Архангельские былины и исторические песни, собранные А. Д. Григорьевым. Том 3 — страница 1 из 18

Архангельские былины и исторические песни,собранные А. Д. Григорьевымв 1899—1901 гг.с напевами, записанными посредством фонографаТом IIIЧасть IV: МЕЗЕНЬ


ЧАСТЬ IVМЕЗЕНСКИЕ БЫЛИНЫ (СТАРИНЫ) И ИСТОРИЧЕСКИЕ ПЕСНИ

ОТ СОБИРАТЕЛЯ

В третий том «Архангельских былин и исторических песен» входят старины, записанные мною по реке Мезени в третью мою поездку (в 1901 году). Описание последней находится во втором томе, который содержит 92 старины, записанные мною в то же лето по реке Кулою. <...> В числе приложений к третьему тому находятся: 1) ноты записанных посредством фонографа напевов почти половины мезенских старин, 2) алфавитный список мезенских старин, 3) алфавитный список мезенских старин, записанных с напевами, и 4) обзор 109 вариантов мезенских старин. Кроме того, к этому тому приложена необходимая при исследовании редакций старин карта крайнего Севера Европейской России, составленная мною на основании сборников Киреевского, Рыбникова, Гильфердинга, Истомина, Тихонравова и Миллера, Маркова, Ончукова и моего. Ей предшествует алфавитный указатель упоминаемых в этих сборниках и отмеченных на карте географических названий. <О карте см. пояснение в I томе на Ред.>

Печатание третьего тома, начатое в 1904-м году, продолжалось целых шесть лет. Причина такой медленности лежит в условиях работы Академической типографии, но некоторая вина в промедлении падает и на меня, особенно ввиду моей двухлетней заграничной научной командировки.

Желая сделать собранные мною старины доступными для ученого исследования еще до выхода их в свет, я сообщал их тексты ученым, чем и объясняются ссылки последних в своих работах на номера неизданных еще тогда старин.

Второй том предполагалось печатать в другой типографии одновременно с третьим и закончить печатанием раньше третьего, но <...> третий том выходит ранее второго. Это заставило меня приложить готовую еще в 1904 году карту не ко второму, а к третьему тому. <...>

В заключение считаю своим непременным долгом выразить искреннюю признательность Отделению русского языка и словесности Императорской Академии Наук, принявшему издание моего сборника на свой счет, академику А. А. Шахматову, содействующему выходу этого издания, и академику Ф. Е. Коршу, принимавшему участие в проверке переложенных на ноты напевов и третьего тома. Я сердечно благодарен И. М. Тарабрину, помогавшему мне в просмотре второй корректуры, и моей жене, помогавшей мне в проверке первой корректуры, а также священнику села Оксина Печорского уезда Архангельской губ. о. Вас. Тюрнину, оказавшему мне содействие при составлении карты селений Печорского бассейна.

Александр Григорьев

Москва. Декабрь 1909 года.

Лампожня

Ла́мпожня — большая деревня Дорогорской волости, лежит на большом низменном острове р. Мезе́ни, в 18 ½ верстах выше г. Мезени, в 4 верстах от деревни Николо-Закурской, стоящей при летнем тракте. Через Ла́мпожню проходит зимний тракт из г. Мезе́ни в г. Пи́негу; в ней есть училище министерства народного просвещения и церковь.

Табуев Егор Семенович

Егор Семенович Табу́ев — крестьянин дер. Лампожни, 75 лет, по ремеслу швец, любит выпить. Он женат и имеет взрослого сына. Раньше он ходил на Кеды и другие промыслы. Когда я был у него, он был болен <...> и поэтому не выходил из дому и пел мне с большим трудом, хотя и желал петь. Он пропел мне старину «Отъезд Добрыни и неудавшаяся женитьба Алеши Поповича». Так как он позабыл старину, то стал петь ее, как следует, не сразу: сначала он мне пропел было конец старины, начиная с прихода калики к матери Добрыни, но потом, после того, как я указал на ненормальность этого, он стал мне петь с начала. Кроме того, он умеет рассказывать про Ставра Годиновича, Франца Левициана и о том, как отвозили дани Батею Батеевичу, о чем слыхал у Прони (Прокопия Шуваева из дер. Нижи). Однажды, по его словам, на Кедах, когда делать было нечего, в одной избушке пристали к Проне, чтобы он спел какую-нибудь старину, но он обещал пропеть ее только в том случае, если Егор Табуев расскажет ему про Франца Левициана. Егор Табуев жил в другой избушке. Пошли за ним и позвали его в свою избу, ничего не говоря о цели зова. Когда он вошел в избу, с него сняли сапоги и заставили рассказывать про Франца Левициана. Делать было нечего. Он рассказал. Тогда Проня пропел про Батея Батеевича.

305. Отъезд Добрыни и неудавшаяся женитьба Алеши Поповича

Добрынюшка да он Микитиць млад

А пришол-де Добрынюшка к своей матушки:

«Ах, ты матушка моя Офимья Олександровна!

А нащо миня, матушка, ты спородила?

5. Спородила бы меня, матушка, дак серым камешком,

Отнёсла бы меня да во синё море, —

Я лёжал бы там веки да все превечныя».

А и стал прощшацьсе с молодой женой:

«Да прости-тко ты меня, Настасья Викулисьня!

10. А дожыдай-ко меня церес двенаццэть лет,

А подожди ишше лето да ты трынадцыто, —

Хош замуш тогда поди да хоть вдовой сиди.

Не ходи только за Олёшу да за Поповиця,

За просмешника не ходи да ёго бабьёго!»

15. Но прошло-де веть времечько двенаццэть лет,

Да тринаццатой год да он прошол веть тут.

(А Добрынюшка Микитиць млад

Да не видели, как стремена ступил.

Уехал Добрыня во чисто полё!..)

20. А-й ездил во чисто(м) поли Олёшенька Поповиць млад,

А пропустил таку славушку нехорошую,

Що Добрыню видел: под кустиком убит лёжыт.

И прышла ета вестоцъка нерадосьня,

И прышла она к Офимьи да Олёксандровны,

25. К Добрыниной да родной матушки.

А ис Киева женихи да вот приехали,

А Владимер стольнекиефский он веть сватовщиком.

Розговарили Офимью да Олександровну:

«А тепере Добрыни вот жывого нет, —

30. А спусти-ко Настасьюшку: взамуш пойдет

За того же за Олёшу за Поповиця!»

Она здумала Настасьюшка Викулисьня:

«Просидела я типеря да вот тринаццать лет, —

А тяжоло мне коротать будёт веки долгия».

35. И приехала калика перехожая,

А к Добрыниной приехала родной матушки:

«Я веть видел, Добрынина родна матушка,

Я стоял долго с Добрынюшкой Микитицём:

Он жывой веть — да он жывёхонёк!»

40. А говорыт тут Добрынина родная матушка:

«А не ври-тко ты, калика перехожая!

А тепере веть Добрынюжка уже жывого нет!»

Говорыт ей калика перехожая:

«Уш ты дай-ко, Добрынина родная матушка,

45. Уш ты дай мне-ка да-й звоньцяты гусли, —

Я пойду же к Олёшеньки на свадёпку,

Посмотрю у Олёшеньки дак молоду жену.

Если весела сидит, запечалю ей;

А печальняя сидит, я розве́селю!»

50. А Добрынина веть матушка не отказывала,

А дала тут калики да звоньцяты гусли.

Говорыт ишше калика да перехожая:

«Уш ты ой еси, Добрынина родная матушка!

Ишше дай ты мне-ка платья цветного, —

55. А не слишком хорошого, а по средьнему».

Добрынина тут матушка не отказывала,

Говорыла калики только таково слово:

«Не попасть тибе, калика, тебе на свадёпку,

Не видать у Олёши дак молоду жену:

60. У ворот ёво стоит да дваццэть сторожов —

Не пропустят тибя калику да перехожую;

А у дверей его стоит десеть прьщверьников —

Не попасть тебе, калика, к ему на свадепку!»

А взяла-де калика да скрипку пот полу

65. Да ф правое взяла ее пот пазуху.

Ну прыходит калика да перехожая,

Где стояло у ворот дак дваццать сторожов,

Говорыла калика таково слово:

«Уш вы здрастуйте, молоццы да добры молоццы!

70. Я принёс вам тепере золотых я вам

А на винную, на винную на цяроц(ь)ку, —

Пропустите меня на свадёпку!»

Да прыходит калика где ко дверецькам,

Где стояло у дверей да десеть сторожов,

75. Говорыт-де калика перехожая:

«Уш вы здрастуйте, молоццы да добры молоццы!

Пропустите меня, скомороха, на свадёпку, —

Вам досталась да золотая вам

Да на винную вам да всё на цяроцьку!»

80. А заходит калика да во светлу грыню,

Она крест-от[1] кладёт да по-писаному,

Да молицце калика да по-учоному,

А Владимеру князю он поклоняиццэ:

«Уш ты батюшко Владимер стольнекиефской!

85. А позволь мне скомороху поиграть на скрыпоцьку

И розве́селить у вас пир бы навесели!»

Говорыт-де Владимер стольнекиефськой:

«А-й зайграй-ко, с(ко)морох да утешливой,

Зайграй-ко, скоморох, ты во скрыпоцьку, —

90. Ты утешь-ко нас тепере на пиру же всех!»

А стал скоро-ли дак розбиратисе:

А натегает веть он струноцьку от Киева,

А от Киева он натягает да до Цернигова;

А другую натягает ету струночьку,

95. Да другую послал как в Ерусалим-град.

Зацял-де играть да он на скрыпоцьку

Да стал-де по струноцькам похажывать.

А говорыт только Праксия-королевисьня:

«Ах батюшко Владимер стольнекиефской!

100. А не видали вы игры такой тринаццать лет;

Когда был у нас Добрынюшка Микитиць млад,

От та же была игра на звоньцятых играх[2]

А игру он сыграл да переставатъ-де стал;

А тепере веть Добрынюшка, — играл как он, —

105. На остадоцьках калика да выговариват:

«Ты женилса здорово, да тебе не с кем спать!»

Догадался стар казак Илья Муромец,

Ишше што ета скрыпоцька выговар(ив)ат:

«А женилса здорово, да тебе не с кем спать!»

110. Видно сам тут Добрынюшка Микитиц млад!

Говорыл тут Владимер стольнекиефской,

Говорыл-де Владимер таково слово:

«Молодая ты Настасьюшка Викулисьня!

Ты налей-ко ты цяру зелена вина,

115. И не малу, не велику — да полтора ведра,

Да подай-ко калики да перехожое:

А далеко калика да переход дёржыт[3]».

А принимает калика цяру единой рукой,

Выпивает веть он цяру да к едину духу;

120. Да в эту во цяроцьку серебрену

А кладёт-де калика свой злачон перстень:

«Не узнала ты, Настасьюшка Векулисьня,

А пошла ты, Настасьюшка, за другого взамуш!

Я живёхонёк — да приехал я!»

125. А тут выскоцил Олёша из застолья вон

Да хотел бы над каликой да росходитисе.

Как Добрынюшка схватил его за русы кудри,

А стал его по грынёнки поважывать.

А говорыт тут калика да перехожая:

130. «Я за ето тебя да я тебя прошшу,

Што ты взял мою да молоду жену;

А за другое дело да тибя нельзя проститъ:

Уш ты ездил, Олёша, во чистом поли,

А увидел меня “видно да видно” мёртвого,

135. А привёс ты славушку вот нехорошую

Ко моей ты родимой да родной матушки —

Оскорбил* ты матушку мою несчасную!»

А скоцил тут стар казак да Илья Муромец:

«А остафьте вы Олёшеньку Поповиця!»

140. Да повёл-де из грыдьни да княженецкое

Да привёл-де Добрынюшка молоду жену

А ко т(ой) привёл де он к матушки родимое:

«Ах ты матушка моя да ты родимая!

144. А-й я сходил теперь — нашол свою молод(у) жену!»

Дорогая Гора