Святослав недоуменно вскинул брови — уж кого-кого, а ромейских вояк, самых разных он навидался достаточно, — однако император уже дал знак и тут же оглушительно взревели трубы, загудели рожки, ударили барабаны и ворота, из которых на ипподром выносились кони, вновь приоткрылись. На сей раз появились уже не колесницы: лязгая железом и оглашая воздух воинственными кличами, на поле ипподрома выезжали закованные в сталь всадники — непобедимые императорские катафракты. Следом за ними шли легковооруженные всадники — трапезиты, потрясавшие копьями, а потом, мерно чеканя шаг, шла пехота: сначала скутаты, вооруженные до зубов, закованные в сталь воины, а за ними шли легковооруженные псилы и токсоты — лучники и пращники. Затем, — и тут уже Святослав недоуменно обернулся на Цимисхия, — вновь пошли катафракты.
— От каждой тагмы и от каждой фемы мы выставляем отдельную армию, — перекрывая вой труб, крикнул в ухо Святославу Цимисхий, — и каждый стратиг хочет показать, что у него есть все рода войск. Это нам тоже пригодится, когда мы пойдем на юг!
Святослав кивнул, удовлетворенный ответом и вновь перевел взгляд на ипподром на котором появлялись все новые и новые полки: конные и пешие, осененные знаменами с ликами Христа и святых, — могучая, неудержимая, грозная сила. Даже крикливые болельщики ипподрома, невольно притихли, только сейчас в полной мере проникнувшись осознанием всей мощи имперской армии. Впечатлялся и Святослав, — ровно до тех пор как прозорливый взгляд воина не отметил повторяющиеся лица, мелькавшие то средь лучников-токсотов, то среди чеканящих шаг скутатов. Подмечал он повторяющиеся черты и средь закованных в сталь катафрактов и даже средь их коней — долгое общение с кочевниками уграми и печенегами приучило и самого князя неплохо разбираться в лошадях.
Пренебрежительная усмешка искривила губы Святослава, когда он понял, что перед ними прогоняются одни и те же части, только что меняющие оружие и доспехи. Греки, пусть даже и союзники, остаются греками и невероятная мощь, сплошным потоком текшая по ипподрому, была, конечно, грозной, но уж точно не неодолимой силой. Святослав покосился на Цимисхия, — дурачили ли самого императора или же он сам разыграл этот спектакль, рассчитанный на недалекую чернь и «простодушных» варваров? Скорей всего, второе — кем-кем, а легковерным простаком Цимисхий уж точно не выглядел. Да и на лицах ромейских полководцев, сидевших в императорской ложе, тоже читалось скучающая усмешка — они тоже все понимали. Что же, князь не собирался никого разубеждать — оно, и к лучшему, если ромеи будут считать его простачком, «лесным медведем», неспособным раскусить столь незамысловатый обман.
Святослав посмотрел на Цимисхия и тот, перехватив взгляд князя, блеснул белыми зубами, широким жестом обводя идущее по кругу войско.
— Что скажешь, катархонт?! — сказал он, — со всеми ними — дойдем до Иерусалима?!
— Да хоть и до земли Индейской, — усмехнулся Святослав в густые усы, хоть и очень смутно представлял себе, где находится это самое «Индейское царство». Он вновь перевел взгляд на ромейских воинов и внезапно задержался взглядом на командире очередной банды* трапезитов, что как раз приближалась к ложе. Саму банду Святоослав видел уже в третий раз, но вот командир, как ему показалось, был другим — или просто раньше ему не бросался в глаза их предводитель? Сейчас в его лице читалось нечто надрывное, чуть ли не безумное, мелькавшее в лихорадочно поблескивающих глазах. Святослава же этот комит вовсе не замечал — его горящий ненавистью взгляд был прикован к снисходительно усмехающемуся Цимисхию. Тот же, купаясь в лучах собственной славы, вскинул руку, небрежно помахав своим воинам.
— Хайре Басилевс!!! — послышался в ответ многоголосый рев, когда все воины, — конные и пешие, — в едином порыве вскинули вверх копья и мечи, приветствуя своего императора. Также поступил и командир банды трапезитов — и в руке его блеснул на солнце наконечник дротика.
— Умри, предатель!!! — заорал он, что есть силы метнув дротик в императора. Все произошло так быстро, что никто не успел бы отреагировать — никто, кроме Святослава, не сводившего глаз с подозрительного комита. Сорвав с пояса меч, — вопреки всем ромейским законам, русский князь настоял на то, чтобы пройти в Город с оружием, — Святослав метнулся вперед, отбивая смертоносный снаряд перед самым носом ошарашенного Цимисхия. Бросил взгляд на ипподром — неудачливого убийцу уже буквально рубили на куски собственные подчиненные. Князь досадливо поморщился — теперь уже его ни о чем не спросишь, а следовало бы.
— Кажется, ты спас мне жизнь, росс, — Иоанн повернул к Святославу побледневшее лицо.
— Кажется, твои враги куда ближе, чем ты думаешь, грек, — отрезал Святослав отворачиваясь от заходящихся криком трибун. Что тут скажешь — греки есть греки.
* Одна из военных, а также административно-территориальных единиц в Византийской империи.
Узел затягивается
Душераздирающий крик ударил в уши с такой силой, что даже император, навидавшийся всякого на поле боя , брезгливо отодвинулся. Раскаленное железо с шипением погрузилось в человеческую плоть, омерзительно запахло горелым мясом, когда растянутое на дыбе изуродованное, окровавленное тело, с вывернутыми суставами, порванной кожей и отрезанными гениталиями, наконец, забилось в предсмертной агонии. Что-то с хрустом порвалось внутри истязаемого и поток крови хлынул из распахнутого рта, чуть не залив отскочившего в сторону одетого в кожаный передник коренастого мужика с рябой рожей и бритым наголо шишковатым черепом.
— Этот тоже готов, ваше Величество, — палач повернулся к басилевсу.
— И тоже ничего не знает, — брезгливо поморщился Цимисхий, — может, тот комит и вправду действовал в одиночку?
Паракимомен Василий Лакапин, стоявший рядом сокрушенно развел руками.
— Хотелось бы верить в это, — елейным голосом сказал он, — всем было бы куда спокойнее, если бы это был всего лишь отщепенец, безумец, поднявший руку на богоизбранного басилевса. Сердцем я хотел бы верить в это, но умом...
— Умом и я все понимаю, — скривился Цимисхий, — ты уже говорил с турмархом, что заменил комита на третьем круге?
— Он мертв, император, — качнул головой евнух, — сразу после парада он почувствовал себя плохо и скоро скончался. Лекари говорят, сердце. Вроде как он расчувствовался от того, что из-за его решения подверглась опасности твоя жизнь, басилевс.
— Какая потрясающая верноподданность, — криво усмехнулся император, — и как не вовремя. Комит, которого заменили этим убийцей, как я слышал, тоже мертв?
— Да, — скорбно кивнул Василий Лакапин, — он тоже почувствовал себя плохо, из-за чего его и заменили на того негодяя. Комит умер как раз во время покушения.
— Мор, значит, какой-то напал на наших солдат, — зло ответил Цимисхий, — и именно на тех, кто замешан в этом всем. Ну, а ты, что ты думаешь об этом деле? Тот комит кричал «Предатель» — значит он из тех, кому не нравится, что мы нынче в союзе с россами? Таких, правда, сейчас стало слишком много.
— Самое очевидное объяснение не значит правильное, — заметил евнух, — я бы поискал врагов подальше. Тот турмарх, что заменил комитов — он родом с Крита, из тех агарян, что крестились и перешли на нашу сторону, когда Никифор освободил остров. Возможно, его крещение было... не вполне искренним.
— Думаешь, за этим стоят Фатимиды? — Цимисхий задумался.
— Скорее Хамданиды, — пожал плечами евнух, — они все еще не могут смириться с потерей Киликии. А может и Буиды.
— Хм, все может быть, — с сомнением протянул император, — что же, еще один повод раздавить это гадючье гнездо раз и навсегда. Ладно, продолжай работу — и я надеюсь, что ты разберешься с этим делом еще до того, как мы отправимся в поход.
— Все, что скажет мой император, — евнух согнулся в низком поклоне, пряча злобную ухмылку, но Иоанн уже развернулся, выходя из подземелья. За его спиной меж тем вновь слышались вопли нового несчастного узника, которого византийские палачи деловито вздергивали на очередное жуткое орудие пытки.
— Думаешь, он поверил? — уже позже спрашивал Варда Склир. Евнух пожал плечами.
— У басилевса много недостатков, — сказал он, — но излишняя доверчивость в их число точно не входит. Но, как мне кажется, я был весьма убедителен — возможно, потому, что я и в самом деле непричастен к этому заговору.
— Да и я тоже, — сказал Варда Склир, — кто-то, оказывается, и помимо меня имеет своих людей в армии. Кто-то кто пытается за нас сделать нашу работу?
— Сомневаюсь, что это покушение делалось из расположения к нам, — покачал головой Василий, — и сказать по правде, покушение весьма неумелое — я бы действовал гораздо тоньше. Всю эту кутерьму с подменой комитов можно было раскрыть в любой миг. Да и следы заметались уж слишком торопливо, кто-то опередил меня буквально на шаг. Впрочем, так порой и добиваются успеха иные новички — если бы не проклятый росс, Цимисхий был бы уже мертв.
— Как бы то ни было, теперь Иоанн уж точно не подпустит к себе убийц, — с сожалением произнес Склир, — он и раньше был осторожен, а теперь так удвоит бдительность. Ему ли не помнить, как погиб Фока.
— Не стоит падать духом, почтенный, — сказал Василий, — главное, что мы остались вне подозрений...во всяком случае пока. А впереди у нас война, на которую Цимисхий наверняка возьмет лучшего из своих полководцев. А на войне, как известно, может случиться всякое...и с самим императором и с катархонтом россов. Главное — не упустить подходящего момента.
— И раскрыть того, кто устроил это дурацкое покушение, — буркнул Варда Склир, — не нравится мне оно. Когда два охотника идут за одним зверем, не зная друг о друге, случайное копье или стрела может достаться не зверю, а одному из охотников.
— Само собой, почтенный, — заверил его евнух, — вот прямо сейчас и займусь.
Тонкий серп молодого месяца посеребрил морскую гладь, но бледный свет ночного светила не мог застить багряные отблески костров, что полыхали на берегу Мраморного моря. Целые свиные и бычьи туши вращались над огнем, капая расплавленным салом на раскаленные угли, рекой лилось белое и красное вино, что неутомимо поглощали варварские глотки. Смех, ругань, пьяные гимны кровожадным богам разносились над водой, заставляя испуганно креститься и закрывать ставни тех немногочисленных обитателей островов, что из-за игры слов и дрянного перевода, с легкой руки разных книжников получили наименование Демонских. Сейчас же они как никогда заслуживали своего названия — и испуганные монахи островных монастырей читали молитвы об избавлении от Дьявола всякий раз, когда до них доносились жалобное ржание, визг, мычание приносимой в жертву скотины, — хорошо еще, что всего лишь скотины, — и языческие песнопения, сопровождающие все эти кровавые обряды.