Разве некрофилия Гитлера нуждается в доказательствах — спросят, возможно, некоторые читатели, — ведь он без сомнения был разрушительной фигурой?
Конечно, излишне доказывать, что деятельность Гитлера была в высшей степени разрушительной. Однако разрушительные действия не всегда являются проявлением разрушительного, некрофильского характера. Был ли некрофилом Наполеон, который без тени сомнения жертвовал жизнью солдат для удовлетворения своего тщеславия? Или множество других политиков и полководцев, по воле которых на протяжений всей истории происходили грандиозные разрушения, — можно ли всех их назвать некрофилами? Несомненно, всякий, кто санкционирует разрушение, демонстрирует этим, что сердце его ожесточилось. Тем не менее есть мотивы и обстоятельства, заставляющие генералов и политических деятелей, которых никак не назовешь некрофилами, отдавать приказы, чреватые сильнейшими разрушениями. В данном исследовании нас интересует в первую очередь не поведение, но характер. Иначе говоря, вопрос не в том, было ли разрушительным поведение Гитлера, а в том, был ли он изначально движим страстью к разрушению, являвшейся чертой его характера. А это уже надо доказывать. Психологическое исследование, в особенности если предметом его является такая личность, как Адольф Гитлер, должно быть как можно более объективным. Даже если бы Гитлер умер в 1933 г., не совершив еще множества известных действий, повлекших огромные разрушения, его, по всей видимости, уже можно было диагносцировать как некрофила, — на основе детального изучения его личности и характера. Крещендо его деструктивных действий, начиная с нападения на Польшу и вплоть до приказа о разрушении большей части Германии и истреблении ее населения, — все это послужило бы тогда лишь подтверждением характерологического диагноза, поставленного до этих событий. С другой стороны, даже если бы мы ничего не знали о его жизни до 1933 г., многие детали его последующего поведения наталкивали бы нас на мысль о тяжелой форме некрофилии, бывшей действительной причиной его разрушительных действий. С точки зрения бихевиоризма, различение самих действий и их мотивации является, конечно, бессмысленным. Однако, если мы хотим понять динамику личности в целом и в особенности той ее области, которая относится к бессознательному, такое различение становится крайне существенным. Тем более важно использование психоаналитических методов, когда мы имеем дело с личностью Гитлера, ибо он подавлял свои некрофильские побуждения, причем многими способами.
Страсть к разрушению[61]
Главными объектами разрушения были для Гитлера города и люди. Великий строитель, с энтузиазмом обсуждавший проекты новой Вены, Линца, Мюнхена и Берлина, был тем же самым человеком, который хотел разрушить Париж, сровнять с землей Ленинград, а в конце концов уничтожить и всю Германию. Эти его намерения засвидетельствованы многими людьми. Как вспоминает Шпеер, будучи на вершине успеха, посетив только что завоеванный Париж, Гитлер сказал ему: «Париж прекрасен, не так ли?.. В прошлом я часто думал, не придется ли нам разрушить Париж. Но когда мы закончим с Берлином, Париж будет бледной тенью. Так зачем нам его разрушать?» (А. Шпеер, 1970). В конце, конечно, Гитлер отдал приказ о разрушении Парижа, приказ, который не выполнил немецкий военный комендант города.
Крайним выражением мании разрушения зданий и городов стал приказ, изданный Гитлером в сентябре 1944 г., провозглашавший «тактику выжженной земли». В нем говорилось, что прежде, чем враг оккупирует Германию, «все, абсолютно все, что связано с поддержанием жизни, должно быть уничтожено: списки на получение продовольственных карточек, книги регистрации браков и места жительства, записи банковских счетов. Кроме этого, надо было ликвидировать запасы продовольствия, сжечь фермы, зарезать скот. Нельзя было оставлять даже произведения искусства, уцелевшие в результате бомбардировок. Памятники, дворцы, усадьбы, церкви, оперные и драматические театры — все это надлежало сровнять с землей» (А. Шпеер, 1970). Это означало, что не будет ни питьевой воды, ни электричества, ни санитарного оборудования, а следовательно, начнутся эпидемии, приносящие смерть миллионам тех, кто не сможет убежать. Шпеер, который был отнюдь не некрофилом, а, напротив, самым что ни на есть биофилом и созидателем, внезапно понял, ознакомившись с этим приказом, какая пропасть разделяет его и Гитлера. Заручившись поддержкой нескольких генералов и партийных чиновников, которым страсть Гитлера к разрушению была столь же чужда, Шпеер, рискуя жизнью, предпринял отчаянные попытки саботировать эти распоряжения. Благодаря усилиям этих людей, а также счастливому стечению некоторых обстоятельств, «тактика выжженной земли» не применялась в последние дни войны в Германии.
Страсть Гитлера к разрушению зданий и городов заслуживает самого пристального внимания, в особенности если ее сопоставить с другой его страстью — к строительству. В этой связи напрашивается даже рискованное утверждение, что его планы реконструкции городов были искуплением за их разрушение. Однако, я думаю, было бы неверно полагать, что его интерес к архитектуре являлся только компенсацией страсти к разрушению. Интерес этот был, по-видимому, неподдельным, и, как мы дальше увидим, это было единственное — кроме власти, побед и разрушения, — что по-настоящему интересовало его в жизни.
Страсть к разрушению прослеживается и в планах Гитлера, относившихся к Польше. После того как эта страна будет повержена, ее жителей предполагалось подвергнуть своеобразной культурной кастрации: образование свести к изучению дорожных знаков и начал немецкого языка, из географии сообщать в основном тот факт, что Берлин является столицей Германии, а арифметику вообще исключить. Медицинское обслуживание тоже было сочтено излишним. Условия жизни планировалось свести к минимальному уровню, необходимому для выживания. Все, на что годились поляки, — это быть дешевой рабочей силой и послушными рабами (X. Пикер, 1965).
Среди человеческих объектов первыми были предназначены для уничтожения умственно отсталые. Еще в «Mein Kampf» Гитлер писал: «Дефективным надо запретить производить на свет такое же дефективное потомство… Если это потребуется, неизлечимо больных следует изолировать без жалости — варварская мера для тех несчастных, которых она затрагивает, но — благо для окружающих и потомства» (А. Гитлер, 1943). Воплощая эту идею, Гитлер внес небольшую поправку: умственно отсталых стали не изолировать, а убивать. К числу ранних проявлений деструктивных наклонностей Гитлера относится и вероломное убийство Эрнста Рема (за несколько дней до смерти Рема видели дружелюбно беседующим с Гитлером) и других руководителей штурмовых отрядов, продиктованное соображениями политической тактики (фашистам надо было успокоить промышленников и генералитет, избавившись от деятелей «антикапиталистического» крыла движения).
Еще одним выражением разрушительных фантазий Гитлера является его замечание о мерах, которые бы он принял, случись в стране мятеж вроде того, свидетелем которого он был в 1918 г. Он бы немедленно уничтожил всех лидеров оппозиционных политических движений, в том числе католических, и всех узников концентрационных лагерей. По его собственным подсчетам, это должно было составить несколько сотен тысяч человек (X. Пикер, 1965).
Главными кандидатами на физическое уничтожение были евреи, поляки и русские. Остановимся здесь хотя бы на проблеме истребления евреев. Не будем излагать все связанные с этим факты: они слишком известны. Но следует, пожалуй, отметить, что систематическое уничтожение евреев началось лишь во время второй мировой войны. Нет свидетельств, что Гитлер до этого задумывался об уничтожении евреев как нации, хотя он мог держать свои планы в секрете. До начала войны политика нацистов была направлена на поддержку еврейской эмиграции из Германии, и правительство даже принимало специальные меры, облегчающие евреям выезд из страны. Но вот 30 января 1939 г. Гитлер вполне откровенно заявил министру иностранных дел Чехословакии Хвалковскому: «Мы собираемся уничтожить евреев. Они не смогут избежать наказания за то, что они сделали 9 ноября 1918 г. День расплаты настал» (Краушник и др., 1968). В тот же день, выступая в рейхстаге, он сказал по сути то же самое, но в более завуалированной форме: «Если международным банкирам-евреям, находящимся в Европе или за ее пределами, удастся вовлечь народы в новую войну, ее результатом будет не всемирный большевизм и, следовательно, победа иудаизма; это будет конец евреев в Европе»[62].
Слова, сказанные Хвалковскому, особенно интересны с психологической точки зрения. Гитлер здесь явно проговаривается: он приводит не рациональное объяснение (например, что евреи представляют опасность для Германии), а раскрывает один из своих реальных мотивов — месть за «преступление», то есть за революцию, совершенную небольшим количеством евреев за двадцать лет до этого. Садистский характер его ненависти к евреям сквозит в словах, сказанных в кругу ближайших товарищей по партии после партийного съезда: «Гоните их со всякой работы, сгоняйте их в гетто, посадите их за решетку, где они смогут подохнуть, как того заслуживают, и чтобы весь немецкий народ смотрел на них, как смотрят на диких зверей» (Краушник и др., 1968).
Гитлеру казалось, что евреи отравляют арийскую кровь и арийскую душу. Чтобы понять, как это чувство связано со всем его некрофильским комплексом, обратимся к другой, казалось бы, совершенно не связанной с этим заботе Гитлера, — к сифилису. Как он утверждает в «Mein Kampf», сифилис является одним из «важнейших, насущных для нации вопросов». Он пишет: «Наряду с политическим, этическим и моральным заражением, которому люди подвергаются уже много лет, существуют не менее ужасные бедствия, подрывающие здоровье нации. Сифилис, особенно в больших городах, распространяется все шире и шире, в то время как туберкулез снимает свою жатву смерти уже по всей стране» (А. Гитлер, 1943).