– Может, и мой.
– Так, так, так. А поточнее? Что значит «может»? Юлить не советую, мы располагаем свидетелями, опознавшими этот портфельчик именно как ваш. И это не блеф.
Проскурец обвел глазами лежавший перед ним портфель.
– Ровно месяц назад у меня был точно такой же. Но он пропал.
– Да ну? Пропал? Это же настоящий крокодил.
– Возможно.
– Не возможно, а именно настоящий.
– Ну и что из того?
– А то, что у нас имеются свидетели, которые в один голос утверждают, что у вас был именно из настоящего крокодила.
– Я не отрицаю. Был. Но я же сказал – он пропал.
– Как же вы так неосмотрительно себя вели? А? Виталий Федорович? Вещь немалых денег стоит.
– Я не понимаю, куда вы клоните, Игорь… м-м… простите…
– Игорь Николаевич, если вам угодно, уважаемый Виталий Федорович.
– Простите, Игорь Николаевич, я что-то никак не пойму вашей стратегии. При чем здесь этот кейс? Впрочем, догадываюсь. И все же объясните, если вас не затруднит.
– Объясню, не волнуйтесь. Всему свое время. Хотя это вы мне должны объяснить, при чем здесь эта штуковина. Но сначала давайте все же закончим. Итак, ваш это или не ваш?
– Да поймите же, таких портфелей во всем мире пруд пруди.
– Ну, допустим, не пруд…
– Ладно, согласен, таких навалом. Но все равно, я разве должен за каждый из них нести персональную ответственность, что ли?
– Хорошо. – Омельченко выдвинул один из ящиков стола и достал оттуда полиэтиленовый пакетик, в который было запаяно что-то блестящее, протянул Проскурцу. – А это говорит вам о чем-нибудь?
Проскурец взял двумя пальцами пакетик и тут же увидел, что в нем находится медная пластина, на которой выгравирована надпись: «Виталию Федоровичу Проскурцу от любящих коллег в день 50-летия. 15.06.94 г.».
– Если вы нашли это вместе с этим, – Проскурец положил пакетик на крышку кейса, – тогда все сходится: это мое. Только…
– Ну вот и отличненько! – Омельченко чуть ли не выпрыгнул из-за стола. – Не возражаете, Виталий Федорович, если мы прямо сейчас же оформим опознание по всем правилам? Таковы наши бюрократические требования, ничего не поделаешь. – И, не дождавшись ответа, снял телефонную трубку, крутанул несколько раз диск и бодро проговорил: «Надя, давай сюда понятых».
Для своих двадцати шести лет Лена Волкова к смерти относилась слишком философски. Возможно, в том был отпечаток ее профессии – биолог, специализирующийся в эндокринологии, доктор медицины американского стандарта. «Моя молодость похоронена под грудой реторт и микроскопов, а сверху ходят стадами подопытные пацюки», – любила она повторять вслух.
Все формальности, связанные с процедурой кремации отца, она перенесла с сократовской невозмутимостью. «Холодная, как рыба», – именно это она слышала за своей спиной всю дорогу. И правда, после того как Лена покинула кабинет Виталия Проскурца, она больше не проронила ни слезинки. Ее могли упрекнуть – и упрекали – в бессердечности, черствости и черт знает в чем еще, но все это по отношению к ней было несправедливо. Никому не дано заглянуть в ее душу, и потому не им судить о том, что в ней происходит. «Да, все мы смертны, – повторяла Лена прописную истину. – И смерть не всегда означает конец. Иногда смерть означает начало».
– Итак, Виталий Федорович, теперь продолжим, – сказал Омельченко, скрестив перед собой пальцы рук и мягко опустив на них свой сухой подбородок. – Если этот кейс ранее принадлежал вам, а взрывное устройство под машиной Волкова находилось именно в нем, то вот вам один-единственный вывод: убийство Владимира Сергеевича – дело ваших рук. Вы согласны?
Проскурец от неожиданности привстал.
– Ну, скажем так, не конкретно ваших. Тут без сообщников не обойтись. Это и коню понятно.
– Простите, но на каком основании вы допускаете?..
– С вашим алиби я ознакомился, – ввернул Омельченко. – Тут вы можете расслабиться. С восьми тридцати до половины одиннадцатого утра вы провели в ресторане клуба «Профи», куда, согласно вашей версии, должен был явиться и Волков. Но не явился. Досадно, конечно. Причину его неявки мы уже знаем. В любом случае ваше алиби – просто блеск! Только следствие смущает одно архиважное обстоятельство. В последнее время у вас с Волковым были очень серьезные разногласия по части финансовых дел, не так ли?
– Да, действительно. Но разве это что-то меняет?
– Ничего не меняет. Просто сумма в деле фигурирует немалая. Да, Виталий Федорович?
– Ну и что с того?
– А то, что игра стоила свеч. Ведь стоила же? Правда, Виталий Федорович?
– Я не уверен, что деньги – достаточный повод, чтобы опускаться до убийства. Мы с Волковым предпочитали честную игру.
– Красивые слова! Господин Цицерон просто отдыхает! Но только как же вы это с портфельчиком-то недодумали? А? Понимаю, старость, болезнь Альцгеймера и все такое. Однако уголовная ответственность – штука слепая, ей не до жалости.
– Этот кейс у меня пропал еще месяц назад, об этом знают многие из моих сотрудников. А с кейсом пропали и ценные дискеты, слава богу, не секретные. Но где и когда случилась эта пропажа – я не помню, тут можно уповать и на склероз, или Альцгеймера, как вы изволили выразиться.
– Вы с Волковым разбежались полгода назад, так?
– Ну, предположим.
– Если говорить кратко, то основной причиной его ухода из «Интерсвязи» явились расхождения во взглядах на дальнейшее развитие компании, так? Поправьте меня, если я ошибаюсь.
– Да, все так. Мы действительно разошлись по идейным соображениям. Но подумайте сами, разве это повод?..
– Виталий Федорович, дорогой мой, сейчас не мне, а вам думать надо. Вам, вам и только вам. Что касается меня, то в этой голове, – Омельченко постучал себя пальцем по виску, – картинка сложилась яснее ясного. Насколько я в курсе, после ухода из компании Волков неоднократно требовал выплаты по пакету акций «Интерсвязи», которым он по праву создателя компании естественным образом владел. Вы же постоянно срок выплаты оттягивали, придумывая все новые и новые причины…
– Я не выдумывал.
– Какая разница? Ну, ссылались.
– Это были более чем объективные причины. На «Интерсвязи» повис долг Российскому космическому агентству, примерно сорок миллионов.
– Долларов, если не ошибаюсь?
– Да, долларов.
Омельченко блаженно закатил глаза:
– О, майн гот! Это ж какие деньжищи! И если я опять же не ошибаюсь, то Волков требовал от вас выплатить ему примерно такую же сумму.
– Да. Ну и что с того? Только он не требовал, он торопил.
– Разве есть разница? Я, например, ее не вижу.
– Большой бизнес требует больших денег, вам ли не знать, Игорь Николаевич.
– Ха! – изрек Омельченко и уселся на угол стола. – Мне ли не знать! Но согласитесь, Виталий Федорович, все ведь сходится, как в таблице умножения.
– Не понимаю.
– Ну как же? Волков требует свои деньги на совершенно законных основаниях. «Интерсвязь» его больше не интересует, он там уже, попросту говоря, совершенно никто, так?
– Подождите, как это никто?
– Ну ладно, скажем так, почти никто. Отдать ему в руки – чужому человеку по сути – затребованную им сумму для вас означает влезть по самые ноздри в долги, правильно? А этого ой как бы вам не хотелось. Я вас тут понимаю и всецело поддерживаю. Это было бы ужасной картиной, я ее прямо вижу, как живую. Весь персонал сидит без зарплаты. То есть ходит на работу каждый божий день, а денег не видит. Многие в срочном порядке продают свои «тойоты» и «лендроверы», нажитые непосильным трудом, а до рабочего места теперь добираются сугубо общественным транспортом. А в общественном транспорте все прелести московской народной жизни: нищие, попрошайки, алкашня и тэ дэ и тэ пэ. Что это означает? А это означает, что персонал теперь злющий, как голодный койот, для персонала теперь весь мир выкрашен в мрачные тона, с клиентом он разговаривает кое-как, почти как с бомжами из того же метрополитена, а временами и вовсе срывается на крик. В результате чего клиент от вас бежит как от огня и прибивается к более сговорчивому и покладистому оператору, к тому, что менее всего озлоблен и отравлен бытовухой. А все ваши заказы идут побоку, доходы резко снижаются, и вся ваша фирма в конечном результате уходит с молотка, где ее тут же подбирает какой-нибудь невзрачный олигарх почти за бесценок.
– Что ж, – Проскурец вздохнул, – в прозорливости вам не откажешь. Картину вы нарисовали мрачнее мрачного. Однако у меня другое мнение.
– Ну-с, с большим удовольствием вас послушаю.
– Вы не задумывались как криминалист над тем, что слух об убийстве еще больше подрывает авторитет любой компании? Ведь никто не желает иметь дело с мокрушниками. Активное население далеко не публика-дура, неужели не понятно?
– Понятно, понятно, куда уж понятней.
– Тогда чего же вы от меня хотите?
– А вы не догадываетесь?
– Догадываюсь, конечно.
– А чего же спрашиваете?
– Очень уж хочется услышать это именно из ваших уст.
– Ну хорошо. Согласно закону, то есть статье 34-й Уголовного кодекса, вы – организатор убийства Волкова. Ознакомьтесь с постановлением о привлечении вас к уголовной ответственности. Вам предъявляется обвинение по статье 105-й, часть вторая, пункт "е" Уголовного кодекса Российской Федерации, то есть умышленное убийство гражданина Волкова. Итак, Виталий Федорович, теперь самый важный вопрос: вы признаете себя виновным?
– Наконец-то вы это произнесли.
– Так признаете или нет?
– Нет, конечно. Вы же прекрасно знаете ответ. Не понимаю только, зачем вся эта казуистика?
– Таковы формальности. Я обязан вас об этом спросить при предъявлении обвинения. А теперь я зафиксирую ваши показания в протоколе допроса обвиняемого.
– А вы знаете, Игорь Николаевич, правила вашей игры, вашей следовательской стратегии логически несложны.
– Интересно…
– Вот как примерно это выглядит. Я признаю себя виновным в совершении инкриминируемых мне действий, вы доводите меня до скамьи подсудимых, суд, само собой, сует меня в исправительно-трудовой лагерь строгого режима лет этак на десять – пятнадцать с полной конфискацией имущества. Вы раскрываете убийство, тут же получаете от Генеральной прокуратуры неслабые премиальные и преспокойно почиваете на лаврах в ожидании очередного повышения по службе. Ну как?