петушиное пенье и здесь повторяется трижды
ночь ничуть не теплее, все та же в углях синева
ну привяжется баба какая-то будто бы видела…
я-то сперва
невпопад, не о том: не отсюда, мол, беженец лишний
нет – уперлась – ты был с Ним! помимо желанья, слова
из меня выползают нерусские, с шипом и хрустом…
эти как-то внезапно умолкли, уставились, даже сосед
бородатый, в застиранных джинсах,
не чуждый искусствам,
от меня отодвинулся – нечеловечески пусто
неестественно тихо… играет негреющий свет
на их лицах обрывочных
В ночь Диониса Господню
живчик такой, человечек, во всяком режиме
знавший и вкус винограда и возраст вина
где он теперь, если всё наконец разрешили?
всё обнаружили, выпили, съели, достали со дна
даже афинское судно с амфорами в рост гренадера
возле Сухума где нынче дурная, сухая стрельба —
где он, ценитель, убийца с душой винодела
с кем он гуляет, обнявшись? по-прежнему ли неслаба
пьяная песня его над разрушенным пирсом
в ночь Диониса Господню с карающим тирсом?!
Степное число
ну да, из Киева из Харькова а то и
Херсон совсем уже – являются с винтом
в затылке: Хлебников, мычание святое
гомеровских степей, протославянской Трои
о вечном Юге об овечьем о живом
добро бы только в гости из гимназий
в именье на каникулы на связь
фамильную с корнями… нету связи!
живи себе среди вселенской смази
«г» фрикативного по-девичьи стыдясь
тогда-то и находится учитель
библиотекарь школьный или так:
читали вы зангези? а прочтите!
сияет медный таз подвешенный в зените
каштаны жарят на стальных листах
и в углях синий жар и давленые вишни
усыпавшие узкий тротуар
и ход истории где ты уже не лишний
ты знаешь механизм и то что сроки вышли
и то что между немцев и татар
качнулся маятник наверх полезла гиря
а ты хозяин времени, пока
царит южнороссийское четыре
священное число с предощущеньем шири
и вкусом козьего парного молока
Одесская волна
сарматская лавина одесситов
жизнелюбивые, губастые (наган
ладонями согретый) обессилев
на реквизированный валятся диван
и пишут – и в журнал! и давятся от смеха
а там уже одышка, эскадрон
за гробом с дроботом, гороховое эхо
прощального салюта… с похорон
кто возвращается в редакцию, кто к делу:
допросы фельетоны вечера
в Колонном зале пенье a capella
в сортире по утрам… посмертная игра
в живые классики и превращенье в шутку
соленую, прибрежную, в союз
Воды и Гибели, Восторга и Рассудка
под сенью гипсовых недружественных Муз
На дороге у креста
то колющий то режущий уют
то зрелище при свете самопальном
стекла и музыки – там русские поют
на языке своем прощальном
почти по-аглицки – нащупывая крест
впечатанный между сосками
то колющий то режущий то сканью
украшенный – в оплату за проезд
из Петербурга до Женевы
давно уже назначенный, с тех пор
как рыцарь бедный от Марии Девы
имел одно последнее виденье
решительный и тихий разговор
Из книги «Предграничье». 1994
Скит на перешейке
неестественно-чистобородый в одной лишь холстине
объявляется старец на пальцах учить по-немому
о невидимом ангельском чине
о надежде на вкус приближенной к лимону
собираются в кучку адепты на выходе из электрички
добираются долго, теряя сомнительный транспорт
наконец – Голубиная речка и громоподобные птички
и запрет жестяной над мостом недорушенным распят
и о чем они спросят когда со ступенек ледащих
их какая-то сила под землю швырнула?
бывший финский блиндаж,
посредине пластмассовый ящик —
сам как лунь восседает и время его не согнуло
У нас и у них
Судили у них, а сидели у нас —
и разные вышли герои:
у них адвокат по-шекспировски тряс
Евангелием над головою,
у нас подсудимый просил карандаш,
а когда не давали – царапал
известку ногтями (ну как передашь
иначе – по камерам и по этапам?):
Он жив еще, уничтожаемый, наш…
По слухам, расстрелян. Казался распятым,
но видел сегодня: Его в коридоре
вели под конвоем. Меня оттеснили к стене
успел различить над Его головою
движение круглое, ставшее Светом во мне.
Церетели и судейские
«племя бывших ветеранов —
пламя будущих бойцов!
а повереннный Баранов
и присяжный Жеребцов
не уверенные в деле —
так, судейский инвентарь…» —
думал тайный Церетели
сам потенциальный царь
пламя там же где и племя
и другие племена
под обломками полемик
истина погребена
Церетели в ценном склепе
притворяется что спит
в стенах – кольца в кольцах – цепи
гроб качается скрипит
но Баранов с Жеребцовым
сквозь бумажную метель
опоясанные словом
невредимые досель
шествуют по коридору
появляются в дверях
и наводят на Контору
первоиудейский страх
Господне лето
Господне лето! ни шмелев ни шестов
такую не застали благостынь:
аресты в мае в райскую теплынь
в июле в пору дачного блаженства
конвейерный допрос, поток слепящей тьмы!
здесь папоротник цвел над протоколом
и торф горел подкожный и такого
гримасничанья девы-Костромы
не ведал даже ремизов со сворой
своей прелестной нечисти…
но вот
переломился август и народ
на освященье под крыло собора
антоновские яблоки несет —
и запредельна виза Прокурора
поверх постановления ОСО
Пятое марта
среди вселенского смеха и всяческой гили
правда лубочна, и даже на пересменке эпох
той же картинкой любуюсь как мыши кота хоронили
как щекотали его камышинкой – неужто издох?
серых теней вереницы, впряженные в сани
челядь со стен фараоновых тесных гробниц
вышла на волю – дурными пищит голосами
переполняя мышиную даль без границ
мы уже знаем как пахнет загробный морозец
как серебрятся полозья как сужен кошачий зрачок
по-генеральски, лазоревым ромбом, и ветер матросит
в шерсти его полосатой – плыви, мол, себе, морячок
он-то плывет уплывает по мартовском лужам
и не поймаешь его не возьмешь в оборот
разве прикинешься будто и вовсе не нужен
место пустое,
но центр композиции —
Кот
Похороны
выдь на яузу, глянь – кого
повезли на Ваганьково!
благодетеля нашего
генерала Ненашева
и не спрашивай: кто ж его
господина хорошего?
проститутки преступники
собрались и пристукнули
чтобы Гостелерадио
било жгло лихорадило
По течению песни
не увозили в марусях
катюшами не оглушали
что же я бедный боюсь их
девически-слабых имен
чьи звуковые скорлупы
флотилии чьих полушарий
вниз по теченью плывут
по державинской речке времен
жаль не устроили их
не уладили не удержали
ветер как будто бы стих
но отпущенный сверху маршрут
в тесную вылился песню
от края до края
площади полной знамен
я уже слов ее не понимаю
или не помню
одно лишь мычанье немое
невытравляемый тихий мотив
молча от моря до моря
всемирные крылья раскрыв
хищная птица летела
а все-то ей не оторваться
от вегетарьянской росистой травы
не возвратиться домой
в непривычное новое тело