х поездок для собирания материала сибирских народных говоров в 1919—21 гг. он приобрел несколько десятков рукописных памятников XIV—XIX веков (ныне — достояние Библиотеки Академии Наук России и Славянской библиотеки Праги), провел для академика А. А. Шахматова разведку по определению местонахождения древнерусских актов Архангельской губернии.
В его восприятии вся прошлая культура слагалась из взаимодополняющих, взаимоналагаемых и взаимопроникающих элементов, образовывавших целостность жизни, вечно уходящей, но вечно же продолжаемой эпохами новыми. Изучая ее в движении, он никогда не утрачивал представление о ней как о длящемся общем бытии. Поэтому для Григорьева переходы от одной изучаемой сферы культуры к другой были столь органичны, а его сегодняшняя приверженность той или иной филологической специализации не получала абсолютного и потому ограничительного смысла. Он был широк в своих интересах. Его переходы то в литературоведение (с непременным текстологическим вникновением в предмет), то в фольклористику, то в лингвистику одухотворялись пафосом воссоединения в научном представлении реальных связей явлений мира, ежечасно разрываемых и качкой походкой так называемого Прогресса, порождающего в человечестве враждования религий, национальностей, поколений, и неотвратимой работой Забвения на пажитях великой Жизни.
Мироощущение человека, служащего по ведомству Знания, борющегося с Незнанием и противостоящего самодовлеющей, всепожирающей силе Забвения, побуждало Александра Григорьева всякий раз в своих научных поисках идти достаточно далеко и выступать на разных поприщах филологии и ученым и организатором науки.
Главным его пристрастием была диалектология. Русский уроженец российско-польской земли, сызмала испивший из речевых родников двух славянских народов, получивший дар лингвистического слуха, отточенного на контрастах и созвучиях русского и польского слова, Григорьев отправлялся на Север за былинами с задачей синхронного собирания диалектологического материала, который в изобилии дает и который олицетворяет северный фольклор. Когда же работа была закончена, собиратель эпоса преображается в собственно-диалектолога и выступает осенью 1901 г. организатором «частного кружка для изучения истории и диалектологии русского языка» (так он сообщал академику А. А. Шахматову), предоставляя для заседаний собственную квартиру в Ново-Афанасьевском переулке московского Арбата. Стремясь придать кружку официальный статус диалектологического «Общества», Григорьев вырабатывает в апреле 1902 г. Проект Устава. В январе 1904 г. кружок молодых лингвистов-диалектологов получает искомое признание как «Московская Диалектологическая Комиссия», к руководству приглашается академик Ф. Е. Корш, посты товарища (т. е. заместителя) председателя и секретаря получают фактические инициаторы создания Комиссии Д. Н. Ушаков и А. Д. Григорьев, заседания идут в здании Исторического музея.
Григорьев-диалектолог — как бы постоянный сюжет биографической повести о нем, хотя прямые занятия лингвистической русистикой то и дело нарушаются: в 1905 г. только что обвенчавшийся ученый выезжает в двухгодичную командировку за границу, слушает лекционные курсы в университетах Австро-Венгрии, Германии, Франции, упорно изучает европейские новые и классические языки, в 1907—1912 гг., поглощенно работает над магистерской диссертацией, с осени 1912 г., будучи отцом растущего семейства, уезжает на родину, в Варшаву, на должность профессора Варшавского университета и Высших женских курсов. В 1913 г. печатает книгой в Москве и защищает в Харькове магистерскую диссертацию.
Не будучи вовлеченным в какие бы то ни было политические движения, партийные ристания, Григорьев тем не менее обладал и ярко выраженным национальным чувством и общественным темпераментом, которые позволили ему как объективному наблюдателю жизни чехов и словаков в Австрии, русского населения на западных окраинах Российской Империи вступиться в защиту интересов последнего от инонационального и инорелигиозного давления в специальной публицистической брошюре «Ближайшие культурные задачи русского населения Привислянского края» (вышла в 1906 г. за границей). Т. Г. Иванова в качестве биографа Григорьева констатирует: «он ратовал за усиление русского и православного влияния» там, где русичи исторически оказались «ополячены и окатоличены». Считая эту тему серьезной, ученый написал в 1913—1915 гг. три статьи по истории Яблочинского Свято-Онуфриевского монастыря Холмской губернии, являвшегося с XV века оплотом православия на левобережье Западного Буга, не принявшего Брестской унии (1596 г.) и устоявшего перед посягательствами Радзивиллов на монастырский территориальный иммунитет. Примечательно, что публицист Григорьев, опираясь на историко-культурные данные Григорьева как литературоведа-медиевиста, проводил дорогие ему национально-патриотические идеи и в лекционных курсах и на практических занятиях, которые шли уже в военные годы.
Грянула Первая мировая война. Одна за другой прогремят две революции. По России прокатится огненный вал войны гражданской. И вместе со всеми русскими Григорьев переживет свое хождение по мукам, а с конца 1922 г. и до финала дней своих будет эмигрантом из Советской России.
Пунктирная карта главных перемещений Григорьева с 1915 г. вычерчивается следующим образом.
Россия: Варшава — Москва (пребывание в Вязьме) — Ростов-на-Дону — Петербург (кратковременный выезд) — Томск — Николаевский уезд Самарской губернии (экспедиция) — Ростов-на-Дону (за семьей) — Томск.
Польша: Бела — Брест.
Чехословакия: Ужгород — Прешов — Прага.
Скитания профессора, обремененного семьей, где подрастало шестеро детей, начались тогда, когда летом 1915 г. возникла опасность оккупации Варшавы германской армией. Варшавский университет перебазировался в Москву, затем под титулом Донского прописался в Ростове-на-Дону. Григорьев же через два года двинулся дальше. В 1917 г. он был избран деканом новосозданного историко-филологического факультета старейшего в Сибири Томского университета, с блеском читал лекции, заведовал кафедрой русской словесности, с 1918 г. выдвинулся в проректоры университета, патронировал диалектологические экспедиции в районы старожильческих говоров Сибири.
Факультет историко-филологический, переименованный с установлением советской власти в общественный, в 1922 г. был вовсе закрыт, и ученый принимает трудное, но необратимое решение покинуть пределы России, формально обосновывая свое намерение тем, что «первые 20 лет своей жизни» он «провел на территории, вошедшей после войны в Польшу», и имеет «польское гражданство». Отъезд произошел в самом конце того же года.
В Польше профессору А. Д. Григорьеву не представилось никакой возможности работать в высшей школе, и с этого момента он преподает в гимназиях: недолго — в Бресте, затем — с переездом в Подкарпатскую Русь Чехословакии — в Ужгороде, дольше всего — в Прешове, откуда выходит в отставку, переселяется в Прагу.
Во всех вынужденных скитаниях Григорьев не забывает о своих «программных» научных жизненных целях, хотя житейская неустроенность и военные события наносят последовательной деятельности ученого тяжелый урон, обрекая его на мозаичную работу. Очевидна известная непоследовательность в его занятиях любимой наукой, хотя с редкостной тематической изобретательностью и стойкостью он осуществляет свою миссию диалектолога: фактографическими сведениями, добытыми летом 1918 г., поправляет карту поволжских говоров, выпущенную Московской Диалектологической Комиссией; в 1921 г. обнародует данные русских говоров Сибири для мотивированного решения крупных исторических вопросов об устройстве и заселении Московского тракта.
Между тем тягчайшее переживание принесло Григорьеву известие из Варшавы: «погибли подлинные <...> записи и чистовики напечатанных» в 1904—1910 годах первого и третьего томов «Архангельских былин и исторических песен», пропали все принадлежавшие ему, личные экземпляры изданных томов, а с ними «напевы старин на валиках фонографа», как и самый фонограф. К счастью, подлинники записей еще не вышедшего из печати второго тома и переписанный чистовик последнего кочевали вместе с собирателем, по его признанию, из Варшавы «в Вязьму, затем в Ростов-на-Дону, потом в Томск, откуда были вывезены в Польшу (в г. Белу), а оттуда в Чехословакию».
А осенью 1939 года произошло одно из самых радостных событий всей жизни Александра Дмитриевича Григорьева: циклопическое здание «Архангельских былин» было достроено. Это Чешская Академия наук и искусств выделила средства на доиздание громоздкого труда русского ученого-эмигранта, невзирая на непостижимую даль, которая отделяла Прагу от русской реки Кулой, несущей воды близ Северного Ледовитого океана. Исполинский труд выдающегося филолога был признан наукой братской славянской страны в его непреходящей историко-культурной ценности.
«Пойди туда — неведомо куда. Найди то — неведомо что...» Не эти ли слова сопровождают собирателей фольклора, отправляющихся в экспедиции?.. Всякое подобное путешествие в большой степени есть странствование-блуждание в неизвестном.
Разумеется, серьезные исследователи народной жизни тщательно готовятся к поездкам, и Григорьев 1899-го года был из их числа. Притом он имел хорошего советчика — А. В. Маркова, сезоном ранее побывавшего на Зимнем берегу Белого моря. Впрочем, то был иной район Беломорья, Григорьев направлялся в места, где до него этнографы, диалектологи не бывали Оттого в Западном Беломорье, а затем два лета на Пинеге, Кулое, Мезени пришлось действовать во многом по интуиции, в обстановке, складывавшейся нередко совершенно неожиданно.
Получив в Архангельске после аудиенции у губернатора «открытый лист для скорого проезда по прогонам» и «открытое предписание» сельским и полицейским властям оказывать ему содействие, Григорьев расценил последний документ как бумагу, которую лучше держать «в секрете»: «для успеха поездки» за народными песнями пристойнее и благоразумнее, по его мнению, было «иметь дело с народом, чем с властями».