Кира встала, накинула халат и обняла дочку, сидящую на руках папы.
– С днем рождения, доченька!
– Совсем большая уже! Сколько же лет тебе уже?
– Мне шесть! Шесть!
– Целых шесть лет? Не может быть! Такая большая?
– Ну, раз ты такая большая, у нас для тебя большой подарок…
Кира выразительно посмотрела на Фёдора. Тот подставил стул к шкафу, взгромоздился на него и, встав на цыпочки, рукой дотянулся до запылившегося свёртка.
– Это тебе, Марочка, открывай! – сказал он.
Нетерпеливыми, неловкими ручками именинница начала срывать один за другим газетные листы. Буквально за несколько секунд они покрыли пол вокруг, и спящая красавица проснулась и открыла глаза.
Кукла была очень большая, больше всех кукол, которые когда-либо видела и в которые играла Марочка. Каштановые локоны обрамляли фарфоровое румяное личико, красивое платье прикрывало ножки и открывало ручки, а большие голубые глаза смотрели на свою новую хозяйку, как живые.
– Смотри, Марочка, эта кукла умеет открывать и закрывать глаза!
Кира положила куклу на пол – и та действительно закрыла глаза и как будто решила немного вздремнуть. Кира подняла её – и кукла взмахнула длинными ресницами и снова немного удивлённо смотрела на окружающий мир. Марочка была в восторге.
– Мамочка, смотри, смотри! – Марочка со свойственной детям неутомимостью без конца укладывала и поднимала кухню, каждый раз поражаясь маленькому чуду. – Мамочка, как она это делает?
Кира улыбнулась и погладила дочку по голове:
– Волшебство!
Марочка не унималась, вновь и вновь открывая и закрывая глаза фарфоровой красавицы. Она пробовала уложить быстро и медленно. Она пробовала зафиксировать куклу полулёжа. Она укладывала её на бок, на спину и на живот. Кукла терпеливо сносила все беспардонные манипуляции маленького экспериментатора.
– Папочка, папочка, а как кукла закрываети открывает глаза? – не унималась Марочка. Кира уже убежала на работу, а Фёдор всё ещё на автомате заканчивал свои ежедневные рутинные действия. Глядя в зеркало, он завязывал галстук и думал о том, что сегодня надо будет закончить план лекций по политической экономии капитализма для Военмеха, что надо не забыть зайти к Печалину за справкой и дописать доклад по основам марксизма-ленинизма для членов профсоюза.
– У куклы внутри специальный механизм, дочка. Благодаря этому механизму глаза открываются и закрываются. Станешь постарше, я объясню тебе получше, как он устроен.
Марочка с удивлением посмотрела на куклу.
– Механизм? А что такоемеханизм?
– Система разных деталей, которые взаимодействуют между собой.
– Система? А что такое система?..
Фёдор закончил с галстуком, наклонился и поцеловал дочку в мохнатую макушку.
– Это сложно, дочка, я потом тебе объясню. До вечера.
И торопливо вышел из квартиры. Энерготехникум, где он преподавал политическую экономию, располагался буквально в пятнадцати минутах ходьбы от дома, на 10-й линии Васильевского острова, около набережной Лейтенанта Шмидта. По ленинградским меркам – совсем рядом, хотя Фёдор, родившийся в Костромской области в маленькой деревушке Павшино на восемнадцать дворов, к большому городу до конца так и не привык. В Энерготехникум он устроился два года назад, сразу же после возвращения в Ленинград. Сразу же после снятия этой чёртовой судимости, что б её… Из-за неё он два года проработал на Колыванской МТС. Эта судимость теперь несмываемым пятном смотрела на него из каждой анкеты. Два года за невыполнение плана хлебопоставок! Как будто это от него зависело… Впрочем, ему, деревенскому парню, с десяти лет живущему самостоятельно, закалённому службой в Красной армии, жизнь в небольшом посёлке на севере Сибири не казалась такой уж тяжелой. К суровому климату и бесконечной зиме даже летом можно привыкнуть. А тяжелой работой и отсутствием бытовых удобств сына батрака не испугаешь. Но вот Кира… Кира совсем другое дело. Сложно ей было там, непривыкшая она к такому, городская, что с неё возьмёшь. Нельзя ей было там оставаться. Вот и похлопотал он о погашении судимости и о досрочном возвращении в этот огромный, серый город. Всё для неё, всё. Для неё и Марочки. Фёдор представил, как Кира сейчас сидит в своём классе за учительским столом и сосредоточенно что-то пишет в журнале, нахмурив бровки и покусывая кончик карандаша. И улыбнулся. А Кира в это время, взобравшись на высокую стремянку, с ведром наперевес намывала запылившиеся огромные окна. И думала не о Фёдоре, а о том, что не так она себе представляла работу учительницы литературы.
Конец августа, как вечер воскресенья, всегда немного грустный. И несмотря на то, что до сентября ещё целая неделя, на то, что вечера всё ещё достаточно светлые, а воздух пока что не такой уж и прохладный, на то, что зелень ещё не подернулась желтизной, а лужи высыхают достаточно быстро, атмосфера в городе предательски отдает осенним унынием. Притихшие ленинградские улицы покорно ждут приезда осени.
Но Кира шла домой, хоть и немного позже обычного, но определённо в приподнятом настроении. Стройная, в летнем платье и кофточке она шагала той лёгкой походкой, которая того и гляди перейдет в вальс: раз-два-три, раз-два-три… Головка в обрамлении уложенных волнами коротко стриженных волос чуть заметно покачивалась в такт неслышимой музыке. Одну руку оттягивала авоська с добытыми сокровищами: палкой колбасы, апельсинами и дыней, в другой она аккуратно несла перевязанную веревкой коробочку, в которой лежало пять пирожных: Марочке, ей, Феде, Соне и Ларисе Львовне. Сегодня будет самый настоящий праздник!
Поднявшись на пятый этаж и немного запыхавшись, Кира зажала в зубах веревку от коробки с пирожными, стараясь сохранить их равновесие, залезла рукой в сумку, вытащила ключ и открыла дверь. Прихожая оказалась подозрительно пустой: Марочка не встретила её на пороге.
«Уж не заболела ли?» – мелькнуло в голове у Киры. Она скинула туфли и забежала на кухню, чтобы оставить там с трудом добытые трофеи. Потная Соня, похожая на прекрасную ведьму, колдующую над дымящимся старым очагом, уставленным кастрюлями и сковородками, весело оглянулась.
– Батюшки, Кира Евгеньевна, где ж Вы всё это достали-то, а? – глаза её загорелись как у энтомолога, увидевшего прямо перед собой редкий экземпляр бабочки.
– А?.. В Гостином дворе… А где Марочка?
– Да в комнате заигралася, наверное. С красавицей-то той, что вы подарили с утреча.
Кира повернулась и вышла из кухни, преодолела длинный коридор и подошла к своей комнате. Дверь была приоткрыта, и на мгновение Кира прислушалась: в комнате не было слышно ни единого звука. Сердце её замерло. Она толкнула дверь, не в силах двинуться дальше.
На полу сидела Марочка. Из красных, опухших глаз беззвучно текли слёзы. Перед ней в фарфоровых осколках лежал безжизненный трупик куклы без головы. В маленькой ручке, измазанной засохшими соплями, была зажата странная конструкция с двумя маленькими белыми шариками.
Театр
Ленинград, 1941 год
Декабрь
Марочка открыла глаза, но не увидела ничего, совсем ничего. Вокруг была лишь тьма. Впрочем, Марочка ничуть не испугалась. Она привыкла. На дворе стоял декабрь, а значит светлеть должно было начать ещё часа через три, а то и через четыре. Определить, который час, прямо сейчас она не могла, но обычно Марочка просыпалась около 6 утра, так что, скорее всего, так оно было и теперь. Необычным было разве то, что рядом не оказалось мамы. Они спали на одной раскладушке, и девочка совершенно точно помнила, что засыпали они вместе, но как и когда мама ушла, Марочка никак не могла сообразить. Куда же она подевалась?
Мара нащупала лежащую на полу книжку, тихонько встала и привычным маршрутом, по памяти двигаясь между раскладушек в полной темноте, точно слепая, направилась к двери, стараясь сделать это тихо-тихо, чтобы никого не разбудить. Одеваться не потребовалось – все давно спали в нескольких слоях одежды, даже несмотря на печку в углу, которой всё равно не хватало, чтобы хорошенько прогреть большую залу в декабрьские морозы.
Школы в 1941 году открылись только в ноябре. Правда, учиться толком всё равно не получилось. Писать-то было никак: и чернила замерзали, и пальцы не слушались. Но даже несмотря на это Мара не пропустила ни одного учебного дня своего третьего учебного года. Каждое утро они с мамой затемно вставали, собирались и приезжали в школу на трамвае. Правда, последнее время трамваи стали ходить всё хуже, приходилось порой идти пешком, а это ох как не близко – час в одну сторону, по снегу-то да на ветру. В общем, с Марочкиной мамой не забалуешь. Во-первых, она у неё очень строгая. А во-вторых – учительница русского языка и литературы в этой же самой школе. Так что школу пропускать было никак нельзя! Да и не хотелось, если честно. Здесь ведь кормили, в основном сытно, а иногда даже вкусно! На днях вон рассольник дали! Объедение! А иногда детям и конфетки доставались! Самые настоящие, шоколадные, в красивой обёртке с картинками. Ну и потом – здесь жизнь! Дома сидишь в тишине, холоде и одиночестве, и кажется, что всё уже, не можешь больше, никак. А приходишь в школу, видишь одноклассниц, учителей, начинаешь отвлекаться: слушать урок, общаться с подругами. Сбегаешь туда-сюда. И вроде и нет этой войны проклятой, вроде всё как прежде. Конечно, пока воздушную тревогу не объявят, и не придётся всей школой бежать в бомбоубежище. Так вот как трамваи встали, тут мамочка и сказала, что они вдвоём с Марой переезжают сюда жить. Не только они, конечно, почти все учителя переехали с детьми. Те, что остались. Так и спали все вместе в одной зале.
Марочка вышла в тёмный коридор. Глаза уже немного привыкли к темноте, так что она без особых сложностей направилась своим привычным маршрутом в направлении единственного островка с признаками жизни в столь ранний час: в столовую. Там уже потихоньку закипала работа, повариха баба Люда начинала разводить огонь и в больших кастрюлях готовить завтрак на двести человек.