Тут-то, в финале былины, наконец, слышится голос и трёх авторитетных богатырей киевского двора — старого казака Ильи Муромца, молодых Добрынюшки Никитича и Олёшеньки Поповича. Они заедино требовательно советуют Владимиру
«Отвести етого Вицю да во цисто полё,
Придать ему ноньце да скору смерть».
Круг замыкается. Счастливое разрешение драматичной коллизии — действие закона высшей Правды, на которую уповали слагатели былин.
Но двор князя Владимира предстал в сей былине и, как показывают многочисленные записи Григорьева, предстаёт вообще в нашем эпосе не только магнитом для защитников страны — богатырей, съезжающихся к нему со всей Руси в жажде патриотического подвига. Двор — не только хранитель государственного разума, ставящего перед богатырями трудные, но необходимые задания. Это и центр интриг, источник авантюр, кривосуда, обид. Киев государя Владимира, с его князьями-боярами и дружинниками-нахлебниками, встречает неверием рассказ Сухматия о ратной его победе. Правительственный Киев не верит Илье Муромцу, одолевшему Соловья-разбойника; отправляет того же Илью Муромца по лживому доносу в земляную тюрьму; готов войти в сговор с царем Баканишшем, осадившим стольный город, дать на расправу врагу защитника державы Василия-пьяницу; в лице сластолюбивой государыни-княгини Опраксеи обвиняет святого богатыря-паломника Михайлу Михайловича в воровстве...
Есть Киев верхов и есть Киев героев-богатырей. Благодаря народному потенциалу своего богатырства Русь копит мощь, способна к самозащите, к достижению целей, освященных идеалами православия. Она живет во Вселенной, в международных контактах, связях, противостояниях как крупная средневековая держава.
Материалы Собрания былин А. Д. Григорьева дают возможность бесконечного углубления в древнерусский героический мир, в идеалы, этику и эстетику отечественной народной культуры, погружают в роскошь сокровенного русского слова, который волшебно переливается на страницах «Архангельских былин и исторических песен».
В этой связи достоин быть упомянут забытый эпизод, связанный с «Махонькой» — наследницей скоморошьего искусства Марией Дмитриевной Кривополеновой, открытой Григорьевым. В 1915 году Кривополенова выступала в Политехническом музее перед московской интеллигенцией, среди которой был поэт Борис Пастернак. Впечатление от выступления осталось в памяти писателя неизгладимым. Спустя 14 лет, он с восхищением писал организатору давнего вечера — артистке и собирательнице северного фольклора О. Э. Озаровской, как в первый год мировой войны услышал «голос, помнящий Грозного», как пережил «чудесный случай» «столкновенья с искусством в его цельной неожиданности», называя вечер «одной из тех редких встреч», когда человека «волнует вся <...> неуловимая основа» властного над сердцем искусства, «вся ускользающая коренная его целостность, составляющая его секрет...»
Факт этот знаменателен, ибо в нем отразилось воздействие архаической народной словесности на современного интеллектуала, воспитавшегося в мире, далеком от северной песни. Но это были минуты высокого общения с высокой, единственной в своем существе культурой.
Былинные книги Григорьева, хранящие эту культуру, воистину заслуживают того, чтобы быть вечными спутниками нашей жизни.
Александр Горелов
ПРЕДИСЛОВИЕ
Понятие слово «старина» и объем его. — Различие посещенных мною местностей по силе былинной традиции, по разрядам и числу сюжетов и по деталям. — Скоморошьи старины и скоморохи. — Раскольничье влияние. — Причины сохранения старин. — Места, где можно еще записать старины. Способ записи. — Невыдержанность у певцов размера и языка старин, моя передача звуков и совершенствование ее; приготовление к печати текстов (расстановка знаков препинания и правописание некоторых форм и слов). — Выбор фонографа, изучение его, запись на нем напевов, перевод записанных на нем напевов на ноты. — Печатание текстов и напевов. Значение собранных текстов и напевов. — План издания. Карты и важнейшие книги по истории и этнографии Архангельской губернии. Заключение.
Издаваемые теперь былины и исторические песни я собрал во время своих трех поездок по Архангельской губернии летом 1899, 1900 и 1901 годов. Сведения о каждой поездке, о посещенных во время каждой поездки местностях и о былинной традиции в них читатели найдут в статьях, предшествующих материалу каждой такой поездки[1]. В этом же предисловии я думаю с одной стороны поделиться своими наблюдениями общего характера, сделанными мною при собирании былин и исторических песен, а с другой дать общие сведения о записывании и печатании собранных мною текстов и напевов.
В народе былины обыкновенно называются не былинами, а старина́ми или ста́ринами (последнее на р. Пинеге). Но понятие старина далеко не то, что понятие былина: оно гораздо шире. Именно, в понятие старина входят былины богатырского характера, былины-фабльо, былины-новеллы, некоторые близкие к былинам духовные стихи[2], а также большая часть древних исторических песен. Поэтому старинами называют песни о разных богатырях, о новгородских удальцах, о князьях Михайле и Дмитрии, об Иване Грозном и его сыне, о Кострюке, но так мне не называли песен о Стеньке Разине, Платове, Платове и Кутузове, о нашествии французов в 1812 году, о Петре I (напр.: «Петр I на молебне в Благовещенском соборе», «Жалоба солдат Петру I на князя Долгорукого»).
Посещенные мною 4 местности Архангельской губернии, по силе былинной традиции в них, можно разделить на два класса: 1) местности, где знание старин[3] падает, и 2) местности, где знание их еще процветает. К первым принадлежат Поморье и Пинежский край, ко вторым — Кулойский и Мезенский края. В Поморье и Пинежском крае настоящее народное название былин и т. п. старинами знают только лучшие певцы и певицы, обыкновенно же их женщины смешивают с духовными стихами, а мужчины с песнями; здесь старины отличаются своею краткостью: их размеры колеблются от нескольких десятков стихов до двухсот и очень редко достигают трехсот стихов; здесь они поются сравнительно немногими мотивами; отдельные певцы знают обыкновенно одну-две старины, знающие около десятка очень редки; число певиц здесь более числа певцов иногда раза в три, и певицы в общем знают по большему числу старин; здесь есть старины, поющиеся чуть ли не исключительно в среде женщин; — короче говоря, здесь старины кратки, их мало и плохо знают, и знание их является главным образом женским делом. В Кулойском и Мезенском краях настоящее народное название былин старинами знают почти все певцы и певицы; здесь старины отличаются своей длиной, так что заключают в себе обыкновенно 200, 300, даже 400 стихов и иногда имеют более 500 стихов; здесь старины отличаются сложностью сюжетов и исполняются многими эпическими и песенными напевами; здесь довольно часто встречаются певцы, знающие по десятку или по нескольку десятков старин; здесь хорошие певцы стараются расположить разные старины об одном и том же богатыре в порядке времени его подвигов (Садков и В. Буторин по р. Кулою и В. П. Аникиев по р. Мезени), иногда пропоют стихами старину, которую сами слышали рассказом (Анна Потрухова на р. Мезени), и готовы попробовать переложить в стихи и сказку (Анна Потрухова, Андрей Тяросов на р. Мезени[4]); знатоки старин здесь называются старыньшиками; число певцов здесь равняется числу певиц или даже превышает последнее; здесь нет специальных женских старин; здесь, наконец, обыкновенно по большему числу старин знают мужчины, т. е. здесь знание старин является главным образом мужским делом.
При рассмотрении репертуаров Поморья, Пинежского и Кулойско-Мезенского краев обнаруживается несколько явлений.
1) Эти три репертуара отличаются разрядами записанных и известных в них старин: в Кулойско-Мезенском крае преобладают старины о богатырях (старины воинского характера, затем старины-новеллы о богатырях), старины-фабльо здесь мало известны, а исторические песни почти неизвестны (из старин-фабльо здесь известны «Проделки Васьки Шишка», «Старина о льдине и бое женщин» и «Небылица», из исторических песен — не записанный мною «Кострюк» и «Осада Пскова королем»); в Поморье, кроме старин о богатырях, сильно представлены исторические песни и вообще старины-новеллы; в Пинежском крае, кроме старин о богатырях и многих старин-новелл и исторических песен, есть довольно много старин-фабльо, т. е. шутовых старин. Таким образом к основному во всех трех местностях разряду старин, богатырским старинам, присоединяются в Поморье и Пинежском крае — старины-новеллы и исторические песни, в Пинежском и менее в Кулойско-Мезенском краях — старины-фабльо. Присутствие в Пинежском крае и отчасти в Кулойско-Мезенском старин-фабльо указывает на влияние по р. Пинеге скоморохов, распространившееся также и на Кулойско-Мезенский край; а присутствие исторических песен, почти исключительно, в Пинежском крае и Поморье указывает на то, что исторические песни или попали в Архангельскую губернию позднее старин и поэтому проникли только в более близкие к внутренней России местности, но не успели распространиться в более отдаленных и глухих местностях, или же не находили себе в некоторых местностях (как Кулойско-Мезенский край) подходящей почвы.
2) Отдельные местности различаются количеством сюжетов, известных в них. Общих всем этим местностям сюжетов только 11 или 12[5]. В Поморье старин, присущих только ему одному, семь[6]; общих ему и только Пинежскому краю три-четыре[7]; общих ему и только Кулойско-Мезенскому краю — одна