Спящий засопел, закряхтел, забулькал. Из-под простыни показался красный бессмысленный глаз.
— Куда?
— Звезда-то?
— Ну.
— На небосвод взойдет… Вставай, алкаш, проклятьем заклейменный… Случай тяжелый, но будем лечить.
— Кого?..
— Тебя.
— Зачем?
— А как же? Так и помрешь непролеченным?
Простыня заколыхалась, показались кудлатая голова и мятое лицо; человек заворочался, приподнялся, сполз с дивана.
— Ты куда? — строго спросил Ковалев.
— Во-ды… — простонал несчастный запекшимися губами и рванулся в сторону кухни.
— Э, нет. Стой. Сначала скажи: у тебя опохмелиться есть?
— Не… не… не зна-аю…
— Так, не знаешь. Ай-яй-яй.
Ковалев прошел на кухню, осмотрелся. Его цепкий взгляд тут же выловил из горы немытой посуды, объедков и окурков граненый канцелярский графин с остатками самогонки. Ковалев поднял графин, открыл, нюхнул и удовлетворенно заключил:
— Е-есть. Ну, иди, харю сполосни. Да побыстрее, а то я ждать не буду.
Пока хозяин квартиры, стеная и охая, плескался в ванной, Ковалев сполоснул стакан, налил из графина, разбавил водой. Подошел к окну и рассеянно посмотрел во двор. Двор был обычный, гнусный. Мамаши с детьми бежали к автобусной остановке. В доме напротив из такого же кухонного окна на Ковалева глядел старик в майке. Он методично махал гантелями.
— Ты, собс-но… — хозяин появился в кухне. Он был голый до пояса, в выцветших и вытянутых на коленях спортивных штанах, босой. Лицо опухло, на животе синел кровоподтек.
— Друг! Вова! — закричал Ковалев. — Я хочу выпить, понимаешь ты, или нет, скот ты без упрека!
— Но ты, собс-но… — Вова скосил глаза на живот, оттянув губу, прищурил глаза и махнул рукой. — Собс-но, конечно… Наливай…
Ковалев нашел другой стакан, плеснул. Они чокнулись.
— За то, чтобы! — сказал Ковалев и выпил. Тут же поперхнулся, закашлялся и, выпучив глаза, бросился к раковине. Его вывернуло.
— Собс-но, так и бывает, — меланхолично заметил Вова. — Натощак, оно…
Он выпил и, пока Ковалев обнимал раковину, немного оживился.
— Нехорошо ты поступаешь, — сказал он, хрупая полуистлевшим соленым огурцом. — Непорядочно. Пришел и начал блевать. Порядочные люди поступают наоборот.
Он налил еще немного и снова выпил и снова закусил. Ковалев поплескал в лицо водой, нащупал рукой грязное полотенце, утерся, сел и улыбнулся, глядя светлыми, чистыми глазами.
— Ну, вот и я, — сказал он жизнерадостно. — Здравствуй, Вова!
Вова хрупнул огурцом.
— Собс-но, порядочные люди сначала здороваются, а потом уже блюют.
— Так то порядочные! — подхватил Ковалев.
Он налил себе снова, развел водой, зажал нос и выпил.
— Порядочные-то и на вокзалах не ночуют.
— А ты ночуешь?
— Да!
Вова развел руками:
— Тогда ты скот вдвойне.
— Именно! Вдвойне! Уснул не помню как, а проснулся — игральный автомат под ухом щелкает. Ну, что ты будешь делать? Встал с лавки и пошел. Только в себя начал приходить — милиционер. Хвать меня, гад, и потащил в кутузку. Еще руку вывернул… — Он пощупал руку. — До сих пор больно, гадство.
— А потом?
— А потом, Вова, в их рядах нашелся Иуда. Он меня выпустил.
Вова подумал, отрыгнул и сказал:
— Не верю.
Они выпили снова и закурили.
— А все ж таки, Вова, и хорошо же иногда бывает жить на свете!
Вова вдруг булькнул. Слеза покатилась по щеке.
— Друг! Вова! Ты меня понимаешь. Понимаешь же, да?
Вова сграбастал Ковалева, всхлипнул в ухо:
— Во… Это самое… Вот ты понял. А они — не…
— Да ну их! Плюнь! Есть это, как его? Упоение в бою!
Ковалев высвободился из объятий и поискал глазами графин.
— Нет, — Вова поднял палец. — Не так. А вот как: «С души…». Как это?
— Воротит?
— Не… Сам дурак, иди отсюда… А! «…Как бремя скатится, сомненья далеко. И верится, и плачется, и так, это, мать его, легко-легко»… А? А?
— Сомненья далеко, а поэт-то повесился, — сказал Ковалев.
— Это он в другой раз повесился. Сомненья далеко — так редко бывает. Это только у дебилов сомненья всегда далеко.
— Маяковский об этом писал.
— Да? Не люблю я Маяковского. Еще в школе, помню… Это…
— Да брось. Ни черта мы не помним. И нас не вспомнят.
Вова внимательно посмотрел сквозь Ковалева.
— Это чистая правда…
Разлили остаток, выпили, выловили из трехлитровой банки по помидорине, закусили. Помидоры тоже были старые, прокисшие.
— Тесно тут у тебя… Хоть бы прибрался, что ли?
— Приберешься тут, когда вы шляетесь! — плаксивым голосом сказал Вова. — Что толку прибираться? Придут, накурят, наплюют, наблюют… Скоты, одним словом.
Вова ушел в ванную и там фыркал бегемотом, плескался и в голос вздыхал: «О-о-ох…».
Входная дверь распахнулась от пинка и в комнату вкатился отставной майор Мясоедов. Он был лысый, маленький и круглый. В руке его была старая, порванная в нескольких местах полосатая сумка.
— Привет! — жизнерадостно сказал Мясоедов, бросил сумку и обнял Ковалева. — Жрете, гады? Все выжрали?
— Все! Ничего нет! — радостным голосом подтвердил Ковалев.
— Кто сказал — «ничего нет»? Ты это сказал?.. — Мясоедов зашустрил по кухне, на ходу снимая куртку, на ходу доставая из сумки заткнутые газетой бутылки и свертки. — Ты соврал, брат! Ты страшно наврал! Лучше признайся сразу!
— Признаю! Наврал! — с готовностью выкрикнул Ковалев и козырнул Мясоедову.
Смутным контуром нарисовался в дверном проеме Вова. С него текла вода, затекала, сбегая по животу, в штаны.
— Вова! Генерал пришел! — объявил Ковалев.
— Я вижу, — слабым голосом отозвался Вова. — Опять пить будете, да? И сколько можно?..
— Будем, Вова. Мы именно будем пить. И столько, сколько нужно!
Мясоедов деловито сполоснул стаканы, разложил на краю стола закуску, откупорил бутылку.
— Ура генералу! — Ковалев выпил и занюхал луковицей.
— Нет, не «ура», — отозвался Вова и тоже выпил — только булькнуло в безразмерном животе.
Все сели и задымили, счастливо жмурясь.
— Но это еще не все, — сказал Мясоедов. — Я вам, мужики, сегодня солянку сделаю. Настоящую, из курицы… Так что обождите напиваться…
Мясоедов надел фартук, развернул все свои свертки, вооружился ножом. В кухне стало жарко и дымно. Вова и Ковалев, налив себе по «чуть-чуть», вышли в комнату, расселись прямо на полу.
— Вчера на станции Волокитино катастрофа произошла. Поезда лбами столкнулись. Я по радио слышал. Трупов — тьма, — сказал Ковалев.
— Пока будут править коммунисты — катастрофы будут продолжаться, — сказал Вова и икнул.
— А по-моему, народ такой. Ему все плохие. Иван Грозный, Борис Годунов, Петр Первый, Александр Второй… Хоть золотого поставь — все не тот будет.
— Не клевещи на народ. Россия…
— Чего тебе — «Россия»? Москва тыщу лет под себя гребет. О себе заботится, а преподносит нам как заботу о нас. «Государство», «держава»… Кому они на хрен нужны, эти державы? Всю Россию раздела, и еще покрикивает — вы там, на Кавказе, чего баламутите?..
Вова вздохнул.
— С другой стороны… Ну, выпьем.
Из кухни вышел Мясоедов, присел на корточки:
— Выпить с вами, что ли?
— Пей. Но не свинячь, как вчера, — предупредил Вова.
— А чего вчера-то? Это ж вы решили самогонку гнать. Флягу с брагой на печку ставили. Пока закапало, бражкой упились… Спасибо, я еще трезвый был, по бутылкам разливал.
Вова вспомнил и захрюкал.
— Жаль, тебя вчера не было, — сказал он Ковалеву. — А может, и не жаль. А то тоже нажрался бы, как скот и повел себя соответственно. Скотским образом.
Мясоедов хлопнул себя по лбу.
— Мужики, чуть не забыл! Я сюда шел — кого встретил-то… Сидит. На песочнице. На край присела и сидит. Ну, мужики!.. Во глазищи! Волосы — во. А я мимо иду, вам, гадам, опохмелку несу. И…
— Стоп! — Вова поднял палец. — Кто сидит-то?
— А я разве не сказал? Баба, баба сидит. Понимаешь?
— Нет, не понимаю.
— Ну, женщина, понимаешь? Вот, значит, иду я мимо…
— Стоп! — Вова поднялся с пола и пошел на кухню. Через минуту появился с новой порцией.
— Теперь излагай.
— В общем, иду и думаю — вот такую подцепить бы!
— Женщину? — уточнил Вова.
— Ну!
— Кому подцепить — тебе?..
— Тьфу! — Мясоедов обиделся.
— Да ладно тебе, — сказал Ковалев. — Чего она сказала-то?
— Ничего. Куда вам, скотам, оценить такое…
Мясоедов ушел на кухню.
— Ну, Шкаф, ты полегче, — сказал Ковалев Вове. И крикнул:
— Слышь, генерал! Ну, пошутил он — Шкафа не знаешь?
Мясоедов будто ждал — сейчас же появился снова.
— Я у нее спрашиваю: ждете кого? Она — ноль внимания. Я стою. Потом говорю: холодно же тут сидеть, елки-палки!
Вова хрюкнул и махнул рукой: ладно, мол, молчу, молчу.
— А она молчит. Только глазами меня окатила. Мне даже нехорошо стало. Я говорю — может, помочь чем? Она хмыкает и просит закурить. А мне неловко — у меня нету, как назло, с трамвая шел — последнюю выкурил. И пачку выбросил.
— Она бы твою «Приму» и не стала курить, — сказал Вова.
— Ну, ясное дело. Так хоть предложить. Ну, я и пошутил: курить, говорю, вредно. Минздрав, говорю, предупредил…
— Да, шутки у тебя. Прямо закатишься…
— А чего?
— Да ладно… Излагай дальше.
— А дальше все.
И замолчал.
Вова подумал, икнул:
— Нет, ты еще забыл рассказать, как она твоей шутке смеялась…
— Да не смеялась она! Слезы у нее на глазах были, слезы!
— От смеха? — уточнил Вова.
— Дурак ты, Шкаф! Ну, дурак!
Мясоедов хотел уйти, но Ковалев удержал его, сам пошел на кухню за новой порцией. Когда он вернулся, Вова говорил:
— А сознайся, что ты про эту бабу наврал!
— Да когда я врал? — кипятился Мясоедов. — Сам можешь поглядеть — она и сейчас в песочнице сидит.
— А ты откуда знаешь?
— А я только что глядел.
Вова раздвинул шторы и скосил глаза вниз.