— У Фридриха множество прекрасных качеств, — промолвила она, — однако среди них нет ни одного выдающегося, и я не вижу в нем ни благородной гордости, ни возвышенности характера, приставших истинному властителю. В каждом сословии свои достоинства: добродетели владыки на троне не равны добродетелям обитателя хижины, и для того, кто распоряжается людскими судьбами, добродетели простолюдина могут обернуться пороками. Там, где находит счастье подданный, государь вряд ли обретет славу. Умалчивая о совершенствах челядинцев, История на скрижалях своих запечатлевает для потомков добродетели, изумившие мир, хотя чаще всего именно эти добродетели несут ему оковы. Мне больше по нраву честолюбивый супруг, знаменитый воин, а не слабый принц, чьи благодеяния бледнеют на фоне преступлений героя. Помимо иных сомнительных качеств, Фридрих ревнив, как мужлан, и дерзает ревновать такую женщину, как я! Но пусть он знает, что, если бы я была способна на те проступки, коих он опасается, я бы гордилась своими пороками больше, чем он лелеет свои добродетели, и тогда, наверное, о преступной Аделаиде говорили бы с большим уважением, нежели о добродушном Фридрихе… Почему супруг мой не воспользуется бушующими вокруг нас смутами и не сбросит иго императора? Слабость Генриха IV, его нерешительность, его вечные колебания открывают безграничный простор для честолюбивых замыслов любого государя. Фридрих имеет право на трон Западной Римской империи, его права столь же священны, как и права Генриха: почему он не заявит о них? Почему не вооружит своих подданных? Почему не хочет заслужить лавры Витикинда? Герой этот заставил содрогнуться самого Карла Великого; так почему Фридрих не может напугать Генриха? Ах, граф, не убеждайте меня, что государь не обязан питать честолюбивых замыслов! Без сомнения, Фридрих способен сделать счастливой собственную семью, но он никогда не прославится на весь мир. Слабость букетом маков[2] смахнет его жалкое имя со страниц истории, а Хвала начертает на них имя героя, увенчавшего чело свое лавровым венком.
— Подобные мысли достойны вашей души, — произнес Мерсбург. — Если их услышат отпрыски, в чьих жилах кипит благородная кровь, и они преисполнятся теми же чувствами, что и вы, то Саксонии более нечего бояться угнетателей: доблестные саксонцы разобьют любые цепи и станут править миром.
— Но если они столь же вялы, как Фридрих, то вряд ли в их жилах может бежать пылкая кровь Аделаиды… Нет, Мерсбург, нет, не такой супруг нужен мне.
— Но быть может, сударыня, тот, кто нужен вам, уже занял место в вашем сердце?
— Мне не хотелось бы разглашать свои секреты.
— Я бы никогда не осмелился задать вам подобный вопрос, если бы вы первой не бросили мне ниточку. Принося искренние извинения вашему высочеству, я тем не менее осмелюсь вас заверить, что желание узнать августейший секрет обусловлено исключительно искренним стремлением доказать вам свое рвение и готовность пожертвовать всем, вплоть до самой жизни, лишь бы оказаться полезным вашим интересам. Несчастья правителей, сударыня, часто заключаются в том, что своим доверием они удостаивают людей недостойных: мое же происхождение и моя нерушимая привязанность к вашей особе не позволяют усомниться в моей порядочности, а потому позвольте мне принести вам клятву вечной верности.
— Я верю вам, Мерсбург, — отозвалась Аделаида. — Все, что мне сейчас известно о вас, не позволяет мне подозревать вас в неискренности; поэтому узнайте печали вашей государыни, но лишь затем, чтобы смягчить их и сохранить в тайне… Ваше предположение справедливо, дорогой граф: тот, кого я люблю, живет в этом замке, и я полагаю, что он ваш друг.
— Ах, как жаль, что я не могу почитать его как своего сюзерена!
— Да, это Людвиг Тюрингский, и я люблю его; он один рожден Небом, чтобы составить счастье всей моей жизни, однако Небо несправедливо, ибо оно предначертало ему иной путь. Едва маркиз Тюрингский появился при дворе моего отца, образ его тотчас и навсегда запечатлелся в моем сердце. Людвиг словно создан для меня: чело, отмеченное печатью благородства, возвышенная душа, гордость и преданность, неустрашимый характер. Чтобы понравиться той, кого он любит, он готов преодолеть тысячу препятствий, одно опасней другого; щедро наделенный воинскими талантами, он сумел проявить их во время недавних волнений; взор его свидетельствует о непомерном честолюбии; суровый воин, благодаря изысканности манер своих он одновременно являет собой образец придворного… Что еще могу я сказать о нем? Небесной красоты лицо, отмеченное величием Марса и любезностью Амура… Все восхищает меня в маркизе Тюрингском, он единственный царит в душе моей… единовластно царит в сердце, томящемся в оковах долга… Не знаете ли вы, дорогой граф, любит ли он меня?
— Смею заверить вас в этом, сударыня, хотя я и не имел чести слышать подтверждение тому из уст его. Однако каждый раз, когда взор его падает на вас, глаза его загораются пламенем столь живительным и нежным, что невозможно не признать в нем раба того же божества, которое захватило в плен и ваше сердце.
— О, я несчастная! — воскликнула принцесса. — Ведь, глядя, как пылает любовью его сердце, я ничем не могу ему помочь, ибо суровый долг не позволяет мне ни утешить его, ни разделить с ним его мучения, причиной коих является одно лишь мое присутствие.
— Так, значит, маркиз Тюрингский до сих пор не знает о том, что он имеет счастье понравиться вам?
— Я призналась в этом пока только самой себе; но, если он посмотрит мне в глаза, он увидит, какое чувство бушует в моей груди.
— Если госпожа позволит мне, я вселю успокоение в его истерзанную душу.
— Ах, Мерсбург, не делайте этого, вы лишь умножите его печали. Разве я могу утешить его? Разве вы не знаете, какие узы меня связывают?.. Напротив, попробуйте уничтожить эту любовь, сулящую ему одни лишь несчастья, а я попытаюсь побороть свою. Надобно терпеливо сносить напасти, если не хочешь изменять своему долгу; но никакой долг не возместит мне потерь моих, и остается лишь уповать, что, когда узнают, чем я пожертвовала ради обязанностей своих, быть может, кому-нибудь захочется оплакать мою судьбу.
Тут к месту охоты подъехали другие кареты, и собеседникам пришлось прерваться; тем не менее граф почувствовал, что впереди забрезжила заря удачи, ради которой он и плел свои интриги. Охота оказалась успешной: затравили оленя. Правители обязаны получать удовольствие от охоты, ибо она помогает им бороться с собственными слабостями. Когда двор вернулся в замок, у графа не оказалось возможности продолжить интересующий его разговор, и прошло немало дней, прежде чем он смог его возобновить.
ГЛАВА II
Как-то раз принц Саксонский призвал графа к себе в кабинет.
— Мерсбург, — начал он, — освободилось место первого камергера, и я решил предоставить его вам. Принцесса поддержала мое решение, равно как и маркиз Тюрингский, а так как оба советчика моих высказались в вашу пользу, я полагаю, что могу полностью доверять вам; должность, вам дарованная, подкрепляет искренность моих слов. Мне также хотелось бы женить вас, граф; я добился для вас руки дочери маркиза Рохлица; она молода, красива и богата, и полагаю, устроив ваш брак, я поспособствую счастью вашей жизни.
— Простите, ваша светлость, — ответил Мерсбург, — но мне кажется, ранний брак не сделает меня счастливым, как того желает ваше высочество. Я слишком молод для брачных уз и могу подождать, а потому умоляю ваше высочество отложить ваши старания на будущее. Приближенный к вашей особе, осыпанный благодеяниями, за кои я вам искренне благодарен, я прошу у вашего высочества дозволения высказать вам свою признательность за все то, что вы соблаговолили для меня сделать, и убедить вас в том, что вы один являетесь предметом забот моих, единственной моей привязанностью. Я не желаю, чтобы иные обязанности отвлекали вашего верного вассала от службы, а служить я хочу только вам.
— Одно другому не мешает, — отвечал Фридрих. — Признайтесь лучше, друг мой, что вы не уверены, что в браке вас ожидает счастье.
— Напротив, сударь, мне кажется, что узы брака, заключенные по обоюдному согласию, являются наиболее верным средством сделать человека счастливым; но если согласия нет, тогда, по мнению моему, они становятся истинным наказанием.
— Ах, дорогой граф, как вы правы! Действительно, когда в душу к тебе закрадывается ревность и ты начинаешь опасаться, что тебя любят далеко не так страстно, как любишь ты сам, жизнь твоя превращается в муку…
— Ваше высочество настолько далеки от подобного несчастья, что невозможно даже предположить, чтобы оно когда-нибудь коснулось вас.
— Вы правы, дорогой граф, я счастлив, по крайней мере, я так думаю. Но чем более безоблачным кажется наше счастье, тем больше мы боимся потерять его.
— В вас говорит ревность, хотя причин для нее у вас нет.
— А разве нужны причины, чтобы испытывать муки ревности? Чем прекраснее предмет вашего обожания, тем больше вас мучит ревность; порой мы даже желаем, чтобы любимая нами женщина обладала меньшей привлекательностью, дабы мы могли не опасаться соперников.
— Но разве есть хоть один, посмевший дерзостно оспаривать у вашего высочества его законную спутницу жизни? Нет, принц, вам не стоит бояться соперников. У вас столько достоинств, коими вы привязываете к себе свою августейшую супругу, делящую с вами трон, что ни один смертный не сможет заставить ее забыть о долге, ибо, находясь подле вас, исполнение сего долга она, без сомнения, почитает за удовольствие.
— Хотелось бы в это верить, Мерсбург; но, увы, от завладевшей мной болезни лекарства нет; ею не страдают только те, кто не знает, что значит любить. Можно сколько угодно твердить, что главное — это уважать возлюбленную свою. Согласен: когда мы ее уважаем, мы боимся ее потерять; но когда мы видим в ней средоточие всего, что воспламеняет наши чувства, то мы боимся, как бы кто-то не увидел в ней то же, что увидели мы. Если такой человек есть, наша ревность оправданна, а если чувства более не воспламеняются, то о любви уже речи не идет.