня внимания, и я рано ушел, довольный, что мне надо пройтись до стен и убедиться, что часовые не спят.

Помню, кузен в ту ночь выглядел бледным, но это было вскоре после его приступа рвоты. Я осведомился о его здоровье, а он отмахнулся, как будто я задал неуместный вопрос.

В Лундене Гизела и Этельфлэд стали подругами.

Я чинил стены, а Этельред охотился, пока его люди рыскали по городу, забирая все, что приглянется, чтобы обставить его дворец.

Однажды я вернулся домой и обнаружил во дворе моего дома шестерых людей Этельреда. Среди них был Эгберт, тот, что дал мне воинов накануне атаки; лицо его ничего не выражало, когда я вошел во двор. Он просто молча наблюдал за мной.

– Что вам нужно? – спросил я этих людей.

Пятеро из них носили кольчуги, имели мечи, шестой был в роскошно изукрашенной куртке с вышивкой, изображающей гончих, преследующих оленя. На шее у него висела серебряная цепь – знак благородного человека. То был Алдхельм, дружок моего кузена и командир его личных войск.

– Нам нужно это, – ответил Алдхельм.

Он стоял рядом с урной, которую отчистила Гизела. Теперь урна служила для того, чтобы собирать в нее стекающую с крыши дождевую воду – чистую, свежую на вкус; такая вода была в городе редкостью.

– Две сотни серебряных шиллингов, – ответил я Алдхельму, – и она твоя.

Он издевательски ухмыльнулся. Цена была несоразмерно огромной. Четверо из этой группы, те, что помладше, уже успели наклонить урну, так что из нее выплеснулась вода, и пытались проделать это снова, но прекратили свои попытки, когда я появился во дворе.

Гизела вышла из главного дома и улыбнулась мне.

– Я уже сказала им, что они не могут ее забрать, – проговорила она.

– Она нужна господину Этельреду, – настаивал Алдхельм.

– Тебя зовут Алдхельм, – обратился я к нему, – просто Алдхельм, а я – Утред, лорд Беббанбурга, и ты будешь звать меня «господин».

– Этот не будет, – шелковым голосом проговорила Гизела. – Он назвал меня докучливой сукой.

Мои люди, их было четверо, встали рядом со мной и положили руки на рукояти мечей. Я жестом велел им отступить и расстегнул пояс, на котором висел мой меч.

– Ты назвал мою жену сукой? – спросил я Алдхельма.

– Мой господин требует эту урну, – ответил он, не обратив внимания на вопрос.

– Ты извинишься перед моей женой, – сказал я. – А потом извинишься передо мной.

Я положил пояс с висящими на нем двумя тяжелыми мечами на плиты двора.

Алдхельм демонстративно отвернулся от меня.

– Опрокиньте ее набок, – обратился он к своим людям, – и выкатите на улицу.

– Я жду, что ты извинишься – дважды, – проговорил я.

Алдхельм услышал в моем голосе угрозу и снова повернулся ко мне, на этот раз встревоженно.

– Этот дом, – объяснил он, – принадлежит господину Этельреду. Если ты и живешь здесь, то только с его милостивого соизволения.

Он встревожился еще больше, когда я приблизился к нему.

– Эгберт! – громко сказал Алдхельм.

Но Эгберт лишь сделал успокаивающий жест своим людям, веля им не обнажать оружия. Эгберт знал: если хоть один клинок покинет свои длинные ножны, между его и моими людьми начнется бой, и у него имелось достаточно здравого смысла, чтобы избегать кровопролития.

Но Алдхельм был лишен подобного здравомыслия.

– Ты – наглый ублюдок! – сказал он и, выхватив висящий на поясе нож, сделал выпад, целя мне в живот.

Я сломал Алдхельму челюсть, нос, обе руки и, возможно, пару ребер, прежде чем Эгберт меня оттащил.

Когда Алдхельм извинялся перед Гизелой, он выплевывал свои зубы сквозь булькающую кровь.

Урна осталась стоять у меня во дворе. Нож Алдхельма я отдал работающим на кухне девушкам – он пригодился им, чтобы резать лук.

А на следующий день явился Альфред.

Его корабль скромно возник у причала выше разбитого моста. «Халигаст» подождал, пока речное торговое судно не отойдет от пристани, потом тихо скользнул на его место за несколько коротких, эффективных гребков веслами.

Альфред, в сопровождении десятка священников и монахов, под охраной шестерых людей в кольчугах, сошел на берег, никого не уведомив о своем прибытии. Он пробрался между товарами, сложенными на пристани, перешагнул через пьяного, спящего в тени, и, пригнувшись, прошел через маленькие ворота в стене, что вели во двор торговца.

Я слышал, что, когда король явился во дворец, Этельреда там не было. Он снова охотился, но Альфред прошел в покои дочери и долго оставался там. Потом он спустился с холма и, все еще в сопровождении своей свиты священников, пришел в наш дом. Я в то время вместе с одним из отрядов рабочих занимался починкой стен, но Гизелу предупредили, что Альфред в Лундене, и, подозревая, что король может нас навестить, она приготовила трапезу из хлеба, эля, сыра и вареной чечевицы.

Мяса она не предложила, потому что Альфред не прикасался к мясному. У него был слишком нежный желудок, а его кишечник был его вечной му́кой, и он каким-то образом сумел убедить себя, что мясо – это гадость.

Гизела послала слугу, чтобы предупредить меня о появлении короля, но все равно я появился дома далеко не сразу после прибытия Альфреда – и обнаружил, что наш элегантный двор почернел от ряс священников. Среди них находился и отец Пирлиг, а рядом с ним – Осферт, снова облаченный в монашескую одежду. Осферт кисло посмотрел на меня, словно обвиняя меня за то, что его вернули в лоно церкви, а Пирлиг меня обнял.

– В своем донесении королю Этельред ничего о тебе не рассказал, – пробормотал он, дохнув элем мне в лицо.

– Значит, нас тут не было, когда пал город? – спросил я.

– Если верить твоему кузену, не было, – ответил Пирлиг и захихикал. – Но я рассказал Альфреду правду. Иди, он тебя ждет.

Альфред сидел в деревянном кресле на выходившей на реку террасе. Его охранники выстроились позади него вдоль стены.

Я помедлил в дверях – меня удивило, что лицо Альфреда, обычно такое спокойное и серьезное, сейчас так оживлено. Он даже улыбался. Рядом с ним сидела Гизела, и король, наклонившись вперед, что-то рассказывал ей. Гизела слушала его, сидя ко мне спиной, а я стоял в дверях и наблюдал за редчайшим зрелищем – за счастливым Альфредом. Один раз он постучал длинным белым пальцем по колену Гизелы, чтобы подчеркнуть какую-то мысль. В этом жесте не было ничего неприличного, просто это было так непохоже на короля.

Но с другой стороны, возможно, как раз и было на него похоже. Альфред славился как бабник, прежде чем попался в силки христианства, и Осферт был результатом прежней похотливости короля. Альфреду нравились хорошенькие женщины, и ему явно нравилась Гизела. Я услышал, как она внезапно рассмеялась, а Альфред, польщенный ее весельем, застенчиво улыбнулся. Казалось, его не заботило, что она – не христианка, что она носит на шее языческий амулет. Король просто наслаждался ее обществом, и у меня появилось искушение оставить их вдвоем. Я никогда не видел Альфреда счастливым в компании Эльсвит, его ядовитой на язык, крикливой, как сорокопут, жены с лицом ласки.

А потом Альфред взглянул через плечо Гизелы и увидел меня.

Лицо его немедленно изменилось. Он напрягся, выпрямился и нехотя поманил меня, веля подойти.

Я поднял стул, на котором обычно сидела наша дочь, и услышал шипение – один из стражников Альфреда обнажил меч. Альфред махнул ему, веля опустить оружие. Король обладал достаточным здравым смыслом, чтобы знать: если я захочу на него напасть, то вряд ли пущу в ход трехногий стульчик для доения. Он наблюдал, как я отдал одному из стражников свои мечи – знак уважения к королю; потом я зашагал по плиткам террасы, захватив с собой стул.

– Господин Утред, – холодно приветствовал меня король.

– Добро пожаловать в наш дом, господин король.

Я поклонился и сел спиной к реке.

Альфред мгновение молчал. На плечи его был накинут коричневый плащ, и король плотно кутался в него. На шее Альфреда висел серебряный крест, его жидкие волосы поддерживал бронзовый обруч, что меня удивило, потому что он редко носил символы королевского сана, считая их пустой мишурой. Но сейчас он, наверное, решил, что Лундену нужно увидеть короля.

Альфред уловил мое удивление, потому что снял с головы обруч.

– Я надеялся, – холодно заговорил он, – что саксы нового города уже покинули свои дома. Что они уже живут здесь. Их могли бы защитить эти стены! Почему же они не переехали?

– Они боятся призраков, господин, – ответил я.

– А ты не боишься?

Я немного подумал.

– Боюсь, – ответил я, поразмыслив над ответом.

– Однако живешь здесь? – Он махнул рукой, указывая на дом.

– Мы умиротворяем призраков, господин, – мягко объяснила Гизела.

И, когда король поднял бровь, рассказала, что мы оставляем еду и питье во дворе, чтобы поприветствовать любого призрака, который придет в наш дом.

Альфред потер глаза.

– Было бы лучше, – сказал он, – если бы наши священники провели на улицах обряд экзорцизма. Молитва и святая вода! Мы бы прогнали призраков.

– А еще можно дать мне триста человек, чтобы разорить новый город, – предложил я. – Сжечь их дома, господин, и тогда им придется жить в старом городе.

На лице короля мелькнула полуулыбка и исчезла так же быстро, как появилась.

– Трудно силой вынудить людей слушаться, не вызвав их негодования. Иногда я думаю, что единственная истинная власть, которой я обладаю, – это власть над моей семьей, но даже в этом я не уверен! Если я позволю твоему мечу и копью разгуляться в новом городе, господин Утред, люди научатся ненавидеть тебя. Лунден должен быть послушным, но еще он должен быть оплотом саксов-христиан. А если они нас возненавидят, то обрадуются возвращению датчан, которые их не трогали.

Король резко покачал головой.

– Мы оставим их в покое, но не строй для них палисада. Путь они придут в старый город по доброй воле. А теперь прости меня, – последние слова были обращены к Гизеле, – но мы должны поговорить о более мрачных делах.

Альфред сделал жест стражнику, и тот отворил дверь, ведущую на террасу. Появился отец Беокка, а с ним еще один священник – черноволосый, с одутловатым лицом, хмурый, по имени отец Эркенвальд. Он меня ненавидел. Когда-то он пытался обвинить меня в пиратстве, и, хотя его обвинения были совершенно правдивы, я ускользнул из его цепких клешней.

Эркенвальд наградил меня сердитым взглядом, в то время как Беокка серьезно мне кивнул, а потом оба внимательно уставились на Альфреда.

– Скажи, – глядя на меня, заговорил Альфред, – чем сейчас занимаются Зигфрид, Хэстен и Эрик?

– Они в Бемфлеоте, господин, – ответил я, – укрепляют свой лагерь. У них тридцать два корабля и достаточно людей, чтобы составить из них команды для этих кораблей.

– Ты сам видел это место? – вопросил отец Эркенвальд.

Я знал – двух священников привели на террасу, чтобы они стали свидетелями нашей беседы. Альфред – всегда осторожный – любил, чтобы такие беседы запоминались или записывались.

– Я не видел его, – холодно проговорил я.

– Значит, видели твои шпионы? – продолжал расспросы Альфред.

– Да, господин.

Он мгновение поразмыслил.

– Те корабли можно сжечь?

Я покачал головой:

– Они стоят в ручье, господин.

– Их следует уничтожить, – мстительно сказал король, и я увидел, как его худые руки сжались на коленях. – Они совершали набеги на Контварабург!

В голосе его слышалось смятение.

– Я слышал об этом, господин.

– Он сожгли церковь! – негодующе заявил Альфред. – И украли оттуда все! Евангелия, кресты, даже мощи!

Он содрогнулся.

– В той церкви имелся фиговый лист, который завял по воле Господа Христа! Однажды я прикоснулся к этому листу и ощутил его силу.

Альфред снова содрогнулся.

– А теперь все это попало в руки язычников.

Похоже было, что он вот-вот расплачется.

Я промолчал. Беокка начал записывать, перо скрипело по пергаменту, который он неуклюже держал в искалеченной руке. Отец Эркенвальд держал горшочек с чернилами с таким негодующим видом, словно подобная задача была для него слишком ничтожной.

– Ты сказал, тридцать два корабля? – спросил меня Беокка.

– Так мне доложили в последнем донесении.

– В тот ручей можно войти, – ядовито проговорил Альфред; горе его внезапно прошло.

– Ручей у Бемфлеота пересыхает во время отливов, господин, – объяснил я, – и, чтобы добраться до вражеских судов, мы должны миновать их лагерь, который разбит на холме над причалами. В последнем полученном мною рапорте говорилось, господин, что один корабль постоянно пришвартован поперек ручья. Мы могли бы уничтожить этот корабль и проложить себе путь, но тебе понадобится тысяча человек, чтобы это сделать, и ты потеряешь по меньшей мере две сотни.

– Тысяча? – скептически переспросил он.

– По последним сведениям, у Зигфрида около двух тысяч человек.

Король на мгновение закрыл глаза.

– Зигфрид жив?

– Еле жив, – ответил я.

Большинство из этих вестей я получал от Ульфа, датского торговца, который любил мое серебро. Я не сомневался, что Ульф получает серебро и от Хэстена с Эриком, которые хотели знать, чем мы занимаемся в Лундене, но такую цену стоило заплатить.

– Брат Осферт тяжело ранил Зигфрида, – сказал я.

Проницательные глаза короля остановились на мне.

– Осферт, – без интонаций проговорил он.

– Выиграл битву, – ответил я так же монотонно.

Альфред молчал наблюдал за мной; лицо его все еще ничего не выражало.

– Отец Пирлиг тебе рассказал? – спросил я.

Альфред коротко кивнул.

– То, что сделал Осферт, господин, было очень храбрым поступком. Не уверен, что у меня достало бы храбрости такое сделать. Он спрыгнул с огромной высоты, напал на ужасного воина и остался в живых, чтобы вспоминать этот подвиг. Если бы не Осферт, господин, сегодня Зигфрид все еще был бы в Лундене, а я был бы в могиле.

– Ты хочешь, чтобы тебе вернули Осферта? – спросил Альфред.

Ответом, конечно, было «нет», но Беокка почти незаметно кивнул седой головой, и я понял, что Осферт не нужен в Винтанкестере. Мне не нравился этот юноша, и, судя по безмолвному посланию Беокки, в Винтанкестере он тоже никому не нравился, но его храбрость была достойна подражания. Я подумал, что у Осферта сердце воина.

– Да, господин, – ответил я и увидел, как Гизела украдкой улыбнулась.

– Он твой, – коротко сказал Альфред.

Беокка благодарно возвел к небу здоровый глаз.

– И я хочу, чтобы норвежцев и датчан убрали из устья Темеза, – продолжал Альфред.

Я пожал плечами.

– Разве это не дело Гутрума? – спросил я.

Бемфлеот находился в королевстве Восточная Англия, с которым у нас официально был мир.

Альфреда рассердило, что я назвал Гутрума его датским именем.

– Королю Этельстану сообщили о возникших трудностях, – заявил он.

– И он ничего не сделал?

– Пообещал сделать.

– А викинги безнаказанно гуляют по его землям, – заметил я.

Альфред ощетинился:

– Ты предлагаешь мне объявить войну королю Этельстану?

– Он позволяет вражеским отрядам являться в Уэссекс, господин, так почему бы нам не ответить тем же? Почему бы не послать корабли в Восточную Англию, чтобы потрепать владения короля Этельстана?

Альфред встал, не ответив на мое предложение.

– Вот что самое важное, – проговорил он. – Мы не должны потерять Лунден.

Он протянул руку в сторону отца Эркенвальда, и тот, открыв кожаную сумку, вынул свиток пергамента, запечатанный коричневым воском. Альфред протянул этот пергамент мне:

– Я назначаю тебя военным губернатором города. Не допусти, чтобы его снова захватил враг.

Я взял пергамент.

– Военным губернатором? – многозначительно переспросил я.

– Все войска и все члены фирда будут находиться под твоим командованием.

– А город, господин? – спросил я.

– Город станет Божьим местом, – ответил Альфред.

– Мы очистим его от греха, – перебил отец Эркенвальд, – и да станут его грехи белы как снег.

– Аминь, – истово проговорил Беокка.

– Я назначаю отца Эркенвальда епископом Лундена, – продолжал Альфред, – и гражданское управление будет находиться в его руках.

Я почувствовал, как у меня упало сердце. Эркенвальд? Который меня ненавидит?

– А как же олдермен Мерсии? – спросил я. – Разве не в его руках здешнее гражданское управление?

– Мой зять, – сдержанно проговорил Альфред, – не будет оспаривать мои назначения.

– И как много власти ему здесь принадлежит?

– Это – Мерсия! – сказал Альфред, топнув ногой. – А он правит Мерсией!

– Значит, он может назначить нового военного губернатора? – спросил я.

– Он будет делать то, что я ему велю, – ответил Альфред; в его голосе внезапно зазвучал гнев. – Через четыре дня мы закончим все приготовления, – он быстро снова овладел собой, – и завершим все дискуссии, необходимые для того, чтобы позаботиться о безопасности и благоустройстве этого города.

Он отрывисто кивнул мне, наклонил голову в сторону Гизелы и отвернулся.

– Господин король, – мягко проговорила Гизела, остановив собравшегося было уйти Альфреда, – как поживает ваша дочь? Я видела ее вчера, и она была в синяках.

Взгляд Альфреда метнулся к реке, где шесть лебедей преодолевали буйную воду под сломанным мостом.

– С ней все хорошо, – сдержанно проговорил он.

– Синяки… – начала Гизела.

– Она всегда была озорным ребенком, – перебил он.

– Озорным? – нерешительно переспросила Гизела.

– Я ее люблю, – сказал Альфред.

Не оставалось сомнений, что он говорит правду, – столько неожиданного чувства прозвучало в его голосе.

– Но если озорной ребенок забавляет, то для взрослого озорство есть грех. Моя дорогая Этельфлэд должна научиться послушанию.

– Итак, она учится ненавидеть? – спросил я, вспомнив недавние слова короля.

– Теперь она замужем. И ее долг перед Богом повиноваться мужу. Она научится этому, я уверен, и будет благодарна за урок. Трудно наказывать дитя, которое любишь, но грешно воздерживаться от такого наказания. Молю Бога, чтобы она со временем научилась быть любезной.

– Аминь, – сказал отец Эркенвальд.

– Хвала Господу, – сказал Беокка.

Гизела промолчала, и король ушел.

* * *

Я должен был догадаться, что в совет во дворце на вершине лунденского холма будут входить и священники. Я ожидал военного совета, трезвого обсуждения того, как лучше всего очистить Темез от головорезов, кишащих в устье, но вместо этого, едва я отдал свои мечи, меня проводили в окруженный колоннами зал, где стоял алтарь.

Меня сопровождали Финан и Ситрик. Финан, добрый христианин, перекрестился, но Ситрик, как и я, был язычником и посмотрел на меня с тревогой, как будто боялся религиозного волшебства.

Я вытерпел церковную службу. Монахи распевали, священники молились, колокола звонили, мужчины преклоняли колени. В помещении находилось около сорока человек, большинство из них – священники, но всего одна женщина – Этельфлэд, сидевшая рядом с мужем. Она была одета в белое просторное одеяние, стянутое на поясе голубым кушаком, в ее пшенично-золотистые волосы были вплетены цветки вероники.

Я стоял позади нее, но один раз, когда она повернулась, чтобы посмотреть на отца, я увидел пурпурный синяк вокруг ее правого глаза.

Альфред не глядел на нее и не вставал с колен.

Я наблюдал за королем, наблюдал за поникшими плечами Этельфлэд и думал о Бемфлеоте и о том, как можно сжечь это осиное гнездо. Первым делом, думал я, мне потребуется провести корабль вниз по реке и лично посмотреть на Бемфлеот.

Альфред внезапно встал, и я решил, что служба наконец-то закончилась, но вместо этого король повернулся к нам и прочел очень беглую проповедь. Он призвал нас поразмыслить над словами пророка Иезекииля – кем бы тот ни был.

– «И узнают народы, которые останутся вокруг вас, – прочитал нам король, – что Я, Господь, вновь созидаю разрушенное, засаждаю опустелое»[13]. Лунден, – король положил пергамент со словами Иезекииля, – это город саксов, и, хотя он в руинах, с Божьей помощью мы отстроим его. Мы превратим его в Божье место, в свет для язычников.

Он помолчал, серьезно улыбнулся и поманил епископа Эркенвальда, который встал, чтобы произнести проповедь, – на его белой накидке с красными полосами были вышиты серебряные кресты.

Я застонал. Нам полагалось обсуждать, как избавить Темез от врагов, а вместо этого нас мучили тупым благочестием.

Я давно уже научился не обращать внимания на церковные службы. Такова была моя несчастливая судьба – мне приходилось выслушивать слишком много служб, и слова большинства из них стекали с меня, как дождь стекает с только что уложенной тростниковой крыши. Но в хриплых разглагольствованиях Эркенвальда было несколько моментов, когда я начинал обращать внимание на то, что он говорит. Потому что его проповедь была не об отстройке разрушенных городов, ни даже об угрожающих Лундену язычниках, – вместо этого он поучал Этельфлэд.

Он стоял возле алтаря и кричал. Эркенвальд всегда был злобным человеком, но тем весенним днем в старом римском зале его просто переполняла яростная злоба. Его устами, заявил он, говорит сам Господь. Господь послал свое слово, а словом божьим нельзя пренебречь, иначе серное пламя преисподней поглотит все человечество. Эркенвальд ни разу не упомянул имени Этельфлэд, но пристально смотрел на нее, и никто в зале не усомнился, что послание христианского бога предназначалось этой бедняжке. Господь, похоже, даже написал все это в Библии, и Эркенвальд схватил копию книги с алтаря, поднял ее так, чтобы падающий из дымового отверстия в крыше свет озарил страницу, и прочитал вслух:

– Быть целомудренными, – он поднял глаза и свирепо уставился на Этельфлэд, – чистыми! Попечительными о доме! Добрыми! Покорными своим мужьям![14] Вот слова самого Бога! Вот что Господь наказал женщинам! Быть целомудренными, быть чистыми, быть попечительными о доме, быть покорными! С нами говорил Бог!

Произнося последние четыре слова, он почти корчился в экстазе.

– Бог до сих пор говорит с нами! – Он посмотрел на крышу, как будто мог мельком увидеть бога, заглядывающего в дыру в потолке. – Бог говорит с нами!

Он читал проповедь больше часа.

Его слюна блестела в бивших через дымовую дыру солнечных лучах. Он корчился, он кричал, он содрогался. И снова и снова возвращался к словам из Библии, что жены должны быть покорны своим мужьям.

– Послушны! – прокричал Эркенвальд и сделал паузу.

Я услышал стук в дальнем конце зала – стражник опустил на пол свой щит.

– Послушны! – снова завопил Эркенвальд.

Этельфлэд высоко держала голову. Оттуда, где я стоял – из-за ее спины, – казалось, что она смотрит прямо на этого сумасшедшего, злобного священника, который теперь сделался епископом и правителем Лундена.

Этельред рядом с ней ерзал, но, когда я несколько раз мельком видел его лицо, у него был самодовольный вид.

Большинство людей в зале явно скучали, и лишь один из них, Беокка, казалось, не одобрял проповедь епископа. Один раз он поймал мой взгляд и заставил меня улыбнуться, негодующе приподняв бровь. Я был уверен: дело не в том, что Беокке не нравится послание господа, просто он твердо верит – оно не должно читаться так публично.

Что же касается Альфреда, он невозмутимо смотрел на алтарь, пока бесновался епископ, но кажущейся невозмутимостью Альфред маскировал свою причастность к происходящему: эта горькая служба никогда бы не произошла без ведома и дозволения короля.

– Послушными! – снова завопил Эркенвальд и уставился вверх, на небеса, как будто одно это слово разрешало проблемы всего человечества.

Король одобрительно кивнул, и мне пришло в голову, что Альфред не только одобрил шумную проповедь Эркенвальда – возможно, он потребовал, чтобы тот ее прочел. Может, король считает, что публичное увещевание спасет Этельфлэд от битья исподтишка?

Послание явно соответствовало философии Альфреда, потому что тот верил: королевство сможет процветать лишь тогда, когда будет управляться с помощью законов, получая распоряжения от правительства, и будет послушно воле бога и короля.

Но как он мог смотреть на свою дочь, видеть ее синяки – и одобрять все это? Он всегда любил своих детей. Я наблюдал, как они растут, я видел, как Альфред играет с ними, однако его религия позволяла ему унижать любимую дочь?

Иногда, молясь своим богам, я отчаянно благодарю их за то, что они позволили мне спастись от бога Альфреда.

У Эркенвальда наконец иссякли слова. Наступило молчание, а потом Альфред встал и повернулся к нам лицом.

– Слово Господа, – сказал он, улыбаясь.

Священники пробормотали короткие молитвы, после чего Альфред покачал головой, словно выбрасывая из нее дела благочестия.

– Город Лунден теперь – истинная часть Мерсии, – сказал он, и через зал пронесся одобрительный, более громкий шум. – Я вверил гражданское правление этим городом епископу Эркенвальду, – он повернулся к епископу и улыбнулся ему, а тот самодовольно ухмыльнулся и поклонился, – а господин Утред будет отвечать за оборону города.

Альфред посмотрел на меня. Я не поклонился.

Тогда Этельфлэд повернулась. Я думал, она не знает, что я нахожусь в этом зале, но, когда произнесли мое имя, она повернулась и пристально посмотрела на меня. Я подмигнул ей, и на ее покрытом синяками лице появилась улыбка.

Этельред не видел, как я подмигнул. Он демонстративно игнорировал меня.

– Город, конечно, – продолжал Альфред, и его голос внезапно стал ледяным, потому что он заметил, как я подмигиваю, – находится под властью и правлением моего любимого зятя. Со временем Лунден станет ценной частью его владений, однако в данный момент мой зять милостиво согласился, чтобы Лунденом управляли опытные в таких делах люди.

Другими словами, Лунден, может, и был частью Мерсии, но в намерения Альфреда не входило, чтобы он уплыл из рук восточных саксов.

– Епископ Эркенвальд имеет полномочия установить размеры пошлин и взимать налоги, – объяснил Альфред, – и одна треть денег будет тратиться на нужды гражданского правительства, одна треть – на церковь, а одна треть – на защиту города. И я знаю, что под руководством епископа и с помощью Всемогущего мы сможем возвести город, который прославит Христа и Его церковь.

Большинство людей в зале были мне незнакомы – почти все они были мерсийскими танами, призванными в Лунден на встречу с Альфредом. Среди них находился Алдхельм – его лицо все еще было черным и окровавленным после того, как я его избил. Один раз он взглянул на меня и моментально повернулся в другую сторону.

Призыв короля был неожиданным, и лишь немногие таны добрались до Лундена. Теперь эти люди слушали Альфреда довольно вежливо, но почти все они разрывались между двумя господами. Северная Мерсия находилась под правлением датчан, и только южную часть страны, граничащую с Уэссексом, можно было назвать землей свободных саксов. Но даже эта земля жила в постоянном беспокойстве.

Мерсийский тан, желавший уцелеть, желавший, чтобы его дочерей не захватили в рабство, чтобы его скот не угнали, благоразумно платил дань датчанам – точно так же, как платил налоги Этельреду, который благодаря своим унаследованным владениям, женитьбе и происхождению был признан самым благородным из мерсийских танов. Если бы Этельред захотел, он мог бы объявить себя королем, и я не сомневался, что именно таково его желание. Но этого не желал Альфред, а Этельред без Альфреда был никем.

– Мы намереваемся избавить Мерсию от языческих набегов, – сказал Альфред. – Чтобы это сделать, нужно укрепить Лунден и таким образом раз и навсегда помешать кораблям норманнов подниматься вверх по Темезу. А сейчас мы должны удержать Лунден. Как это следует сделать?

Ответ был очевиден, но это не остановило всеобщих прений. Они бессмысленно тянулись и тянулись, пока люди спорили о том, сколько войск понадобится, чтобы защитить стены. Я не принимал участия в обсуждении. Я прислонился к стене и примечал, который из танов полон энтузиазма, а который осторожничает.

Епископ Эркенвальд время от времени посматривал на меня, явно гадая, почему я не бросаю свои зерна пшеницы на общий ток. Но я продолжал хранить молчание.

Этельред внимательно слушал и в конце концов подвел итог обсуждению.

– Город, господин король, – с умным видом проговорил он, – нуждается в гарнизоне из двух тысяч воинов.

– Мерсийцев, – сказал Альфред. – Людей, которые должны прийти из Мерсии.

– Конечно, – быстро согласился Этельред.

Я заметил, что многие из танов явно сомневаются.

Альфред тоже это заметил и посмотрел на меня:

– За оборону отвечаешь ты, господин Утред. Каково твое мнение?

Я чуть было не зевнул, но ухитрился сдержаться.

– У меня есть нечто лучшее, чем мнение, господин король, – проговорил я. – Я могу изложить факты.

Альфред приподнял бровь и одновременно сумел изобразить неодобрение.

– Ну? – раздраженно спросил он, когда я сделал слишком длинную паузу.

– Четыре человека на каждый поль, – сказал я.

В поле было примерно шесть шагов[15], и решение поставить на каждый поль по четыре человека принадлежало Альфреду, а не мне. Когда он приказал строить бурги, он со свойственной ему дотошностью вычислил, сколько человек понадобится, чтобы защищать каждый, и итоговое число определялось окружностью стен. Стены Коккхэма имели в длину тысячу четыреста шагов, поэтому моя гвардия и фирд выставили для защиты тысячу человек. Но Коккхэм был маленьким бургом, а Лунден – городом.

– И какова окружность стен Лундена? – вопросил Альфред.

Я посмотрел на Этельреда, словно ожидая, что он ответит на вопрос. Альфред, увидев, куда я смотрю, тоже уставился на зятя.

Этельред подумал одно биение сердца и, вместо того чтобы сказать правду – что он понятия не имеет, – ответил наугад:

– Восемьсот полей, господин король.

– В той стене, что обращена к берегу, – грубо перебил я, – шестьсот девяносто два поля. В речной стене еще триста пятьдесят восемь. Укрепления, господин король, тянутся на тысячу пятьдесят полей.

– Четыре тысячи двести человек, – немедленно сказал епископ Эркенвальд, и, признаюсь, я был впечатлен.

У меня ушло много времени, чтобы вычислить эту цифру, и я сомневался в правильности своих подсчетов до тех пор, пока Гизела тоже не потрудилась над вычислениями.

– Ни один враг, господин король, – проговорил я, – не сможет напасть со всех сторон одновременно. Поэтому я считаю, что городу нужен гарнизон в три тысячи четыреста человек.

Один из мерсийских танов издал шипящий звук, как будто такое число было невозможным.

– Это всего на одну тысячу человек больше гарнизона в Винтанкестере, господин король, – заметил я.

Разница, конечно, заключалась в том, что Винтанкестер находился в верном восточным саксам графстве, которое посылало своих людей по очереди служить в фирде.

– И где ты найдешь столько людей? – спросил мерсиец.

– У тебя, – резко ответил я.

– Но… – начал было он и запнулся.

Он собирался заметить, что мерсийский фирд бесполезен, что фирд утратил навыки оттого, что его давно не пускали в дело, что любая попытка собрать людей может привлечь зловещее внимание датских ярлов, правящих Северной Мерсией. Вот почему мерсийцы привыкли держать головы низко и хранить молчание. Они были похожи на гончих, дрожащих в подлеске от страха – как бы их не заметили волки.

– «Но» – ничего, – ответил я громче и все еще резко. – Потому что, если человек не вносит вклад в защиту своей страны, он – предатель. Его следует лишить земель, предать смерти, а его семью продать в рабство.

Я думал, Альфред мне возразит, но он продолжал молчать. Вообще-то, он даже кивнул в знак согласия. Я был мечом в его ножнах, и он явно был доволен, что я мгновенно продемонстрировал сталь.

Мерсиец ничего не сказал.

– А еще нам понадобятся корабли, господин король, – продолжал я.

– Корабли? – переспросил Альфред.

– Корабли? – эхом отозвался Эркенвальд.

– Нам нужны команды, – объяснил я.

После захвата Лундена у нас имелся двадцать один корабль, из них – семнадцать боевых. Остальные были широкими, предназначенными для торговых плаваний, но и они могли пригодиться.

– У меня есть корабли, – продолжал я, – но им нужны команды, и в эти команды должны входить добрые бойцы.

– Ты собираешься защищать город с помощью кораблей? – дерзко спросил Эркенвальд.

– А откуда возьмутся твои деньги? – спросил я. – От обычного взимания пошлин. Но ни один торговец не осмелится сюда приплыть, поэтому я должен очистить устье от вражеских кораблей. Это означает, что нужно перебить пиратов, для чего мне нужны команды воинов. Я могу пустить в дело свои личные войска, но их придется заменить в гарнизоне другими людьми.

– Мне нужны корабли, – внезапно вмешался Этельред.

Этельреду нужны корабли? Я так удивился, что ничего не ответил. Работа моего кузена заключалась в том, чтобы защищать Южную Мерсию и отгонять датчан от остальной части его страны, – значит сражаться на суше. А теперь ему вдруг понадобились корабли? Что он задумал? Грести на них через пастбища?

– Я предлагаю, господин король, – улыбаясь, заговорил Этельред уважительным и вкрадчивым голосом, – чтобы все корабли к западу от моста были отданы мне. Они будут к твоим услугам, – он поклонился Альфреду, – а моему кузену пусть отдадут корабли к востоку от моста.

– Это… – начал было я, но Альфред меня перебил.

– Это честно, – твердо проговорил король.

Это было не честно, это было смехотворно. К востоку от моста стояло всего два боевых корабля, а выше моста – пятнадцать. Эти пятнадцать судов находились там потому, что Зигфрид всерьез замышлял большой набег на земли Альфреда, прежде чем мы сами нанесем удар, и мне нужны были эти суда, чтобы очистить устье от врага.

Но Альфреду не терпелось продемонстрировать, что он поддерживает зятя, поэтому король отмел мои возражения.

– Ты будешь пользоваться теми судами, какие у тебя есть, господин Утред, – настаивал он, – и я отдам под твое командование семьдесят моих гвардейцев, чтобы укомплектовать команду одного из судов.

Итак, я должен был выгнать датчан из устья с двумя судами? Я сдался, прислонился к стене и стоял так, пока тянулось обсуждение, вертясь главным образом вокруг пошлин – насколько они будут высоки, и вокруг того, какими пошлинами следует обложить корабли соседних стран. А я снова гадал – почему я здесь, а не на севере, где меч человека свободен и где куда меньше законов и куда больше веселья.

После совещания епископ Эркенвальд перехватил меня в углу. Я застегивал свой пояс с мечами, когда епископ уставился на меня бусинками глаз.

– Ты должен понимать, – приветствовал он меня, – что я был против твоего назначения.

– А я был против твоего, – горько проговорил я.

Меня все еще злило, что Этельреду оставили пятнадцать боевых кораблей.

– Бог вряд ли милостиво отнесется к воину-язычнику, – объяснил новоявленный епископ, – но король в своей мудрости решил, что ты умелый воин.

– А Альфред славится своей мудростью, – вежливо сказал я.

– Я разговаривал с господином Этельредом, – продолжал епископ, словно я и не открывал рта, – и он согласился с тем, что я могу рассылать оповещения о сборах в Лундене в сопредельные страны. У тебя нет возражений?

Эркенвальд имел в виду, что теперь он обладает властью собирать фирд. Такую власть лучше было бы вручить мне, но я сомневался, что Этельред с этим согласится. Однако я не думал, что Этельред, каким бы отвратительным человеком они ни был, способен изменить Альфреду.

– У меня нет возражений, – ответил я.

– Тогда я сообщу господину Этельреду о твоем согласии, – официально заявил епископ.

– И когда будешь с ним говорить, скажи ему, чтобы перестал бить свою жену.

Эркенвальд дернулся так, словно я влепил ему пощечину.

– Это долг христианина – наказывать свою жену, – чопорно заявил он. – А ее долг – подчиняться. Ты слышал проповедь, которую я прочел?

– До последнего слова.

– Она сама виновата, – прорычал Эркенвальд. – У нее неистовый дух, она бросает вызов мужу!

– Она почти дитя, – сказал я. – И в придачу беременное дитя.

– «Глупость привязалась к сердцу ребенка», – ответствовал Эркенвальд, – таковы слова Бога! А что Бог велит делать с глупостью ребенка? Он говорит, что «исправительная розга удалит ее от него»![16]

Внезапно он содрогнулся.

– Именно это и надлежит делать, господин Утред! Бить ребенка, чтобы заставить его слушаться! Ребенок учится переносить боль, когда его бьют, и это беременное дитя должно усвоить свой долг. Такова воля Божья! Да славится Бог!

* * *

На прошлой неделе я услышал, что Эркенвальда провозгласили святым. Священники явились в мой дом близ Северного моря, нашли там меня, старика, и сказали, что всего несколько шагов отделяет меня от пламени ада. Мне всего лишь нужно раскаяться, сказали они, и я отправлюсь на небеса, чтобы жить вечно в блаженной компании святых.

Но я предпочту гореть до тех пор, пока само время не обратится в пепел.

Глава 4

Вода капала с лопастей весел, от капель по морской воде разбегалась рябь. Море было словно выложено плитками света, которые медленно двигались, разделялись, сливались вновь и скользили.

Наш корабль стоял на этом движущемся свете. На борту царила тишина.

Небо к востоку походило на расплавленное золото, вылитое вокруг громады просвеченных солнцем облаков; остальное небо было голубым. Бледно-голубым к востоку и темно-голубым к западу, где ночь быстро отступала к неведомым землям за далеким океаном.

На юге я видел низкий берег Уэссекса. Он был зеленым и коричневым, без деревьев. До него было не так далеко, хотя я не стал бы подходить к нему ближе, потому что в море, по которому скользил свет, скрывались мели и отмели.

Наши весла бездействовали, ветер не дул, но все равно мы неустанно двигались на восток, подхваченные приливом и сильным течением реки. Это было устье Темеза – широкое пространство воды, ила, песка и ужаса.

Наш корабль не имел названия. На его корме и носу не были укреплены головы чудовищ. То было торговое судно, одно из двух, захваченных мной в Лундене, – широкое, медлительное, неуклюжее, вместительное. У него имелся парус, но он был свернут и привязан к рею, а рей покоился на подпорках.

Мы дрейфовали с отливом в сторону золотого рассвета.

Я стоял, положив правую руку на рулевое весло, в кольчуге, но без шлема. К моему поясу были пристегнуты оба меча, но их, как и кольчугу, скрывал грязный коричневый шерстяной плащ.

На скамьях сидели двенадцать гребцов; Ситрик стоял рядом со мной, а еще один человек находился на носовой площадке. Как и на мне, на всех остальных не было заметно доспехов и оружия. Мы выглядели настоящим торговым кораблем, дрейфующим вдоль уэссекского берега в надежде, что на северном берегу устья нас не видят.

Но нас видели.

И за нами крался морской волк.

Он шел на веслах к северу от нашего судна, слегка отклоняясь к юго-востоку, ожидая, когда мы повернем и попытаемся спастись вверх по реке, против течения. Чужой корабль отделяло от нас около мили, и я видел короткую черную поднятую линию его форштевня, увенчанного головой чудовища. Корабль не торопился. Мы не гребли, и его капитан принял нашу пассивность за признак паники. Он думал, что мы обсуждаем – что же нам делать. Весла его корабля медленно погружались в воду, но каждый удар посылал далекое судно вперед, чтобы отрезать нам путь в море.

Финан, сидевший на одном из весел у кормы корабля, обернулся через плечо.

– В команде человек пятьдесят? – спросил он.

– Может, больше, – ответил я.

Он ухмыльнулся.

– Намного больше?

– Возможно, их около семидесяти? – предположил я.

Нас было сорок три человека, и все, кроме пятнадцати, прятались там, где на судне обычно складывают товары. Спрятавшиеся прикрылись старым парусом, отчего казалось, что мы везем соль или зерно – груз, который надо защищать от дождя и брызг.

– Если их семьдесят, бой будет редкостным, – с наслаждением проговорил Финан.

– Боя вообще не будет, – ответил я. – Потому что они не будут знать, кто мы.

И я был прав.

Мы казались легкой добычей – горстка людей на толстопузом судне. Морской волк встанет с нами борт к борту, дюжина человек перепрыгнет на наш корабль, а остальная их команда будет просто наблюдать за побоищем. По крайней мере, я надеялся, что так и произойдет. Конечно, наблюдающая команда будет вооружена, но они не ожидают битвы, зато мои люди будут к ней готовы.

– Помните, – громко сказал я, чтобы прятавшиеся под парусом тоже меня услышали, – мы убьем всех!

– Даже женщин? – спросил Финан.

– Кроме женщин, – ответил я.

Я сомневался, что на борту далекого корабля окажутся женщины.

Ситрик, сидевший на корточках рядом со мной, прищурился, глядя на меня снизу вверх.

– А зачем убивать всех, господин?

– Чтобы они научились нас бояться, – ответил я.

Золото в небе светлело и угасало. Солнце поднялось над темной грядой облаков, и море мерцало еще ярче. На переливающейся, медленной текущей воде виднелось длинное отражение вражеского корабля.

– Весла правого борта! – крикнул я. – Табань! Да понеуклюжей!

Гребцы ухмыльнулись, намеренно вспенивая воду неловкими ударами, которые медленно повернули нос нашего судна вверх по течению, как будто мы пытались спастись. С нашей стороны это было бы вполне разумным, если бы мы и вправду были так невинны и беззащитны, как выглядели. Тогда нам следовало бы грести к южному берегу, вытащить судно на сушу и бежать, спасая свою жизнь. Но вместо этого мы повернули и начали грести, борясь с отливом и течением. Наши весла сталкивались, заставляя нас казаться неумелыми, испуганными дураками.

– Он заглотил наживку, – сказал я гребцам.

Но теперь, когда нос нашего судна смотрел на запад, они и сами видели, что враг начал грести всерьез. Викинг шел прямо за нами, его весла поднимались и опускались, как крылья, белая вода вздымалась и опадала под его форштевнем, когда каждый удар весел посылал корабль вперед.

Мы продолжали изображать панику. Наши весла стукались друг о друга, поэтому мы не гребли, а просто месили воду вокруг неуклюжего корпуса. Возле нашей короткой мачты кружили две чайки, их печальные крики разносились в прозрачном утреннем воздухе. Далеко к западу, там, где небо потемнело от дымов Лундена, лежащего за горизонтом, я видел крошечную темную черточку и знал – это, должно быть, мачта еще одного корабля. Корабль шел к нам, и наш преследователь наверняка тоже видел его и гадал, дружеское это судно или вражеское.

Не то чтобы это имело значение, потому что викинг за пять минут захватил бы наше маленькое торговое судно, на котором так не хватало людей, и имел бы в запасе еще почти час до того, как отлив и усердная гребля привели бы находившийся на западе корабль к месту, где мы бултыхались. Викинг быстро приближался, его весла работали в унисон, но такая скорость означала, что чужие гребцы не только окажутся не подготовленными в схватке, когда доберутся до нас, но и устанут. Венчавшая высокий нос вражеского корабля гордая голова изображала орла с открытым клювом, выкрашенным красным, как будто птица только что рвала кровавую плоть жертвы. Под этой резной головой на носовой площадке сгрудилась дюжина вооруженных людей. Им предстояло перебраться на наше судно и перебить нас.

Двадцать весел с каждого борта – значит сорок человек. Если прибавить к этому абордажную команду – еще дюжина, хотя трудно было сосчитать людей, сгрудившихся так тесно. А еще двое стояли у рулевого весла.

– От пятидесяти до шестидесяти! – крикнул я.

Вражеские гребцы не носили кольчуг. Они не ожидали боя, и мечи большинства из них будут лежать у ног, в то время как их щиты были свалены на дне.

– Перестать грести! – выкрикнул я. – Гребцы, вставайте!

Корабль с орлиной головой был уже близко. Я слышал, как поскрипывают в уключинах его весла, слышал всплески лопастей весел и шипение морской воды у носа. Я видел ярко поблескивающие топоры, лица под козырьками шлемов тех, кто думал, что сейчас нас убьет, и тревожное лицо рулевого, когда тот пытался направить нос своего судна прямиком на наш нос.

Мои гребцы толкались вокруг, изображая панику. Гребцы-викинги в последний раз налегли на весла, и я услышал, как их капитан приказывает перестать грести и втянуть весла на борт.

Корабль шел на нас, разрезая воду; теперь он был уже близко, достаточно близко, чтобы ощутить даже запах чужаков. Люди на его носовой площадке подняли щиты, а рулевой направил судно так, чтобы нос скользнул вдоль нашего борта. Викинги втянули весла, когда их корабль устремился вперед, к предстоящей резне.

Я выждал одно биение сердца, а когда враги уже не могли повернуть, дал им увидеть, что они попали в засаду.

– Пора! – закричал я.

Парус оттащили в сторону, и наше маленькое судно внезапно ощетинилось вооруженными людьми. Я сбросил плащ, Ситрик подал мне шлем и щит.

На вражеском корабле кто-то предостерегающе крикнул, и рулевой всем весом резко налег на рулевое весло. Его судно слегка повернулось, но поворот был начат слишком поздно. Раздался треск ломающегося дерева – их нос прошелся по нашим веслам.

– Пора! – гаркнул я снова.

Клапа, стоявший на носу, швырнул абордажный крюк, чтобы захватить врага в смертельное объятье. Крюк вонзился, перелетев через ширстрек[17], Клапа мощно потянул, и сила движения вражеского судна заставила его повернуться на канате и врезаться в нас сбоку. Мои люди тут же хлынули через его борт. Это были мои гвардейцы, обученные воины, одетые в кольчуги и жадные до убийства, и они перепрыгивали через невооруженных вражеских гребцов, совершенно неготовых к бою.

Абордажная команда викингов, единственные люди, вооруженные и подготовившиеся к схватке, заколебалась, когда два судна врезались друг в друга. Они могли бы атаковать моих людей, которые уже убивали, но вместо этого их вожак выкрикнул команду перепрыгнуть на наш корабль. Он надеялся напасть на моих людей с тыла, и это было довольно умно, но у нас на борту оставалось достаточно людей, чтобы помешать этому.

– Убейте их всех! – прокричал я.

Один датчанин – я решил, что он именно датчанин, – попытался прыгнуть ко мне на площадку, и я ударил его щитом. Он исчез в бреши между судами, где кольчуга немедленно утянула его на морское дно.

Другие викинги из абордажной команды добрались до скамей гребцов на корме и рубились там с моими людьми, осыпая их проклятиями. Я находился выше их, позади; компанию мне составлял только Ситрик. Мы двое могли бы остаться в безопасности на рулевой площадке, но мужчина не может вести за собой других, если сам остается в стороне от битвы.

– Оставайся тут, – велел я Ситрику – и прыгнул.

Я прыгнул с вызывающим криком, и высокий воин повернулся ко мне лицом. На его шлеме красовалось орлиное крыло, он был в прекрасной кольчуге, его руки блестели от браслетов. На щите его красовался орел, и я понял, что передо мной владелец этого корабля. То был повелитель викингов, светлобородый и кареглазый, вооруженный топором на длинном топорище; топором, уже покрасневшим от крови. Он замахнулся на меня, и я парировал замах щитом. В последний миг викинг нанес низкий удар, пытаясь перерубить мне лодыжку, и Тор преподнес мне дар – корабль качнулся, и топор задел лишь за шпангоут торгового корабля.

Викинг отмел щитом удар моего длинного меча, снова поднял топор, а я налетел на него со щитом, отшвырнув назад своим весом.

Он бы упал, но наткнулся спиной на своих людей, поэтому удержался на ногах. Я рубанул его по лодыжке, и Вздох Змея царапнул по металлу. Сапоги моего противника были защищены металлическими пластинами.

Топор, крутнувшись, ударил в мой щит, щит викинга врезался в мой меч, так что меня отбросило назад этим двойным ударом. Я ударился лопатками о рулевую площадку, и викинг снова напал, пытаясь меня уложить. Я смутно сознавал, что Ситрик все еще стоит на маленькой площадке на корме и колотит мечом моего врага, но клинок отскакивает от шлема датчанина и зря тупится о его покрытые кольчугой плечи.

Датчанин пнул меня по ногам, зная, что я стою непрочно, – и я упал.

– Дерьмо! – прорычал он и сделал шаг назад.

За ним погибали его люди, но у него было время, чтобы убить меня, прежде чем умереть самому.

– Я – Олаф Орлиный Коготь, – гордо сказал он мне, – и я встречусь с тобой в зале мертвых.

– Утред Беббанбургский, – ответил я.

Я все еще лежал на палубе, когда он высоко занес топор.

И тут Олаф Орлиный Коготь завопил.

Я упал нарочно. Он был тяжелее меня, он загнал меня в угол, и я знал – викинг будет рубить меня топором, а я не смогу его оттолкнуть. Поэтому я упал. Клинки мечей напрасно тупились о прекрасную кольчугу моего противника и его сияющий шлем, но теперь я сделал выпад снизу и попал под подол кольчуги, в незащищенный пах. Я подался вверх, вслед за клинком, вогнав лезвие так, что оно прошло насквозь, и кровь залила палубу между нами.

Олаф уставился на меня широко раскрытыми глазами, разинув рот, топор выпал из его руки.

А я уже встал, потянув за Вздох Змея. Датчанин, дергаясь, упал. Я вырвал клинок из его тела и увидел, как его правая рука подбирается к топорищу боевого топора. Пинком я подвинул к нему оружие и наблюдал, как его пальцы сомкнулись на топорище, – а после убил его быстрым выпадом в горло. Еще больше крови выплеснулось на доски судна.

Я рассказал об этой маленькой схватке так, будто она была легкой. На самом деле легкой она не была. Я и вправду упал нарочно, но Олаф заставил меня упасть, и, вместо того чтобы сопротивляться, я позволил себя уронить.

Иногда, в старости, я просыпаюсь в ночи, дрожа: мне вспоминаются моменты, когда я должен был погибнуть, но не погиб. То был один из таких моментов. Может, он неправильно мне запомнился? Возраст туманит старые события. Должно быть, тогда раздавалось шарканье ног по палубе, кряканье людей, наносящих удары, воняло грязным днищем, звучали вздохи раненых. Помню свой страх, когда я упал, и панику в предчувствии надвигающейся смерти – выворачивающую внутренности, затмевающую рассудок.

То был всего лишь мимолетный момент моей жизни, шквал ударов и паники, бой, который едва стоит того, чтобы помнить его. И все-таки Олаф Орлиный Коготь может разбудить меня в темноте, и я лежу, слушая, как море бьется о песок, и знаю – Олаф будет ждать меня в зале мертвых. Он захочет узнать – убил ли я его по везению или спланировал тот смертельный удар. Он вспомнит также, как я пинком пододвинул к нему топор, чтобы он мог умереть с оружием в руке, и за это он меня поблагодарит.

Я предвкушаю встречу с ним.

* * *

К тому времени, как погиб Олаф, его корабль был захвачен, а команда перерезана.

Нападение на «Морского орла» возглавил Финан. Я знал название корабля, потому что оно было вырезано рунами на ахтерштевне.

– Это был даже не бой, – с отвращением доложил Финан.

– Что я тебе говорил, – откликнулся я.

– Всего несколько гребцов нашли оружие, – сказал он, пожатием плеч давая понять, насколько никчемными были их усилия.

Потом показал на пропитанное кровью днище «Морского орла». Там, дрожа, скорчились пять человек, и Финан вопросительно взглянул на меня.

– Это саксы, господин, – сказал он, объясняя, почему эти люди все еще живы.

Пятеро оказались рыбаками. Они сказали, что жили в местечке под названием Фугхелнесс. Я с трудом их понимал – они говорили на английском, но так странно произносили слова, что язык скорее смахивал на чужеземный. И все же я понял, что Фугхелнесс – неплодородный остров среди путаницы болот и ручьев. Там жили птицы и немногочисленный бедный люд, прозябавший в грязи, ставивший силки на птиц, ловивший сетями рыбу, добывавший угрей. Эти пятеро сказали, что Олаф захватил их в плен неделю назад и заставил сесть на скамьи гребцов. Сперва пленников было одиннадцать, но шестеро погибли в пылу атаки Финана, прежде чем уцелевшие ухитрились убедить моих людей, что они – пленники, а не враги.

Мы раздели трупы врагов и свалили кольчуги, оружие, браслеты и одежду возле мачты «Морского орла». Пора было разделить эти трофеи. Каждый человек получит одну долю, Финан получит три, а я возьму пять. Мне полагалось отдать одну треть добычи Альфреду и одну – епископу Эркенвальду, но я редко отдавал им захваченное в бою.

Мы пошвыряли голые тела на торговый корабль – ужасающий груз заляпанных кровью трупов. Помню, я думал, какими белыми выглядят эти тела, но какие у них темные лица.

Над нами вопила туча чаек, желающих спуститься и поклевать трупы, но птицы слишком нас боялись, чтобы попытаться это сделать.

К этому времени корабль, шедший с запада вместе с приливом, добрался до нас. Прекрасный боевой корабль с носом, увенчанным драконьей головой, с волчьей головой на корме, с флюгером в виде ворона на верхушке мачты. То было одно из двух военных судов, захваченных нами в Лундене, и Ралла нарек его «Меч Господень». Альфред одобрил такое название.

Корабль замедлил ход и остановился, и Ралла, его капитан, хлопнул в ладоши.

– Хорошая работа!

– Мы потеряли трех человек! – крикнул я в ответ.

Все трое погибли в бою с абордажной командой Олафа, и этих троих мы перенесли на «Морского орла». Я бы бросил их в море, позволив погрузиться в объятия морского бога, но они были христианами, и их друзья захотели, чтобы их доставили на христианское кладбище в Лундене.

– Взять его на буксир? – крикнул Ралла, показав на торговое судно.

Я согласился, и наступила пауза, пока к ахтерштевню «торговца» привязывали канат.

Потом мы все пошли на север через устье Темеза.

Чайки, расхрабрившись, выклевывали мертвым глаза.

Близился полдень, и прилив стал слабее. Воды устья масляно вздымались и опадали под высоким солнцем, пока мы медленно гребли, сберегая силы, скользя по посеребренному солнцем морю. И так же медленно впереди вырисовывался северный берег устья.

Низкие холмы мерцали на дневной жаре. Мне доводилось грести у этого берега и прежде, и я знал, что покрытые лесом холмы лежат за плоским выступом заболоченной земли. Нас вел Ралла, знавший берег куда лучше меня, а я запоминал приметы, пока мы приближались к суше. Холм чуть повыше других, отвесный берег и рощицу… Я знал, что увижу все это снова, потому что мы гребли в сторону Бемфлеота – логова морских волков, убежища морских змей, укрытия Зигфрида.

Эта земля была древним королевством восточных саксов, давно исчезнувшим королевством, хотя старые истории гласили, что когда-то здешние жители внушали страх. Они были морским народом, совершавшим набеги, но англы с севера завоевали их, а теперь этот берег стал частью королевства Гутрума – Восточной Англии.

То была беззаконная земля, лежащая вдали от столицы Гутрума. Здесь, в ручьях, высыхавших во время отлива, корабли могли дожидаться прилива, чтобы выскользнуть из бухточек и грабить торговцев, перевозивших товары по Темезу. То было гнездо пиратов, и Зигфрид, Эрик и Хэстен устроили здесь свой лагерь.

Они, должно быть, видели наше приближение, но что именно они видели? «Морского орла», один из своих кораблей, а вместе с ним – еще один датский корабль. Два корабля с гордыми головами чудовищ. Они видели и третье судно, неуклюжего «торговца», и решили, должно быть, что Олаф возвращается из удачного набега. Они приняли «Меч Господень» за норвежский корабль, только что явившийся в Англию. Короче, они видели нас, но ничего плохого не подозревали.

Когда мы приблизились к земле, я приказал, чтобы головы чудовищ сняли с ахтерштевня и кормы. Такие штуки никогда не оставались на виду, когда судно приближалось к родным водам, потому что головы чудовищ были призваны пугать враждебных духов. Олаф наверняка считал духов ручья в Бемфлеоте дружескими и ни за что не захотел бы их напугать. И вот наблюдатели в лагере Зигфрида увидели, как резные головы сняли, и подумали, что мы – друзья, идущие на веслах домой.

А я смотрел на этот берег, зная, что судьба еще приведет меня сюда. Я прикоснулся к рукояти Вздоха Змея, потому что и у этого меча была своя судьба. И я знал – этот меч тоже сюда вернется.

В этом месте моему мечу суждено было петь.

Бемфлеот лежал под холмом, крутой склон которого обрывался к ручью. Один из рыбаков, юноша как будто посмекалистей своих спутников, стоял рядом со мной и говорил, как называются места, на которые я указывал. Он подтвердил, что поселение под холмом и есть Бемфлеот, а ручей (он упорно именовал его рекой) – Хотледж. Бемфлеот лежал на северном берегу Хотледжа, южный берег которого был низким, темным, широким и зловещим островом.

– Канинга, – сказал рыбак.

Я повторял названия, запоминая их, как запоминал очертания увиденной земли.

Канинга была мокрым местом, островком болот и тростников, дичи и грязи. Хотледж, показавшийся мне скорее ручьем, чем рекой, представлял собой путаницу грязевых отмелей; между отмелями извивался ручей, устремляясь к холму над Бемфлеотом.

Когда мы обогнули восточный мыс Канинги, я увидел лагерь Зигфрида на холме. Земляные стены лагеря, увенчанные деревянным палисадом, выделялись на зеленом холме, как коричневый шрам. Склон под южной стеной был обрывистым, под ним теснились суда, лежащие в иле, обнажившемся во время отлива.

Устье Хотледжа охраняло судно, перекрывавшее ручей. Оно стояло наискосок, его удерживали прикрепленные к носу и корме цепи – чтобы не унесло во время приливов и отливов. Одна цепь тянулась к массивному стволу, вогнанному в берег Канинги, вторая была привязана к одиноко растущему дереву на островке поменьше, образовывавшему северный берег устья канала.

– Остров Двух Деревьев. – Рыбак увидел, куда я смотрю, и сказал, как называется остров.

– Но там всего одно дерево, – заметил я.

– Во времена моего отца было два, господин.

Отлив сменился приливом, вода начала наступать. Огромные волны вздымались в устье, и три наших корабля понесло вперед, к вражескому лагерю.

– Поворачивай! – закричал я Ралле и увидел облегчение на его лице. – Но сперва приладьте обратно голову дракона!

И вот люди Зигфрида увидели, как голова дракона снова заняла свое место, как голову с орлиным клювом вернули на высокий форштевень «Морского орла». Они должны были понять: что-то не так, но не потому, что мы продемонстрировали головы чудовищ, а потому, что наши корабли повернули, и Ралла перерезал канат, отпустив на волю волн маленькое грузовое суденышко. И, наблюдая со своих высоких укреплений, враги увидели, как мое знамя развернулось на мачте «Морского орла».

Гизела и ее женщины соткали этот флаг с волчьей головой, и я развернул его, чтобы наблюдавшие за нами люди узнали, кто убил команду «Морского орла».

Потом мы на веслах двинулись прочь, борясь с наступающим приливом. От Канинги мы повернули на юго-запад, а потом позволили сильному приливу понести нас вверх по реке, к Лундену.

А торговое судно, полное окровавленных, исклеванных чайками трупов, тот же самый прилив принес в ручей и ударил о длинный корабль, стоящий поперек фарватера.

Теперь у меня имелось три боевых корабля, в то время как у моего кузена их было пятнадцать. Он перевел эти захваченные нами корабли вверх по реке, и, насколько мне было известно, они просто гнили там. Если бы у меня было еще десять кораблей и команды для них, я смог бы захватить Бемфлеот, но все, что у меня имелось, – это три судна, а ручей под высокими укреплениями врага пестрел мачтами.

И все-таки я отправил врагам послание.

«Смерть надвигается на Бемфлеот».

* * *

Но сначала смерть посетила Хрофесеастр – город недалеко от Лундена, на южном берегу устья Темеза, в старом королевстве Кент.

Римляне построили там крепость, и теперь в старой твердыне и вокруг нее вырос внушительных размеров город. Кент, конечно, давно стал частью Уэссекса, и Альфред приказал усилить городские укрепления. Это было нетрудно сделать, потому что старые земляные стены римской крепости все еще стояли, требовалось только углубить ров, соорудить дубовый палисад и снести несколько домов, находившихся снаружи укреплений и стоявших слишком близко к ним.

Хорошо, что эти работы успели закончить, потому что в начале лета из Франкии явилась огромная флотилия датских кораблей. Они нашли прибежище в Восточной Англии, оттуда поплыли на юг, поднялись с приливом по Темезу, а потом вытащили свои суда на берег реки Медвэг, у притока которой стоял Хрофесеастр. Викинги надеялись пронестись через город, предав его огню и ужасу, но новые стены и сильный гарнизон дали им отпор.

Я услышал вести о появлении датчан раньше Альфреда и отправил посланника к королю, чтобы рассказать о нападении. В тот же день я взял «Морского орла», спустился по Темезу, вошел в Медвэг – и выяснил, что я беспомощен. На сушу, на илистый берег реки, было вытащено по меньшей мере шестьдесят военных судов, а еще два, связанные вместе цепями, стояли поперек Медвэга, чтобы помешать кораблям восточных саксов атаковать.

Я увидел, что викинги возводят на берегу земляную насыпь, – наверное, они собирались окружить Хрофесеастр собственной стеной.

Предводителя викингов звали Ганнкель Родесон. Позже я узнал, что он приплыл после неудачного сезона во Франкии в надежде поживиться серебром, как известно имевшимся в большой церкви и в монастыре Хрофесеастра.

Я ушел на веслах от его кораблей, поднял на «Морском орле» парус и под свежим юго-восточным ветром пересек устье. Я надеялся, что Бемфлеот обезлюдел, но, хотя много судов и людей Зигфрида явно ушли, чтобы присоединиться к Ганнкелю, шестнадцать кораблей остались и высокие стены укреплений все еще были полны людей, ощетинены наконечниками копий.

Поэтому мы вернулись в Лунден.

– Ты знаешь Ганнкеля? – спросила меня Гизела.

Мы говорили по-датски. Мы с ней почти всегда разговаривали на этом языке.

– Никогда о нем не слышал.

– Новый враг? – спросила она с улыбкой.

– Они непрерывно являются с севера, – сказал я. – Убей одного – и на юг приплывут еще двое.

– Это очень хорошая причина перестать их убивать, – сказала Гизела.

Она впервые почти упрекнула меня за то, что я убиваю ее народ.

– Я дал клятву Альфреду, – уныло объяснил я.

* * *

На следующий день я проснулся – и обнаружил, что корабли проходят через разрушенный мост.

Меня разбудил звук рога, в который дул часовой на стенах маленького бурга, построенного мною у южного конца моста. Мы называли этот бург Сутриганаворк, что означало просто «южное укрепление», его строили и охраняли люди фирда Сутрига.

Пятнадцать военных судов шли вниз по течению, минуя на веслах брешь в мосту. Сейчас, во время прилива, вода, буйствующая в середине разрушенного моста, была спокойнее всего. Все пятнадцать кораблей благополучно миновали мост, и на третьем корабле я увидел развевающееся знамя кузена Этельреда с изображением гарцующей белой лошади.

Едва очутившись ниже моста, корабли пошли на веслах к причалам, где пришвартовались по три в ряд. Этельред, похоже, возвращался в Лунден.

В начале лета он забрал Этельфлэд и вернулся в свои владения в Западной Мерсии, где отражал набеги валлийских угонщиков скота, любивших грабить тучные мерсийские земли. И вот теперь Этельред вернулся.

Он отправился в свой дворец. Этельфлэд, конечно, была с ним, потому что Этельред отказывался выпускать ее из виду, хотя вряд ли причиной тому была любовь. Нет, причиной тому была ревность. Я ожидал приказа явиться, но не получил его, а когда на следующее утро Гизела пошла во дворец, ей дали от ворот поворот. Гизеле заявили, что госпожа Этельфлэд нездорова.

– Они не были грубы, – сказала мне Гизела, – просто настойчивы.

– Может, она и впрямь нездорова? – предположил я.

– Тем больше причин повидаться с подругой, – ответила Гизела, глядя через окно с открытыми ставнями туда, где солнце расплескало по Темезу мерцающее серебро. – Он посадил ее в клетку, так ведь?

Наш разговор прервал епископ Эркенвальд, вернее, один из его священников, который объявил, что епископ вот-вот прибудет.

Гизела, зная, что Эркенвальд не говорит при ней открыто, ушла на кухню, а я приветствовал епископа у дверей.

Мне никогда не нравился этот человек. В те времена мы ненавидели друг друга, но он был верным Альфреду, добросовестным и знающим, что к чему. Епископ не тратил времени на пустые разговоры, а сразу сообщил, что получил приказание собрать местный фирд.

– Король велел своим телохранителям присоединиться к командам кораблей твоего кузена, – сказал Эркенвальд.

– А я?

– А ты останешься здесь, – резко заявил он, – так же как и я.

– А фирд?

– Его соберут для защиты города. Чтобы заменить королевские войска.

– Это из-за Хрофесеастра?

– Король полон решимости наказать язычников, – сказал Эркенвальд, – но, пока он делает божье дело в Хрофесеастре, есть риск, что язычники нападут на Лунден. Мы помешаем любой такой атаке.

Но язычники не напали на Лунден, поэтому я попусту сидел там, пока разворачивались события в Хрофесеастре. И, странное дело, события эти стали знаменитыми.

Теперь люди часто приходят ко мне и расспрашивают об Альфреде, потому что я – один из немногих оставшихся в живых людей, которые его помнят. Все эти люди – церковники, конечно, и они хотят услышать о благочестии короля (я притворяюсь, что ничего об этом не знаю), а некоторые, немногие, расспрашивают о войнах, которые вел Альфред. Они знают об его изгнании в болотный край, о его победе при Этандуне, но они хотят услышать и о Хрофесеастре. Это странно. Альфреду пришлось одержать много побед над врагами, и победа при Хрофесеастре, без сомнения, была одной из них, но то был не такой уж большой триумф, каким его теперь считают.

Конечно, король одержал победу, но не великую победу. У него был шанс уничтожить весь флот викингов и сделать так, чтобы вода в Медвэге потемнела от крови, но он упустил этот шанс.

Альфред доверился защитникам Хрофесеастра, полагая, что те сдержат врагов, и стены и гарнизон впрямь сделали свое дело, пока король собирал конную армию. В его распоряжении имелась вся королевская гвардия, и он прибавил к ней гвардию каждого олдермена от Винтанкестера до Хрофесеастра. Вся эта армия поехала на восток, по дороге становясь все больше, и собралась у Мэйдес-Станы, к югу от старой римской крепости, которая стала городом Хрофесеастром.

Альфред двигался быстро и умело. Город уже отразил две атаки датчан, и теперь люди Ганнкеля обнаружили, что им угрожает не только гарнизон города, но и больше тысячи лучших воинов Уэссекса.

Ганнкель, понимая, что проиграл, послал к Альфреду гонца, и король согласился на переговоры. На самом деле Альфред ожидал появления кораблей Этельреда в устье Медвэга, потому что тогда Ганнкель оказался бы в ловушке. Поэтому Альфред говорил и говорил, но корабли все не приходили. А когда Ганнкель понял, что Альфред не заплатит ему за уход, что переговоры – уловка и что король восточных саксов замышляет бой, он сбежал. В полночь, после двух дней уклончивых переговоров, викинги покинули свой лагерь, а костры там продолжали ярко гореть, чтобы казалось, что чужаки все еще на суше. На самом деле викинги погрузились на корабли и с отливом вышли в Темез.

Так закончилась осада Хрофесеастра, и великая победа заключалась в том, что армию викингов с позором выгнали из Уэссекса. Но воды Медвэга не загустели от крови. Ганнкель остался жив, и корабли, явившиеся из Бемфлеота, вернулись в Бемфлеот, а вместе с ними туда пришли некоторые другие суда, так что лагерь Зигфрида получил подкрепление в виде новых команд голодных бойцов. Остальной флот Ганнкеля или отправился на поиски более легкой поживы во Франкии, или укрылся на берегу Восточной Англии.

А пока все это происходило, Этельред оставался в Лундене.

Он жаловался, что эль на его кораблях скис. Он говорил епископу Эркенвальду, что его люди не могут сражаться, если у них урчит в животе и они выблевывают свои внутренности, и настоял на том, чтобы бочки с элем опустошили и наполнили свежесваренным элем. На это ушло два дня. На третий день он настоял на том, чтобы председательствовать на суде, – этим делом обычно занимался Эркенвальд, но Этельред, как олдермен Мерсии, имел полное право возглавить судилище.

Он, может, и не хотел меня видеть, а Гизелу не впустили во дворец, когда та пыталась навестить Этельфлэд, но ни одному свободному гражданину не могли воспрепятствовать быть свидетелем в суде, поэтому мы присоединились к толпе в большом, окруженном колоннами зале.

Этельред развалился в кресле, которое вполне могло бы сойти за трон. Оно имело высокую спинку, украшенные резьбой подлокотники и было выстлано мехом. Я не знал, видит ли нас Этельред, но если и видел, он и глазом не моргнул. Однако Этельфлэд, сидевшая рядом с ним в кресле пониже, определенно нас заметила. Она уставилась на нас, якобы не узнавая, а потом отвернулась, как будто ей было скучно.

Дела, которые разбирал Этельред, были самыми банальными, но он настоял на том, чтобы выслушать каждого, кто приносил присягу.

Первая жалоба была на мельника – его обвиняли в том, что он пользуется фальшивыми гирями, и Этельред безжалостно допрашивал свидетеля. Друг Этельреда, Алдхельм, сидел за его спиной и все время нашептывал ему на ухо советы. Некогда красивое лицо Алдхельма после того, как я его избил, было покрыто шрамами, нос его стал кривым, а одна скула – приплюснутой.

Я часто разбирал подобные дела, и мне казалось, что мельник явно виновен, но у Этельреда и Алдхельма ушло много времени на то, чтобы прийти к тому же заключению. Человека приговорили к отсечению уха и клейму на щеке.

Потом молодой священник зачитал обвинение против проститутки, обвиняемой в воровстве из ящика для сбора милостыни в церкви Святого Альбана. Священник все еще говорил, когда у Этельфлэд внезапно начались боли. Она резко выпрямилась, схватившись рукой за живот. Я подумал, что ее сейчас вырвет, но изо рта ее вырвался только тихий болезненный стон. Она сидела, наклонившись вперед, открыв рот, все еще держась за живот, по которому можно было ясно видеть, что она беременна.

В зале стало тихо. Этельред уставился на свою юную жену, явно не в силах ей помочь. Потом две женщины вышли из открытого прохода под аркой, преклонили колени перед Этельредом и, получив его дозволение, помогли Этельфлэд покинуть зал.

Мой кузен с бледным лицом махнул священнику.

– Начни с начала обвинительного акта, отец, – сказал Этельред, – я отвлекся.

– Я почти закончил, господин, – услужливо ответил священник. – И у меня есть свидетели, которые могут описать преступление.

– Нет-нет! – Этельред поднял руку. – Я хочу выслушать обвинительный акт. Мы должны выяснить все, чтобы тщательно продумать приговор.

И вот священник начал с начала. Пока он монотонно читал, люди от скуки переминались с ноги на ногу, и тут Гизела прикоснулась к моему локтю.

Какая-то женщина заговорила с Гизелой, и та, дернув меня за рубашку, повернулась и последовала за этой женщиной через заднюю дверь зала. Я тоже вышел, надеясь, что Этельред слишком увлекся ролью идеального судьи и не заметит нашего ухода.

Вслед за женщиной мы прошли по коридору, который некогда был открытой галереей с одной стороны двора, но потом промежутки между колоннами галереи заполнили обмазанными илом плетнями. Коридор кончался грубой деревянной дверью в проеме каменной кладки; на камне извивались вырезанные виноградные лозы.

За дверью обнаружилась комната с полом из маленьких мозаичных плиток (мозаика изображала какого-то римского бога, мечущего молнию), а за комнатой – освещенный солнцем сад, где три грушевых дерева бросали тень на клочок травы, пестреющий маргаритками и лютиками. Под этими деревьями нас ждала Этельфлэд.

Теперь было непохоже, что она страдала от боли, из-за которой, согнувшись, сотрясаемая сухими рвотными позывами, покинула зал. Нет, она стояла выпрямившись, с серьезным лицом, хотя при виде Гизелы серьезность ее сменилась улыбкой.

Они с Гизелой обнялись, и я увидел, как Этельфлэд закрыла глаза, словно борясь со слезами.

– Ты не больна, госпожа? – спросил я.

– Не больна, и всего лишь беременна, – ответила она, не открывая глаз.

– Только что ты выглядела больной.

– Я хотела с вами поговорить, – сказала Этельфлэд, отодвинувшись от Гизелы. – И притворилась больной. То был единственный способ остаться одной. Он не выносит, когда мне плохо. И оставляет меня одну, когда меня рвет.

– Тебя часто тошнит? – спросила Гизела.

– Каждое утро, – ответила Этельфлэд. – Тошнит, как собаку. Но разве такое бывает не со всеми?

– Не в этот раз, – ответила Гизела, прикоснувшись к своему амулету.

Он носила маленькое изображение Фригг, жены Одина, королевы Асгарда – обиталища богов. Фригг – богиня беременности и родов, и амулет должен был помочь Гизеле благополучно родить. Этот амулет хорошо себя оправдал во время появления на свет первых двух наших детей, и я каждый день молился, чтобы он помог и с третьим.

– Меня рвет каждое утро, – сказала Этельфлэд. – А остаток дня я чувствую себя прекрасно.

Она прикоснулась к своему животу, потом погладила большой живот Гизелы.

– Ты должна рассказать мне о родах, – тревожно проговорила Этельфлэд. – Это больно, да?

– Ты забываешь про боль, – ответила Гизела, – потому что роды полны радости.

– Я ненавижу боль.

– Существуют разные травы, – сказала Гизела, пытаясь говорить убедительно, – и это такая радость, когда ребенок появляется на свет.

Они все говорили о родах, а я прислонился к кирпичной стене и уставился на клочок голубого неба, видневшийся сквозь листья грушевых деревьев.

Женщина, которая привела нас сюда, исчезла, мы остались одни. Где-то за кирпичной стеной мужчина кричал новобранцам, чтобы те выше держали свои щиты, и я слышал стук палок по дереву – новички практиковались. Я подумал о новом городе, о Лундене, лежавшем за городскими укреплениями – там, где основали свое поселение саксы. Они хотели, чтобы я сделал им новый палисад и поставил оборонять его свой гарнизон, но я отказывался. Альфред приказал мне отказаться, к тому же, если бы новый город был окружен стеной, пришлось бы защищать слишком много укреплений. Я хотел, чтобы саксы перебрались в старый город. Некоторые так и сделали, чтобы находиться под защитой старой римской стены и моего гарнизона, но большинство упрямо оставались в новом городе.

– О чем ты думаешь? – внезапно ворвался в мои мысли голос Этельфлэд.

– Он благодарит Тора за то, что он мужчина и ему не нужно рожать, – сказала Гизела.

– Верно, – ответил я. – А еще я думаю, что, если люди предпочитают умереть в новом городе, лишь бы не жить в старом, тогда мы должны позволить им умереть.

Этельфлэд улыбнулась в ответ на мое бессердечное заявление и подошла ко мне. Она была босой и казалась очень маленькой.

– Ты ведь не бьешь Гизелу, правда? – спросила она, глядя на меня снизу вверх.

Я взглянул на Гизелу и улыбнулся.

– Не бью, госпожа.

Этельфлэд продолжала пристально смотреть на меня. У нее были голубые глаза с коричневыми крапинками, слегка вздернутый носик, и ее нижняя губа была больше верхней. Синяки ее сошли, хотя темное пятно чуть заметно виднелось на одной ее щеке, показывая, куда ее ударили. Она выглядела очень серьезной. Из-под ее шапочки выбились завитки золотых волос.

– Почему ты меня не предупредил, Утред? – спросила она.

– Потому что ты этого не хотела, – ответил я.

Она подумала над моими словами и резко кивнула.

– Верно, не хотела. Ты прав. Я посадила себя в клетку, не так ли? А потом сама ее заперла.

– Так отопри ее, – жестко сказал я.

– Не могу, – отрывисто ответила она.

– Не можешь? – переспросила Гизела.

– Ключи от нее у Бога.

Я улыбнулся, услышав этот ответ.

– Мне никогда не нравился ваш бог, – сообщил я.

– Неудивительно, что мой муж называет тебя плохим человеком, – с улыбкой сказала Этельфлэд.

– Он так говорит?

– Он говорит, что ты злой, что тебе нельзя доверять, что ты вероломный.

Я улыбнулся и ничего не ответил.

– А еще он упрямый, – продолжила список Гизела, – туповатый и жестокий.

– Да, я таков, – ответил я.

– И очень добрый, – закончила Гизела.

Этельфлэд все еще смотрела на меня снизу вверх.

– Он тебя боится, – проговорила она. – А Алдхельм тебя ненавидит. Он убил бы тебя, если бы мог.

– Пусть попробует, – ответил я.

– Алдхельм хочет, чтобы мой муж стал королем, – сказала Этельфлэд.

– А что об этом думает твой муж? – спросил я.

– Он был бы не прочь, – ответила Этельфлэд.

Это меня не удивило. В Мерсии не было короля, а у Этельреда имелись права на трон. Но мой кузен был никем без поддержки Альфреда, а Альфред не хотел, чтобы кто-нибудь называл себя королем Мерсии.

– Почему бы твоему отцу не провозгласить королем Мерсии самого себя? – спросил я Этельфлэд.

– Думаю, он так и поступит, – ответила она. – Когда-нибудь.

– Но не сейчас?

– Мерсия – гордая страна, – сказала Этельфлэд, – и не все мерсийцы любят Уэссекс.

– И ты здесь затем, чтобы заставить их полюбить Уэссекс?

Она прикоснулась к своему животу.

– Может, мой отец хочет, чтобы его первый внук стал королем Мерсии, – предположила она. – Король, в чьих жилах течет кровь восточных саксов?

– И кровь Этельреда, – угрюмо проговорил я.

Она вздохнула.

– Он неплохой человек, – печально сказала Этельфлэд, словно пытаясь убедить в этом саму себя.

– Он тебя бьет, – сухо заметила Гизела.

– Он хочет быть хорошим человеком, – сказала Этельфлэд и прикоснулась к моей руке. – Он хочет быть таким, как ты, Утред.

– Как я! – отозвался я, едва удержавшись от смеха.

– Тем, кого боятся, – объяснила Этельфлэд.

– Тогда почему он попусту тратит время здесь? – спросил я. – Почему не отправится на своих кораблях сражаться с датчанами?

Этельфлэд вздохнула.

– Потому что Алдхельм говорит ему не делать этого. Алдхельм говорит, что, если Ганнкель останется в Кенте или Восточной Англии, моему отцу придется держать здесь больше воинов. Ему придется все время посматривать на восток.

– Он в любом случае должен это делать.

– Но Алдхельм говорит – если отцу придется все время беспокоиться об ордах язычников в устье Темеза, он может не заметить, что происходит в Мерсии.

– Где мой кузен объявит себя королем? – догадался я.

– Он потребует такую цену, – сказала Этельфлэд, – за то, что защищает северную границу Уэссекса.

– А ты будешь королевой.

Она скорчила гримаску.

– Думаешь, я этого хочу?

– Не думаю, – признался я.

– Я этого не хочу. Чего я хочу – это чтобы датчане ушли из Мерсии. Я хочу, чтобы датчане ушли из Восточной Англии. Я хочу, чтобы датчане ушли из Нортумбрии.

Он была почти ребенком, худеньким ребенком с курносым носиком и яркими глазами, но в ней была сталь. Она говорила все это мне, человеку, который любил датчан, потому что они меня воспитали, и датчанке Гизеле. Но Этельфлэд не пыталась смягчить свои слова. В ней жила ненависть к датчанам, ненависть, унаследованная от отца.

Потом внезапно она содрогнулась – и сталь исчезла.

– И я хочу жить, – сказала она.

Я не знал, что ответить. Женщины умирали в родах. Так много их умирало! Оба раза, когда Гизела рожала, я приносил жертвы Одину и Тору и все равно боялся. И я боялся сейчас, потому что она снова была беременна.

– Прибегни к услугам самых мудрых женщин, – сказала Гизела, – и доверься травам и чарам, которыми они пользуются.

– Нет, – твердо ответила Этельфлэд. – Я не об этом.

– Тогда о чем же?

– Сегодня ночью, – ответила Этельфлэд. – В полночь. В церкви Святого Альбана.

– Ночью? – переспросил я в полном недоумении. – В церкви?

Она посмотрела на меня снизу вверх большими голубыми глазами.

– Они могут меня убить, – сказала Этельфлэд.

– Нет! – запротестовала Гизела, не веря своим ушам.

– Он хочет убедиться, что ребенок – его! – перебила Этельфлэд. – И конечно же, ребенок его! Но они хотят убедиться, и я боюсь!

Гизела обняла Этельфлэд и погладила по голове.

– Никто тебя не убьет, – тихо сказала она, глядя на меня.

– Будьте в церкви, пожалуйста, – сказала Этельфлэд.

Ее голос звучал приглушенно, потому что она все еще прижималась головой к груди Гизелы.

– Мы будем с тобой, – проговорила Гизела.

– Идите в большую церковь, ту, что посвящена Альбану, – сказала Этельфлэд.

Теперь она тихо плакала.

– Это очень больно? – спросила она. – Как будто тебя разрывают пополам? Так говорит моя мать!

– Больно, – призналась Гизела, – но зато ты познаешь радость, которой нет равных.

Она снова погладила Этельфлэд по голове и уставилась на меня так, будто я мог объяснить, что должно произойти нынче в полночь. Но я понятия не имел, что задумал мой подозрительный кузен.

Потом в дверях появилась женщина, которая привела нас в грушевый сад.

– Твой муж, госпожа, – настойчиво сказала она, – он хочет, чтобы ты явилась в зал.

– Я должна идти, – сказала Этельфлэд.

Она вытерла глаза рукавом, безрадостно улыбнулась нам и убежала.

– Что они собираются с ней сделать? – сердито спросила Гизела.

– Не знаю.

– Колдовство? Какое-то христианское колдовство?

– Не знаю, – повторил я.

Я и впрямь ничего не знал, кроме того, что сборище намечается в полночь, в самый темный час, когда появляется зло и оборотни крадутся по земле, когда появляются Движущиеся Тени.

В полночь.

Глава 5

Церковь Святого Альбана была древней, с каменной нижней частью стен, – значит ее построили римляне. Но крыша провалилась, верхняя часть кладки осы́палась, поэтому почти все выше человеческого роста было сделано из дерева, плетней и тростника.

Церковь стояла на главной улице Лундена, протянувшейся к северу и к югу от того места ниже моста, которое сейчас называется Воротами епископа. Беокка однажды сказал мне, что церковь служила часовней королям Мерсии. Возможно, так оно и было.

– А Альбан был воином! – добавил Беокка. Он всегда воодушевлялся, когда речь заходила о святых, истории которых он знал и любил. – Поэтому его убили!

– Он должен нравиться мне только потому, что был воином? – скептически осведомился я.

– Потому что он был храбрым воином! – ответил Беокка. – И…

Он помедлил, возбужденно засопев, собираясь сообщить нечто важное.

– И когда его пытали, у его палача выскочили глаза!

Он просиял, глядя на меня единственным здоровым глазом.

– Они выскочили, Утред! Просто выскочили из головы! То была Господня кара, понимаешь? Ты убиваешь святого человека – и Господь вырывает тебе глаза!

– Значит, брат Дженберт не был святым? – спросил я.

Дженберт был монахом, которого я убил в церкви, к огромному ужасу отца Беокки и целой толпы наблюдавших за этим священников.

– Мои глаза все еще при мне, отец, – заметил я.

– А ведь ты заслужил, чтобы тебя ослепили! – сказал Беокка. – Но Господь милостив. Надо сказать, порой на удивление милостив.

Некоторое время я размышлял об Альбане и в конце концов спросил:

– Если твой бог может вырвать человеку глаза, почему же он не спас жизнь Альбану?

– Конечно, потому, что Бог решил не делать этого! – чопорно ответил Беокка.

Такой ответ ты всегда получаешь от христианского священника, если просишь объяснить поступки его бога.

– Альбан был римским воином? – спросил я, решив не расспрашивать о капризно-жестоком нраве бога Беокки.

– Он был британцем, – ответил Беокка, – очень храбрым и очень святым британцем.

– То есть он был валлийцем?

– Конечно!

– Может, именно поэтому твой бог и позволил ему умереть, – сказал я, и Беокка перекрестился и возвел здоровый глаз к небесам.

Итак, хотя Альбан и был валлийцем, а саксы не любят валлийцев, в Лундене имелась церковь его имени, и, когда мы с Гизелой и Финаном появились возле нее, церковь эта казалась такой же мертвой, как труп того святого.

Улица тонула в черноте ночи. Из-за оконных ставней пробивались маленькие проблески огней, из таверны на улице неподалеку раздавалось пение, но церковь была черной и тихой.

– Мне это не нравится, – прошептала Гизела, и я знал, что она прикоснулась к амулету на своей шее.

Прежде чем выйти из дома, она бросила палочки с рунами, надеясь увидеть в их рисунке некое указание на то, что случится этой ночью, но их беспорядочное падение озадачило ее.

В проулке неподалеку что-то шевельнулось. Это могла быть всего-навсего крыса, но мы с Финаном повернулись в ту сторону, и наши мечи зашипели, покидая ножны. Шум в проулке немедленно прекратился, и я позволил Вздоху Змея скользнуть обратно в выстланные овчиной ножны.

Мы все были одеты в черные плащи с капюшонами, и, если кто-то наблюдал за нами, пока мы стояли возле двери темной и молчаливой церкви Святого Альбана, они, должно быть, подумали, что мы священники или монахи. Я попытался открыть дверь, потянув за короткую веревку, поднимавшую щеколду внутри, но дверь явно заперли на засов.

Я потянул сильнее, качнув запертую дверь, потом постучал в нее кулаком, но не получил ответа.

Тут Финан прикоснулся к моей руке, и я услышал шаги.

– На улицу, – прошептал я, и мы пересекли улицу, направившись к проулку, где раньше слышали шум.

Узкий, тесный проход вонял сточной канавой.

– Это священники, – шепнул мне Финан.

По улице шли двое. На миг их осветил отблеск из неплотно прикрытого окна, и я увидел черные рясы и блеск серебряных крестов на груди. Они остановились у церкви, и один из них громко постучал в запертую дверь. Он постучал три раза, сделал паузу, постучал один раз, снова помедлил и опять стукнул три раза.

Мы услышали шум поднимаемого засова и скрип петель, когда дверь отворилась внутрь, потом на улицу хлынул свет – это отодвинули занавеску, загораживавшую вход. Священник или монах впустил двоих в освещенную свечами церковь, выглянул на улицу, осмотрел ее – я знал, что он ищет того, кто колотил в дверь несколько мгновений назад. Ему, должно быть, задали вопрос, потому что он повернулся и ответил:

– Там никого нет, господин.

Потом закрыл дверь.

Я услышал, как упал засов; мгновение в дверных щелях виднелся свет, пока внутри не задернули занавеску. Тогда церковь снова стала темной.

– Ждите, – сказал я.

Мы ждали, слушая, как ветер шуршит по тростниковой крыше и стонет в руинах домов. Я ждал долго, чтобы в церкви забыли о том, кто колотил в дверь.

– Должно быть, скоро полночь, – прошептала Гизела.

– Тому, кто открывает дверь, – тихо сказал я, – надо заткнуть глотку.

Я не знал, что происходит в церкви, но знал, что это делается в такой тайне, что ее заперли и открывали только на условный стук. А еще я знал, что нас нет в числе приглашенных и что, если открывающий двери человек будет протестовать против нашего появления, мы можем никогда не узнать, какая опасность угрожает Этельфлэд.

– Предоставьте его мне, – радостно проговорил Финан.

– Он церковник, – прошептал я. – Это тебя не волнует?

– Ночью, господин, все кошки серы.

– И что это значит?

– Предоставьте его мне, – повторил ирландец.

– Тогда пошли к церкви, – сказал я.

Мы втроем пересекли улицу, и я крепко постучал в дверь – три раза, потом один раз и снова три раза. Дверь долго не открывалась, но наконец засов подняли и створку толкнули наружу.

– Они уже начали, – прошептал человек в рясе, потом задохнулся, когда я схватил его за ворот и вытащил на улицу, где Финан ударил его в живот.

Ирландец был невысоким, но в его руках таилась огромная сила, и человек в рясе согнулся, задохнувшись от неожиданности. Прикрывавшая дверь занавеска упала, и никто в церкви не видел, что творится снаружи.

Финан снова ударил этого человека, свалив его на землю, и опустился рядом с ним на колени.

– Если хочешь жить, уходи, – прошептал Финан. – Просто уходи как можно дальше от церкви и забудь о том, что нас видел. Понимаешь?

– Да, – ответил этот человек.

Финан похлопал его по голове, чтобы придать убедительности своему приказу, и встал. Мы увидели, как одетый в черное человек кое-как поднялся и, спотыкаясь, двинулся прочь, вниз по склону холма. Я немного подождал, чтобы убедиться, что он действительно ушел, а потом мы втроем шагнули в церковь, и Финан закрыл за нами дверь и уронил в скобы засов.

А я отодвинул занавеску.

Мы находились в самой темной части церкви, но все равно я почувствовал себя выставленным на всеобщее обозрение, потому что в дальнем ее конце, там, где находился алтарь, все сияло от пламени свечей. Цепочка одетых в рясы людей стояла лицом к алтарю; их тени падали на нас. Один из этих священников повернулся к нам, но увидел просто три силуэта в темном, с надвинутыми на лица капюшонами. Должно быть, он решил, что мы тоже священники, потому что повернулся обратно к алтарю.

Только через мгновение я увидел тех, кто стоял на широком возвышении у алтаря, потому что их прикрывали священники и монахи. Но потом все церковники склонились в поклонах перед серебряным распятием, и я увидел слева от алтаря Этельреда и Алдхельма, а справа – епископа Эркенвальда. Между ними стояла Этельфлэд в белой льняной сорочке, подпоясанной под маленькими грудями. Ее светлые волосы были распущены, словно она снова стала девушкой.

У нее был испуганный вид.

Позади Этельреда была женщина постарше, с жесткими глазами и седыми волосами, скрученными на макушке в тугой узел.

Епископ Эркенвальд молился на латыни и каждые несколько минут наблюдавшие за ним священники и монахи (их было девять) повторяли его слова. Эркенвальд был облачен в красно-белую рясу с вышитыми на ней драгоценными крестами. Его голос, всегда резкий, отражался эхом от каменных стен, в то время как отклики церковников звучали слабым бормотанием.

Этельред как будто скучал, а Алдхельм, похоже, тихо наслаждался происходящим, какая бы мистерия ни разворачивалась в этом озаренном пламенем свечей святилище.

Епископ закончил молиться, все наблюдавшие за ним сказали:

– Аминь!

После небольшой паузы Эркенвальд взял с алтаря книгу, расстегнул кожаную обложку, перевернул жесткие страницы до места, отмеченного пером чайки.

– Это, – он снова говорил по-латыни, – слово Господне.

– Слушайте слово Господне, – пробормотали священники и монахи.

– Если человек боится, что жена ему неверна, – громче заговорил епископ, его скрежещущий голос повторило эхо, – пусть приведет жену свою к священнику! И принесет за нее жертву![18]

Он многозначительно уставился на Этельреда, на котором под светло-зеленым плащом была надета кольчуга. При Этельреде имелись даже мечи – большинство священников никогда бы не допустили такого в церкви.

– Жертву! – повторил епископ.

Этельред вздрогнул, словно очнувшись от полудремы. Он порылся в кошельке, висевшем на его поясе с мечами, и вытащил маленький мешочек, который протянул епископу.

– Ячмень, – сказал Этельред.

– Как и велел Господь, – отозвался Эркенвальд, но не взял предложенного ячменя.

– И серебро, – добавил Этельред, торопливо вынимая из кошеля второй мешочек.

Эркенвальд взял оба приношения и положил перед распятием. Он поклонился ярко сверкающему изображению пригвожденного бога, потом снова поднял большую книгу.

– Таково слово Божие, – яростно проговорил он. – Мы должны набрать святой воды в глиняный сосуд, и да возьмет священник пыли с пола святилища, и да положит он пыль эту в воду.

Книга была возвращена на алтарь, и священник протянул епископу грубую глиняную чашку, наверняка со святой водой, потому что Эркенвальд поклонился ей. Потом епископ нагнулся и зачерпнул с пола пригоршню грязи и пыли. Он высыпал грязь в воду, поставил чашку на алтарь и снова взял книгу.

– Я заклинаю тебя, женщина, – свирепо сказал он, переводя взгляд с книги на Этельфлэд. – И если никто не переспал с тобою, и ты не осквернилась и не изменила мужу своему, то невредима будешь от сей горькой воды, наводящей проклятие![19]

– Аминь, – проговорил один из священников.

– Таково слово Господне! – сказал другой.

– Но если ты изменила мужу твоему, – Эркенвальд словно выплюнул прочитанные слова, – и осквернилась, и да соделает Господь лоно твое опавшим и живот твой опухшим[20].

Он вернул книгу на алтарь.

– Говори, женщина.

Этельфлэд молча смотрела на епископа. Она не проронила ни слова, широко распахнув от страха глаза.

– Говори, женщина! – прорычал епископ. – Ты знаешь, какие слова ты должна сказать! Так скажи их!

Этельфлэд, похоже, была слишком испугана, чтобы заговорить.

Алдхельм прошептал что-то Этельреду, тот кивнул, но ничего не сделал. Алдхельм пошептал снова, и Этельред снова кивнул. На сей раз Алдхельм сделал шаг вперед и ударил Этельфлэд. Это был несильный удар, просто хлопок по голове, но этого хватило, чтобы заставить меня непроизвольно шагнуть вперед.

Гизела схватила меня за руку, удерживая.

– Говори, женщина, – приказал Алдхельм.

– Аминь, – ухитрилась прошептать Этельфлэд. – Аминь.

Рука Гизелы все еще была на моей руке. Я похлопал ее пальцы в знак того, что спокоен. Я был зол и удивлен, но спокоен. Я погладил руку Гизелы, потом уронил ладонь на рукоять Вздоха Змея.

Этельфлэд явно сказала верные слова, потому что епископ Эркенвальд взял с алтаря глиняную чашку. Он высоко поднял ее над распятием, словно показывая своему богу, потом осторожно налил немного грязной воды в серебряную чашу. Снова высоко воздел глиняную чашку и торжественно предложил ее Этельфлэд.

– Выпей горькой воды, – приказал он.

Этельфлэд заколебалась, потом увидела, что затянутая в кольчугу рука Алдхельма готова снова нанести удар, – и послушно потянулась к чашке. Взяла ее, поднесла ко рту, подержала мгновение, закрыла глаза и, сморщившись, выпила горькое содержимое.

Мужчины внимательно наблюдали за ней, чтобы убедиться, что она выпила все. Пламя свечей трепетало на сквозняке, которым тянуло через дымовую дыру в крыше; где-то в городе внезапно завыла собака.

Теперь Гизела крепко сжимала мою руку, ее пальцы были как когти.

Эркенвальд взял чашку и, убедившись, что она пуста, кивнул Этельреду.

– Она выпила воду, – подтвердил епископ.

Лицо Этельфлэд блестело от слез там, где в них отражался падающий с алтаря колеблющийся свет. Теперь я увидел на алтаре гусиное перо, горшочек с чернилами и кусок пергамента.

– То, что я теперь делаю, – торжественно проговорил Эркенвальд, – я делаю согласно слову Божьему.

– Аминь, – сказал священник.

Этельред наблюдал за женой, словно ожидая, что ее плоть начнет гнить у него на глазах, в то время как сама Этельфлэд так дрожала, что я подумал – она может упасть.

– Бог велит написать заклинания, – объявил епископ.

Потом нагнулся над алтарем. Перо его долго скрипело, а Этельред все еще внимательно глядел на Этельфлэд.

Священники тоже наблюдали за ней, пока епископ царапал по пергаменту.

– И, написав заклинания, – сказал Эркенвальд, затыкая горшочек с чернилами, – смываю их, как приказал всемогущий Господь, Отец наш Небесный.

– Слушайте слово Господне, – сказал священник.

– Да славится имя Его, – сказал другой.

Эркенвальд взял еще один серебряный сосуд, в который налил немного грязной воды, и полил этой водой только что написанные слова. Он потер чернила пальцем и поднял пергамент, чтобы показать, что строки расплылись и смылись.

– Сделано, – напыщенно сказал он и кивнул седовласой женщине. – Выполняй свой долг! – приказал он ей.

Старуха с жестоким лицом шагнула к Этельфлэд. Та отшатнулась, но Алдхельм схватил ее за плечи. Этельфлэд в ужасе завопила, и тогда Алдхельм сильно ударил ее по голове.

Я подумал, что Этельред среагирует на то, что на его жену напал другой мужчина, но кузен явно одобрял происходящее, потому что ничего не сделал. Он только молча наблюдал, как Алдхельм снова схватил Этельфлэд за плечи и удерживал ее, когда старуха нагнулась, чтобы схватить подол льняной одежды Этельфлэд.

– Нет! – запротестовала Этельфлэд стонущим, отчаянным голосом.

– Покажи ее нам! – рявкнул Эркенвальд. – Покажи ее бедра и живот!

Женщина послушно подняла сорочку, чтобы показать бедра Этельфлэд.

– Довольно!

Это выкрикнул я.

Женщина застыла.

Священники стояли нагнувшись, чтобы посмотреть на обнаженные ноги Этельфлэд, в ожидании, когда ее одежду поднимут настолько, чтобы обнажить ее живот. Алдхельм все еще держал ее за плечи, в то время как епископ с разинутым ртом уставился на тени у церковных дверей, откуда я подал голос.

– Кто там? – вопросил Эркенвальд.

– Вы – злые ублюдки! – сказал я, зашагав вперед, – мои шаги отдавались эхом от каменных стен. – Вы – грязные эрслинги!

Я помню свой гнев той ночью, холодную, дикую ярость, которая заставила меня вмешаться, не задумываясь о последствиях.

Священники моей жены все как один проповедуют, что такая ярость есть грех, но воин, в котором нет ярости, – не настоящий воин. Гнев пришпоривает тебя, он – как стрекало, помогает преодолеть страх, чтобы заставить мужчину сражаться, и в ту ночь я сражался за Этельфлэд.

– Она – королевская дочь, – прорычал я, – поэтому опустите платье!

– Ты будешь делать так, как велит тебе Господь! – огрызнулся Эркенвальд, обращаясь к старухе, но она не осмеливалась ни выпустить подол Этельфлэд, ни приподнять его.

Я проложил себе путь через наклонившихся священников, пнув одного из них в зад с такой силой, что тот нырнул на помост у ног епископа. Эркенвальд схватился за свой посох, серебряный наконечник которого был изогнут, как посох пастуха, и замахнулся им на меня, но сдержал удар, увидев мои глаза.

Я обнажил Вздох Змея, его длинный клинок царапнул и зашипел, скользя по устью ножен.

– Ты хочешь умереть? – спросил я Эркенвальда.

Тот услышал зловещие нотки в моем голосе, и его пастушеский посох медленно опустился.

– Опусти платье, – велел я женщине.

Та заколебалась.

– Опусти его, ты, грязная старая сука! – прорычал я.

Я почувствовал, как епископ шевельнулся, и крутанул Вздохом Змея, так что его клинок замерцал в волоске от горла Эркенвальда.

– Одно слово, епископ, – сказал я, – одно только слово, и ты немедленно встретишься со своим богом. Гизела! – окликнул я.

Гизела подошла к алтарю.

– Возьми каргу, – велел я, – возьми Этельфлэд и посмотри, опух ли у нее живот и сгнили ли бедра. Сделай это как подобает, в уединении. А ты! – Я повернул клинок, показав им на покрытое шрамами лицо Алдхельма. – Руки прочь от дочери короля Альфреда, или я повешу тебя на Лунденском мосту, и птицы выклюют твои глаза и склюют твой язык!

Алдхельм отпустил Этельфлэд.

– Ты не имеешь права… – начал Этельред, обретя наконец дар речи.

– Я пришел сюда, – перебил я, – с посланием от Альфреда. Он желает знать, где твои корабли. Он желает, чтобы ты немедленно отплыл. Он желает, чтобы ты выполнил свой долг. Он хочет знать, почему ты болтаешься здесь, когда есть датчане, которых надлежит убить!

Я приложил кончик Вздоха Змея к устью ножен и позволил клинку упасть внутрь.

– И Альфред желает, чтобы ты знал, – продолжал я, когда звук скользнувшего в ножны меча перестал отдаваться эхом в церкви, – его дочь для него драгоценна, и ему не нравится, когда со столь драгоценными для него вещами обращаются дурно.

Конечно же, я выдумал это послание от начала и до конца.

Этельред молча таращился на меня.

Он ничего не сказал, хотя на лице его с выпяченной челюстью читалось негодование. Поверил ли он, что я явился с посланием от Альфреда? Этого я не мог сказать, но он, должно быть, боялся подобного послания, зная, что пренебрегает своим долгом.

Епископ Эркенвальд просто негодовал.

– Ты осмелился принести меч в дом Божий? – сердито вопросил он.

– Я осмелился даже на большее, епископ, – ответил я. – Ты слыхал о брате Дженберте? Об одном из ваших драгоценных мучеников? Я убил его в церкви, и твой бог не спас его от моего клинка.

Я улыбнулся, вспоминая, как сам удивился, когда перерезал глотку Дженберту. Я ненавидел этого монаха.

– Твой король, – сказал я Эркенвальду, – хочет, чтобы работа его бога была сделана, а работа эта заключается в том, чтобы убивать датчан, а не в том, чтобы развлекаться, глазея на наготу юной девушки.

– Это и есть работа Бога! – закричал на меня Эркенвальд.

Мне захотелось его убить.

Я почувствовал, как дернулись мои пальцы, устремившись к рукояти Вздоха Змея, но тут старая карга вернулась.

– Она… – начала было эта женщина, но замолчала, увидев, с какой ненавистью я смотрю на Эркенвальда.

– Говори, женщина! – велел Эркенвальд.

– У нее нет никаких признаков, господин, – нехотя проговорила женщина. – Ее кожа нетронута.

– Живот и бедра? – настойчиво спросил Эркенвальд.

– Она чиста, – проговорила Гизела из алькова в боковой части церкви, и в голосе ее слышалась горечь. Одной рукой она обнимала Этельфлэд.

Эркенвальда, казалось, эти ответы привели в замешательство, но он взял себя в руки и нехотя признал, что Этельфлэд и впрямь чиста.

– Она явно не осквернена, господин, – сказал он Этельреду, нарочито игнорируя меня.

Финан стоял за священниками, и его присутствие было неприкрытой угрозой. Ирландец улыбался, наблюдая за Алдхельмом, который, как и Этельред, был при мече. Любой из них мог бы попытаться перерезать мне глотку, но ни один из них не прикоснулся к оружию.

– Твоя жена не осквернена, – сказал я Этельреду. – Ты сам ее осквернил.

Его лицо дрогнуло, как будто я влепил ему пощечину.

– Ты… – начал он.

Я вновь дал волю своему гневу. Я был куда выше кузена и шире его в плечах и надвинулся на него, отогнав от алтаря к боковой стене. Там я заговорил с ним шипящим от ярости голосом. Только он мог слышать, что я сказал.

Алдхельм, возможно, испытывал искушение прийти на помощь Этельреду, но за ним наблюдал Финан, репутация которого не позволила Алдхельму даже шевельнуться.

– Я знаю Этельфлэд с тех пор, как она была маленьким ребенком, – сказал я Этельреду, – и люблю ее, как собственное дитя. Ты понимаешь это, эрслинг? Она для меня – как дочь, а для тебя она – добрая жена. И если ты снова притронешься к ней, кузен, если я увижу хоть один синяк на лице Этельфлэд, я найду тебя и убью.

Я сделал паузу.

Этельред молчал.

Тогда я повернулся и посмотрел на Эркенвальда.

– А что бы ты сделал, епископ, – издевательски спросил я, – если бы бедра госпожи Этельфлэд начали гнить? Ты бы осмелился убить дочь Альфреда?

Эркенвальд пробормотал что-то насчет заточения в монастырь, но мне было плевать. Я остановился рядом с Алдхельмом и посмотрел на него.

– А ты, – сказал я, – ударил дочь короля.

Я нанес ему такой удар, что он крутнулся, врезался в алтарь и зашатался, пытаясь не упасть. Я ждал, давая ему шанс ответить тем же, но его храбрость полностью испарилась, поэтому я ударил снова, а потом шагнул в сторону и возвысил голос – так, чтобы все в церкви могли меня услышать:

– И король Уэссекса приказал господину Этельреду отправиться в плавание!

Альфред не отдавал таких приказов, но Этельред вряд ли осмелится спросить тестя, отдавал он подобный приказ или нет. Что же касается Эркенвальда, я был уверен – он расскажет Альфреду, что я принес в церковь меч и угрожал, и короля это разгневает. То, что я осквернил церковь, разгневает его куда больше, чем то, что священники унизили его дочь. Но мне и нужно было, чтобы Альфред гневался. Я хотел, чтобы он наказал меня, освободив от клятвы и, таким образом, избавив от службы себе. Я хотел, чтобы король снова сделал меня свободным человеком, человеком меча, щита и врагов.

Я хотел избавиться от Альфреда, но Альфред был слишком умен, чтобы это допустить. Он знал, как меня наказать. Он заставил меня продолжать держать свою клятву.

* * *

Два дня спустя после событий в церкви (прошло уже много времени после того, как Ганнкель бежал из Хрофесеастра), Этельред наконец отплыл. Флот Этельреда из пятнадцати кораблей – самый могучий из всех, когда-либо собиравшихся в Уэссексе, – заскользил вниз по реке во время отлива, подгоняемый сердитым посланием, которое доставил Этельреду Стеапа. Богатырь прискакал из Хрофесеастра, и в доставленном им послании Альфред желал знать, почему флот медлит, в то время как побежденные викинги бегут.

Стеапа заночевал в нашем доме.

– Король невесел, – сказал он мне за ужином. – Я еще никогда не видел его таким сердитым!

Гизелу заворожило то, как Стеапа ест. В одной руке тот держал свиное ребро, с которого сдирал зубами мясо, в другой – хлеб, который он тоже время от времени совал в рот.

– Очень сердит, – сказал Стеапа, сделав паузу, чтобы выпить эля. – Стуре, – загадочно добавил он, взяв еще один кусок свинины.

– Стуре?

– Ганнкель устроил там лагерь, и Альфред думает, что он, наверное, вернется.

Стуре – это река в Восточной Англии, к северу от Темеза. Однажды я побывал там и помнил широкое устье, защищенное от восточных штормов длинной песчаной косой.

– Там Ганнкель в безопасности, – сказал я.

– В безопасности? – переспросил Стеапа.

– Это земля Гутрума.

Стеапа помедлил, чтобы вытащить застрявшее между зубов волоконце мяса.

– Гутрум дал ему убежище. Альфреду это не нравится. Он думает, что Гутрума нужно проучить.

– Альфред собирается начать войну с Восточной Англией? – удивленно спросила Гизела.

– Нет, госпожа. Только задать Гутруму взбучку, – ответил Стеапа, с хрустом жуя.

Думаю, он уже съел половину свиньи, но не собирался на этом останавливаться.

– Гутрум не хочет войны, госпожа. Но его следует научить не укрывать язычников. Поэтому Альфред послал господина Этельреда атаковать лагерь Ганнкеля на Стуре и заодно угнать кое-какой скот Гутрума. Просто задать ему легкую взбучку.

Стеапа серьезно посмотрел на меня.

– Жаль, что ты не можешь быть там.

– Жаль, – согласился я.

Почему же, гадал я, Альфред выбрал Этельреда, чтобы поручить ему возглавить экспедицию с целью наказать Гутрума? Этельред даже не был восточным саксом, хоть и принес клятву верности Альфреду Уэссекскому. Мой кузен был мерсийцем, а мерсийцы никогда не славились своими кораблями. Так почему же выбрали Этельреда?

Единственное объяснение, которое пришло мне в голову, – сын Альфреда, Эдуард, был еще ребенком, у него даже не начал ломаться голос, а Альфред был болен. Он боялся умереть, боялся хаоса, в который погрузился бы Уэссекс, если бы мальчик Эдуард взошел на трон. Поэтому Альфред и дал Этельреду шанс искупить свой провал. Этельред помешал поймать в ловушку корабли Ганнкеля у Медвэга, упустил шанс завоевать репутацию, которой хватило бы, чтобы убедить танов и олдерменов Уэссекса, что Этельред, мерсийский лорд, может править ими, если Альфред умрет раньше, чем Эдуард подрастет достаточно, чтобы стать преемником отца.

Флот Этельреда доставил послание датчанам Восточной Англии. Альфред давал им понять: если вы будете совершать набеги на Уэссекс, мы будем совершать набеги на вас. Мы разорим ваше побережье, сожжем ваши дома, потопим ваши корабли и принесем смерть на ваши берега.

Альфред превратил Этельреда в викинга, и мне было завидно. Я хотел взять свои корабли, но мне велели оставаться в Лундене, и я повиновался.

Вместо того чтобы отправиться в набег, я наблюдал, как огромный флот покидает Лунден. То было впечатляющее зрелище. Самый большой из захваченных нами военных кораблей имел по тридцать весел с каждого борта. Во флотилии было еще шесть шестидесятивесельных кораблей, а самые маленькие имели по двадцать гребцов. В этом набеге Этельред возглавлял почти тысячу человек, хороших бойцов – воинов из гвардии Альфреда и испытанных воинов самого Этельреда.

Этельред плыл на одном из больших кораблей, на форштевне которого раньше красовалась огромная голова ворона, обожженная до черноты. Но теперь голова с клювом исчезла, и корабль переименовали в «Родбору», что означало «Крестоносец». Ныне его форштевень украшал массивный крест, и на борту его находились воины, священники и, конечно же, Этельфлэд, потому что Этельред никуда не отправлялся без нее.

Стояло лето. Тот, кто никогда не жил в городе в летнее время, не может вообразить ни тамошней вони, ни тамошних мух. На улицах собирались стаи коршунов, клюющих падаль. Когда ветер дул с севера, запах мочи и звериного дерьма в ямах дубильщиков смешивался в городе с вонью сточных канав.

Живот Гизелы становился все больше, и вместе с ним рос мой страх.

При каждой возможности я отправлялся в море. На «Морском орле» и «Мече Господнем», мы шли вниз по течению во время отлива и возвращались с приливом. Мы охотились на корабли из Бемфлеота, но люди Зигфрида выучили урок и никогда не покидали тамошний ручей группами, состоящими меньше чем из трех судов. Но хотя эти корабли выслеживали добычу, торговые суда, по крайней мере, добирались до Лундена, потому что торговцы научились плавать большими конвоями. Дюжина кораблей держалась вместе, на борту каждого имелись вооруженные люди, поэтому трофеи Зигфрида были скудны… Но и мои тоже.

Две недели я ожидал вестей об экспедиции кузена и узнал о ее судьбе в тот день, когда совершил свою обычную прогулку вниз по Темезу. Это всегда были благословенные минуты, когда мы оставляли позади дымы и вонь Лундена и чувствовали чистые морские ветра. Река делала петлю вокруг широких болот, где разгуливали цапли.

Помню, как счастлив я был в тот день, потому что повсюду летали голубые бабочки. Они опускались на «Морского орла» и на «Меч Господень», следовавший у нас в кильватере. Одно насекомое примостилось на моем протянутом указательном пальце, открывая и закрывая крылышки.

– Это к удаче, господин, – сказал Ситрик.

– Да ну?

– Чем дольше она тут просидит, тем дольше продлится удача.

Ситрик сам протянул руку, но на нее не опустилась ни одна голубая бабочка.

– Похоже, ты неудачлив, – беззаботно сказал я.

Я наблюдал за бабочкой на своем пальце и думал о Гизеле и о родах.

«Останься здесь», – молча приказал я насекомому. И оно осталось.

– Я удачлив, господин, – ухмыляясь, сказал Ситрик.

– Да?

– Эльсвит в Лундене, – ответил он.

Эльсвит была шлюхой, которую любил Ситрик.

– В Лундене ее торговля идет лучше, чем в Коккхэме, – заметил я.

– Она перестала этим заниматься, – яростно сказал Ситрик.

Я удивленно взглянул на него:

– Неужто?

– Да, господин. Она хочет выйти за меня замуж, господин.

Ситрик был красивым молодым человеком, с ястребиным лицом, черными волосами, хорошо сложенным. Я знал его с тех пор, как он был почти ребенком, и полагал, что это влияет на мое впечатление: я всегда видел в нем того испуганного мальчика, жизнь которого пощадил в Кайр-Лигвалиде. Но может быть, Эльсвит видела в нем того молодого мужчину, которым он стал.

Я отвернулся, наблюдая за тонкой струйкой дыма, поднимающейся от южных болот, и гадал, кто зажег там огонь и как эти люди живут в жутких комариных топях.

– Ты с ней уже давно, – проговорил я.

– Да, господин.

– Пришли ее ко мне.

Ситрик дал мне клятву верности, и ему требовалось мое разрешение, чтобы жениться, потому что его жена войдет в мой домашний круг и, таким образом, я буду за нее отвечать.

– Я с ней поговорю, – добавил я.

– Она тебе понравится, господин.

Я улыбнулся:

– Надеюсь.

Стая лебедей пронеслась между нашими судами, их крылья громко хлопали в летнем воздухе. Я чувствовал себя довольным, если не считать страха за Гизелу, и бабочка меня успокаивала, хотя спустя некоторое время вспорхнула с моего пальца и неуклюже полетела на юг, вслед за лебедями.

Я прикоснулся к рукояти Вздоха Змея, потом к своему амулету и вознес молитву Фригг, чтобы с Гизелой все было хорошо.

Наступил полдень, прежде чем мы добрались до Канинги. Был отлив, и земля кое-где показалась в спокойных водах устья. Кроме наших, здесь больше не было судов.

Я подвел «Морского орла» близко к южному берегу Канинги и начал вглядываться в ручей Бемфлеота, но не видел ничего сто́ящего сквозь дымку, что мерцала над нагретым зноем островком.

– Похоже, они ушли, – заметил Финан.

Как и мы, он пристально глядел на север.

– Нет, – сказал я, – корабли там.

Мне показалось, что в колеблющемся воздухе я вижу мачты судов Зигфрида.

– Их меньше, чем должно было быть, – сказал Финан.

– Сейчас посмотрим, – ответил я.

И мы начали грести, огибая восточный мыс острова.

Оказалось, Финан прав. Больше половины кораблей Зигфрида покинули маленькую речку Хотледж.

Всего три дня назад в ручье было тридцать шесть мачт, а теперь осталось всего четырнадцать. Я знал, что исчезнувшие корабли не отправились вверх по реке к Лундену, потому что они нам не повстречались. Значит, оставалось всего два варианта. Или они ушли на северо-восток, вдоль берега Восточной Англии, или на север, чтобы совершить еще один набег на Кент.

Солнце, жаркое, высокое и яркое, отражало мерцающий слепящий свет наконечников копий на укреплениях лагеря. Люди наблюдали за нами с высокой стены; они видели, как мы развернулись и подняли паруса, чтобы поймать поднявшийся с рассветом легкий северный ветер и поплыть через устье на юг.

Я искал взглядом огромное пятно дыма, которое указывало бы, что где-то высадился отряд, чтобы атаковать, разграбить и сжечь какой-то город, но небо над Кентом было ясным.

Мы опустили парус и пошли на веслах на восток, к устью Медвэга. Дыма все еще не было видно, а потом остроглазый Финан, стоявший на носу, увидел корабли.

Шесть кораблей.

Я высматривал флот по меньшей мере из двадцати судов, а не маленькую группу кораблей, и сперва не обратил на них внимания, решив, что это шесть торговых судов, собравшихся вместе по дороге к Лундену. Но потом Финан поспешил ко мне между скамьями гребцов.

– Это военные корабли, – сказал он.

Я пристально посмотрел на восток и увидел темные пятна корпусов. Но мои глаза были не такими острыми, как у Финана, и я не мог разглядеть форму судов. Шесть корпусов мерцали в жарком мареве.

– Они движутся? – спросил я.

– Нет, господин.

– Зачем вставать тут на якорь? – вслух подумал я.

Корабли находились на дальней стороне устья Медвэга, прямо у мыса под названием Скерхнесс. Это название означало «яркий мыс», и то было странное место, чтобы вставать на якорь, потому что у нижней точки мыса кружили сильные течения.

– Думаю, они на суше, господин, – сказал Финан.

Если бы корабли стояли на якоре, я решил бы, что они ждут прилива, который понес бы их вверх по реке, но корабли на суше обычно означали, что на берегу есть люди, а единственная причина, которая побуждала сойти на берег, – это грабеж.

– Но на Скэпедже не осталось ничего, что можно было бы забрать, – озадаченно проговорил я.

Скерхнесс был на западном конце Скэпеджа, острова на южной стороне устья Темеза, а Скэпедж уже разорили, пропахали вдоль и поперек и снова разорили отряды викингов. Там жило мало людей, а те, что жили, прятались в пещерах. Пролив между Скэпеджем и материком был известен под названием Свале, в плохую погоду там укрывались целые флотилии викингов. Скэпедж и Свале были опасными местами, но не такими, где можно было найти серебро и рабов.

– Подойдем ближе, – сказал я.

Финан вернулся на нос, а Ралла поставил «Меч Господень» борт о борт с «Морским орлом». Я показал на далекие корабли.

– Мы говорим о том, чтобы взглянуть на те шесть судов! – крикнул я через разделяющую наши суда полосу воды.

Ралла кивнул, выкрикнул приказ, и его гребцы погрузили весла в воду.

Я увидел, что Финан прав, как только мы пересекли широкое устье Медвэга. Шесть судов были военными, длиннее и стройнее любого грузового, и все шесть были вытащены на берег. Струйка дыма плыла на юго-запад, значит команды разожгли на берегу огонь.

Я не видел на форштевнях голов чудовищ, но это ничего не значило. Команды викингов вполне могли считать весь Скэпедж датской территорией и поэтому снять своих драконов, орлов, воронов и змей, чтобы не испугать духов острова.

Я позвал Клапу к рулевому веслу.

– Веди судно прямо к тем кораблям, – приказал я.

Сам я пошел вперед, чтобы присоединиться на носу к Финану. Осферт вместе с прочими гребцами сидел на весле, потея и глядя зверем.

– Ничто так не развивает мускулы, как гребля, – жизнерадостно сказал я ему, за что получил сердитый взгляд.

Поднявшись на носовую площадку, я встал рядом с ирландцем, который встретил меня словами:

– Они похожи на датчан.

– Мы не можем сражаться сразу с шестью командами, – ответил я.

Финан почесал в паху.

– Они устраивают там лагерь, как думаешь?

Это была неприятная мысль. Плохо было уже то, что корабли Зигфрида приплывали с северной стороны устья. Если на южном берегу строится еще одно осиное гнездо…

– Нет, – ответил я, потому что в кои-то веки мои глаза оказались острее глаз ирландца. – Нет, – повторил я, – они не устраивают лагерь.

Я прикоснулся к своему амулету.

Финан увидел мой жест и услышал гнев в моем голосе.

– В чем дело? – спросил он.

– Корабль слева, – показал я, – «Родбора».

Я увидел на ахтерштевне крест.

Финан открыл рот, но мгновение молчал. Он просто пристально вглядывался в корабли. Шесть судов, всего шесть судов, а Лунден покинули пятнадцать.

– Всемилостивый Иисус! – в конце концов проговорил Финан.

Он перекрестился.

– Может, остальные ушли вниз по реке?

– Тогда бы мы их увидели.

– Так, может, они отстали?

– Лучше бы ты оказался прав, – мрачно проговорил я, – потому что в противном случае этих кораблей больше нет.

– Господи, только не это!

Теперь мы были уже близко. Люди на берегу увидели орлиную голову на моем судне и приняли меня за викинга. Некоторые из них побежали на мелководье между двумя вытащенными на берег судами и построились там «стеной щитов», бросая мне вызов.

– Это Стеапа, – сказал я, увидев огромного человека в центре «стены щитов».

Я приказал снять голову орла и встал, протянув пустые руки, чтобы показать, что явился с миром. Стеапа узнал меня, и щиты опустились, оружие вернулось в ножны.

Мгновение спустя нос «Морского орла» мягко скользнул по песчаному берегу.

Начинался прилив, поэтому судно было в безопасности.

Я спрыгнул с борта в воду, которая доходила мне до пояса, и вышел на берег. По моим подсчетам, на берегу находилось не меньше четырехсот человек, гораздо больше, чем должно было плыть на шести кораблях. Приблизившись к берегу, я увидел, что многие из людей ранены. Они лежали в пропитанных кровью повязках, с бледными лицами.

Среди них на коленях стояли священники, а выше по берегу, там, где низкие дюны поросли бледной травой, стоял грубый крест из топляка, вколоченный между свежевыкопанными могилами.

Стеапа меня ждал; его лицо было мрачным, как никогда.

– Что случилось? – спросил я.

– Спроси его, – с горечью отозвался Степа.

Он мотнул головой, показывая куда-то вдоль берега, и я увидел, что у огня, на котором тихо булькает горшок с едой, сидит Этельред.

С ним было его обычное окружение, включая Алдхельма, который возмущенно наблюдал за мной.

Никто из них не заговорил, пока я шагал к ним. Потрескивал огонь, Этельред крутил в пальцах обрывок водоросли и, хотя наверняка знал, что я приближаюсь, не поднимал глаз.

Я остановился у костра и спросил:

– Где остальные девять кораблей?

Лицо Этельреда дрогнуло, как будто он удивился, увидев меня. Потом он улыбнулся.

– Хорошие новости, – сказал он.

Он ожидал, что я спрошу, что же это за новости, но я просто молча наблюдал за ним.

– Мы победили, – воодушевленно продолжал он. – Одержали великую победу!

– Изумительную победу, – вмешался Алдхельм.

Я видел, что улыбка Этельреда вымученная, и следующие слова он выговорил запинаясь, как будто ему стоило огромного труда составлять фразы.

– Ганнкель, – сказал он, – получил урок, изведав силу наших мечей.

– Мы сожгли их корабли! – похвастался Алдхельм.

– И учинили огромную резню, – сказал Этельред.

Я увидел, как блестят его глаза, и посмотрел на берег – туда, где лежали раненые, где уцелевшие сидели с опущенными головами.

– Ты ушел на пятнадцати судах, – проговорил я.

– Мы сожгли их корабли! – сказал Этельред, и мне показалось, что он вот-вот заплачет.

– Где остальные девять судов? – вопросил я.

– Мы остановились здесь, – заговорил Алдхельм (должно быть, он подумал, что я не одобряю их решения вытащить корабли на берег), – потому что не могли грести во время отлива.

– Где остальные девять судов? – повторил я, но не получил ответа.

Я все еще осматривал берег и не находил того, что искал.

Тогда я вновь посмотрел на Этельреда, который опять опустил голову. Мне было страшно задать следующий вопрос, но его следовало задать.

– Где Этельфлэд? – спросил я.

Молчание.

– Где, – громче заговорил я, – Этельфлэд?!

Чайка издала резкий, скорбный крик.

– Ее забрали, – наконец проговорил Этельред – так тихо, что я едва расслышал его.

– Забрали?

– Взяли в плен, – все так же тихо ответил Этельред.

– Всемилостивый Иисус Христос! – проговорил я любимое присловье Финана.

Ветер пахну́л мне в лицо горьким дымом. Мгновение я не верил своим ушам, но все вокруг подтверждало, что изумительная победа Этельреда на самом деле была сокрушительным поражением. Десять кораблей исчезли, но корабли можно заменить, половина войск пропала, но можно найти новых людей на смену убитым – но как заменить дочь короля?

– Кто ее схватил? – спросил я.

– Зигфрид, – пробормотал Алдхельм.

Это объясняло, куда ушли суда, пропавшие из Бемфлеота.

А Этельфлэд, славная Этельфлэд, которой я дал клятву верности, была в плену.

* * *

С приливом наши восемь судов пошли на веслах вверх по Темезу к Лундену. Стоял летний вечер, ясный и спокойный, и солнце как будто медлило, похожее на гигантский красный шар, подвешенный за вуалью дыма, затянувшего небо над городом.

Этельред плыл на «Родборе», и, когда я сбавил ход «Морского орла», чтобы оказаться борт о борт с этим кораблем, я увидел черные полосы на борту там, где его запачкала кровь. Я велел грести быстрее и снова ушел вперед.

Стеапа находился вместе со мной на «Морском орле». Богатырь рассказал мне, что случилось на реке Стуре.

Это и в самом деле была удивительная победа – флот Этельреда застал викингов врасплох, когда те разбивали лагерь на южном берегу реки.

– Мы явились на рассвете, – сказал Стеапа.

– Вы пробыли в море всю ночь?

– Так приказал господин Этельред, – ответил Стеапа.

– Смело, – прокомментировал я.

– Ночь была спокойной, – отмахнулся Стеапа, – и с первыми же проблесками света мы нашли их корабли. Шестнадцать кораблей.

Он внезапно замолчал. Стеапа вообще был неразговорчив, ему нелегко было связать вместе несколько слов.

– Корабли были на берегу? – спросил я.

– Они стояли на якоре, – ответил Стеапа.

Значит, датчане, скорее всего, хотели, чтобы их суда были готовы отчалить и в прилив, и в отлив. Но это означало также, что корабли эти нельзя было защитить, потому что их команды в основном находились на берегу, где возводили земляную стену.

Флот Этельреда быстро расправился с немногими остававшимися на борту стоящих на якоре судов, а потом огромные обмотанные веревками камни, служившие якорями, были подняты, и шестнадцать судов отбуксировали к северному берегу, где вытащили на сушу.

– Он собирался держать их там, – объяснил Стеапа, – до тех пор, пока не закончит дело, а потом привести обратно.

– Какое дело? – спросил я.

– Он хотел убить всех язычников, прежде чем мы уйдем, – ответил Стеапа.

И объяснил, как флот Этельреда мародерствовал, поднимаясь по Стуре и по ее притоку Арвану, высаживая людей на берег, чтобы жечь дома датчан, резать датский скот и, когда это удавалось, убивать самих датчан.

Набег саксов посеял панику. Люди бежали вглубь суши, но Ганнкель, оставшись без кораблей в своем укрепленном лагере в устье Стуре, не запаниковал.

– Вы не напали на лагерь? – спросил я Стеапу.

– Господин Этельред сказал, что он слишком хорошо укреплен.

– Мне показалось, ты сказал, что лагерь был недостроен?

Стеапа пожал плечами.

– Они не достроили палисад, по крайней мере с одной стороны, поэтому мы могли бы войти в лагерь и убить всех, но тогда мы потеряли бы много людей.

– Верно, – признал я.

– Поэтому вместо этого мы нападали на фермы, – продолжал Стеапа.

И, пока люди Этельреда разоряли датские поселения, Ганнкель рассылал гонцов на юг, к другим рекам на побережье Восточной Англии. Там, на речных берегах, находились лагеря других викингов. Ганнкель собирал подкрепление.

– Я сказал господину Этельреду, что нужно уходить, – мрачно проговорил Стеапа. – Я сказал ему это на второй день. Я сказал, что мы слишком задержались.

– Он тебя не послушал?

– Он назвал меня дураком, – пожав плечами, ответил Стеапа.

Этельред желал грабить, поэтому остался на реке Стуре, и его люди доставляли ему все ценное, что могли найти, от кухонных горшков до серпов.

– Он нашел немного серебра, – сказал Стеапа. – Но мало.

И, пока Этельред обогащался, собирались морские волки.

Датские корабли явились с юга. Корабли Зигфрида – из Бемфлеота, присоединившись к остальным судам, которые прошли на веслах через устья Колауна, Хвеалфа и Панта. Я ходил по этим рекам достаточно часто и представлял себе стройные быстрые суда, скользящие через илистые отмели во время отливов: высокие носы украшены свирепыми тварями, на борту полно жаждущих мести людей со щитами и оружием.

Датские корабли собрались у острова Хорсег, к югу от Стуре, в широкой, полной дичи бухте. Потом, серым утром, под налетевшим с моря летним ливнем, во время прилива, который в полнолуние был сильнее, тридцать восемь судов явились из океана и вошли в Стуре.

– Было воскресенье, и господин Этельред настоял на том, чтобы мы отслужили воскресную службу, – сказал Стеапа.

– Альфред был бы рад об этом услышать, – саркастически ответил я.

– Служба была на берегу, на который вытащили датские суда, – продолжал Стеапа.

– Почему именно там?

– Потому что священники хотели изгнать из судов злых духов, – ответил Стеапа.

И рассказал, как головы чудовищ с захваченных судов свалили на песке громадной горой и обложили плавником и соломой, снятой с ближайшей кровли. А потом, под громкие молитвы священников, эту груду подожгли. Драконы и орлы, вороны и волки сгорели, пламя взметнулось высоко, и дым огромного костра, должно быть, стало сдувать вглубь суши, когда дождь закапал и зашипел в горящем дереве.

Священники молились и распевали, славя победу над язычниками, и никто не заметил темные силуэты, появившиеся из моросящего над морем дождя.

Я мог только вообразить последовавшие затем страх, бегство и резню. Датчане выпрыгнули на берег. Датчане с мечами, датчане с топорами, копьеносные датчане. Так много людей спаслось по единственной причине – потому что так много людей погибло. Датчане начали убивать – и обнаружили, что убить нужно слишком многих, так что они не смогли добраться до тех, кто побежал к кораблям.

Другие датские суда напали на флот саксов, но «Родбора» сдержал натиск.

– Я оставил людей на борту, – сказал Стеапа.

– Зачем?

– Не знаю, – уныло ответил он. – Просто у меня было дурное предчувствие.

– Мне знакомо это, – сказал я.

Когда сзади по шее бегут мурашки; ощущение, что опасность близка. Такое чувство никогда нельзя игнорировать. Мне доводилось видеть, как мои гончие внезапно просыпались, поднимали головы и тихо рычали или жалобно скулили, глядя на меня в бессловесном призыве. Тогда я знал, что происходит: надвигается гроза. В таких случаях гроза всегда приходит, но каким образом ее предвидят собаки, я не знаю. Но, должно быть, они испытывают такое же чувство – им не по себе от скрытой опасности.

– То был редкостный бой, – скучным голосом проговорил Стеапа.

* * *

Мы миновали последний изгиб, который делает Темез перед тем, как достичь Лундена. Показалась отстроенная городская стена – новые деревянные участки ясно виднелись на фоне старого римского камня.

С укреплений свисали знамена, большинство из них были украшены изображениями святых или крестов; яркие символы, бросающие вызов врагу, каждый день рассматривавшему город с востока.

«Врагу, – подумал я, – только что одержавшему победу, которая потрясет Альфреда».

Стеапа опустил подробности боя, и мне пришлось довольствоваться тем немногим, что я от него узнал. Вражеские суда, сказал он, почти все были вытащены на восточный берег; их доволокли дотуда, где горел громадный костер. «Родбора» и семь других судов саксов находились дальше к западу. Берег превратился в место вопящего хаоса, когда язычники с воем убивали. Саксы пытались добраться до кораблей, стоявших дальше к западу, и Стеапа построил «стену щитов», чтобы защитить эти суда, пока беглецы карабкались на борт.

– Этельред туда добрался, – угрюмо прокомментировал я.

– Он умеет быстро бегать, – сказал Стеапа.

– А Этельфлэд?

– Мы не смогли за ней вернуться, – ответил он.

– Конечно не смогли, – сказал я, зная, что он говорит правду.

Стеапа рассказал, что Этельфлэд была отрезана и окружена врагом. Она со своими служанками находилась рядом с огромным костром, в то время как Этельред со священниками брызгал святой водой на носы захваченных датских кораблей.

– Он хотел вернуться за ней, – признался Стеапа.

– Что же не вернулся? – спросил я.

– Но это невозможно было сделать. Поэтому мы стали грести прочь.

– И они не пытались вас остановить?

– Пытались.

– И?.. – поторопил я.

– Некоторые взобрались на борт, – сказал Стеапа и пожал плечами.

Я представил себе Стеапу с топором в руке, укладывающего врагов из абордажной команды.

– Мы сумели пройти мимо них, – проговорил Стеапа так, будто это было плевым делом.

Я подумал, что датчане должны были остановить все пытавшиеся спастись суда, но все-таки шесть кораблей ухитрились выйти в море.

– Но восемь судов остались там, – добавил Стеапа.

Итак, два сакских корабля все-таки взяли на абордаж, и я вздрогнул при мысли о работе топора и ударах мечей, о днищах, ставших скользкими от крови.

– Ты видел Зигфрида? – спросил я.

Стеапа кивнул:

– Он был в кресле. Был привязан к нему.

– Тебе известно, жива ли Этельфлэд?

– Она жива, – ответил Стеапа. – Когда мы уходили, я видел ее. Она была на том корабле, который раньше стоял на пристани Лундена… На корабле, которому ты позволил уйти.

– На «Покорителе волн», – сказал я.

– На корабле Зигфрида. И Зигфрид показал ее нам. Он заставил Этельфлэд встать на рулевой площадке.

– Одетой?

– Одетой? – переспросил Стеапа, нахмурясь, как будто я задал неуместный вопрос. Потом ответил: – Да, одетой.

– Если повезет, они не изнасилуют ее, – сказал я, надеясь, что говорю правду. – Она будет больше стоить нетронутой.

– Больше стоить?

– Приготовься к выплате выкупа, – сказал я.

Мы уже чуяли грязную вонь Лундена. «Морской орел» скользнул в док.

Гизела меня ждала и, когда я рассказал ей новости, тихо вскрикнула, будто от боли. Потом она ожидала, когда на берег сойдет Этельред, но он не обратил на нее внимания, как и на меня.

С бледным лицом он зашагал вверх по холму к своему дворцу. Его люди – те, что уцелели, – окружили его защитным кольцом.

А я нашел старые чернила, очинил перо и написал еще одно письмо Альфреду.

Часть третья