Но не все насельники монастырей смотрели на диких россов с суеверным страхом, про себя поминая дурным словом призвавшего варваров императора. Были и иные глаза, — темные, томные, влажные, — что из монастырской кельи с надеждой всматривались в проходившие мимо острова лодьи, пытаясь найти знакомое лицо и разом пересохшие губы чуть слышно шептали так и не забытое за шестнадцать лет имя.
Войско россов, не задержалось возле Царьграда — пройдя через Босфор, языческие лодьи бросили якорь у островов к юго-востоку от ромейской столицы. Цимисхий позаботился о том, чтобы его гости ни в чем не нуждались и вот уже несколько дней, как союзное войско отдыхало и набиралось сил, в ожидании, когда подойдут конные орды угров и печенегов. Святослава этой ночью не было со своими людьми — в честь своего спасителя император устроил великий пир во дворце, — однако князь настоял, чтобы и его люди могли достойно отпраздновать триумф своего предводителя. За старшего с ними остался воевода Свенельд. Сейчас великан-свей сидел возле костров, рядом со своими соплеменниками, варягами-верингами — именно по ним, составившим лучшую часть росской армии, греки и прозвали союзное войско «варангой». Больше всего в ней было, конечно, соплеменников Свенельда, — белокурых, голубоглазых свеев, а также схожих с ними обликом и облачением северных собратьев, также подавшихся из родных краев за сарочинской добычей — урмане, гауты, даны, даже фризы, англы и саксы, невесть как занесенные на берега Варяжского моря. Померанские венды, обычно грабившие чужие берега в хирдах викингов, на этот раз предпочитали держаться рядом со своими родичами-ляхами, что ушли из родных земель, не пожелав принять новую веру, навязанную польским князем Мешко. Свои костры горели и у древлян и у вятичей с кривичами и у словен, пруссов, эстов, веси и мери — множество народов собралось по зову Киевского князя на Островах Демонов, веселясь, пьянствуя и тиская визжащих испуганных рабынь — еще одной щедрости басилевса для союзников.
Сам Свенельлд сидел перед костром возле своего шатра, сдирая крепкими зубами куски баранины со стального вертела. В руках он держал большой кувшин с вином, но выпил свей мало — от силы пару скупых глотков. У ног его, вздрагивая от страха и ночного холода, сидела рабыня из Лаконии, красивая стройная девушка, с золотисто-каштановыми волосами и зелеными глазами. Киевский воевода почти не смотрел на нее: его серые глаза внимательно наблюдали за собственным воинством, что продолжало пировать и веселиться. Когда Свенельд решил, что варанга уже достаточно перепилась, чтобы не заметить его отсутствия, он наклонился к гречанке и коротко бросил.
— Веди к своей госпоже!
Незаметно покинув лагерь, Свенельд и его спутница, пробравшись сквозь густой кустарник, оказались на другой стороне острова. Здесь к берегу уже причаливала небольшая лодка, которую вел угрюмый лодочник в одеянии простолюдина. На корме же сидел некто замотанный в черное монашеское одеяние, так что на виду оставались лишь темные глаза, радостно блеснувшие при виде сурового великана-свея.
— Ты пришел!!!
Монашеский капюшон разом слетел, обнажая роскошную гриву каштановых волос, рассыпавшихся по стройным плечам. Открылось и лицо, принадлежавшее зрелой, на редкость красивой женщине с темно-синими, как морская гладь, глазами, аккуратным носом с горбинкой и чувственными алыми губами. Под стать лицу было и тело, чьи пышные формы не могло скрыть даже бесформенное монашеское одеяние.
— Конечно пришел, — проворчал Свенельд, подходя ближе и усаживаясь на песок, — с чего бы, по твоему, я не отправился на прием к императору?
— Потому что ты ждал встречи с императрицей, — рассмеялась женщина, гибко усаживаясь рядом с варягом. Тонкие руки оплели его шею и сочные губы встретились с губами свея, пока его руки грубо задирали монашеское одеяние, жадно ощупывая соблазнительное женское тело. Вот мужские пальцы проникли в истекавшую влагой плоть и женщина, уже не сдерживая себя, громко простонала, выгибаясь дугой и раздвигая ноги, впуская мужчину в себя. Служанка и лодочник старательно притворялись, что их нет рядом, но на них никто и не обращал внимания: кто вспоминает о рабах, когда речь идет о старой любви? Как будто и не было этих шестнадцати лет, что минули с тех пор, когда русский дружинник, боярин из ближайшего круга княгини Ольги, во время ее визита в Царьград не смог устоять перед женскими чарами молодой, но уже весьма опытной Феофано, жены наследника престола, будущего императора Романа. Они провели вместе лишь несколько бурных ночей, скрываясь от нескромных глаз во многочисленных помещениях дворца, но память о тех ночах пронеслась сквозь годы — и сейчас Свенельд, разом скинув с плеч, не меньше двадцати лет, с молодым пылом терзал податливое лоно извивавшейся под ним женщины. Много их было у киевского воеводы, но такую, одновременно нежную и напористую, ведающую множество уловок, о которых знать не знали старательные, но скучные жены Свенельда, киевский воевода помнил лишь одну. Также как и Феофано, жена двух императоров и любовница третьего, в свое время безошибочным женским чутьем выделила самого достойного из мужей росов, приложив все силы, чтобы заполучить Свенельда в свою постель.
Уже позже, когда все закончилось, любовники расслабленные, лежали на песке, молча смотря в усыпанное звездами небо.
— Мне нельзя тут долго оставаться, — сказал Свенельд, — рано или поздно меня хватятся мои люди. Также как и тебя — а как ты вообще смогла сбежать из монастыря?
— О моих стражах позаботился Теодос, — Феофано кивнула в сторону лодочника, — я его знаю давно, еще с тех пор когда он работал вышибалой в кабаке у моего отца. Вот и пригодились знакомства юности, когда все дворцовые связи оказались пшиком.
— Таким ли уж пшиком? — усмехнулся в густые усы Свенельд, — думаешь, я поверю, что ты не имеешь отношения к тому безумцу, что бросил копье в вашего царя?
— Может и имею, а может и нет, — загадочно усмехнулась женщина, — с тех пор как Иоанн замирился со Святославом, у него появилось много новых недругов в армии и найти недовольных среди военных стало намного проще. Если бы еще твой князь не лез куда его не просят, со своим мечом.
— Разве он мог поступить иначе, — пожал плечами Свенельд, — что бы было со всеми нами, если бы умер император, пригласивший нас в Царьград?
— С тобой бы точно ничего, — прищурилась Феофано, — ты же оставался за городом, со всем войском россов. А даже если бы вашего князя растерзали мятежники прямо в Городе — ну так и что с того? Ты бы ушел, получив большой выкуп, никто бы не стал чинить вам преград. И кто бы стал главным на Руси, по твоему возвращению?
— Все еще считаешь себя умнее других, — покачал головой Свенельд, — я слышал, как ты обожглась с Цимисхием. Ты помогла ему свергнуть Фоку, а он загнал тебя в монастырь.
— И я с ним за это еще посчитаюсь, — ощетинилась Феофано, — не удалось в этот раз, так получится в следующий. клянусь спартанской кровью в моих жилах! В этот монастырь я не вернусь — я скроюсь за стенами Святой Софии и призову народ к восстанию против узурпатора. Я все еще регент и мой сын...наш с тобой сын, Свенельд, — законный император ромеев.
Свей потянулся, собирая разбросанные по берегу одежду.
— Я никогда не видел его, — сказал он, — откуда мне знать, что ты говоришь правду?
— Если бы ты увидел его, то понял сразу, — пылко выпалила Феофано, — у него твои глаза— и твой нрав, пусть он еще не проявился в полную силу. Но когда Василий взойдет на трон, это почувствуют все...
— Удачи ему, — равнодушно произнес Свенельд, — жаль, что я никак не смогу помочь.
— Я просто хочу, чтобы ты знал, — сказала Феофано, вставая и вновь закутываясь в свое одеяние, — просто, чтобы помнил, что пока жив Цимисхий наш сын остается в опасности. Что тебе делать с этим знанием — решай сам.
Нарочито покачивая бедрами, уже совсем не с императорским достоинством она прошла в лодку, где уже сидела ее служанка. Молчаливый Теодос налег на весло и лодка отвалила от берега. Свенельд провожал взглядом утлое суденышко, пока оно не развернулось в ночном мраке, после чего развернулся и зашагал вверх по склону холма.
— Чтобы черти в аду вырвали тебе ядра и запихали в твою глотку, ты гнойный прыщ на теле империи, низкорослый выродок, ублюдок свиньи и армянского шакала! Пусть Харос вырвет тебе глаза, пусть Гелло выпьет жизни всех твоих детей, пусть...
Грязная брань разносилась по площади перед Святой Софией, пока «бессмертные» Цимисхия, наплевав на все традиции, вытаскивали из храма ругающуюся и упирающуюся Феофано, запихивая ее в стоявший рядом с храмом паланкин, на потеху собравшимся вокруг зевакам, со смехом подбадривавшими разъяренную императрицу.
— Поистине неодолимы бесы похоти и злобы, что владеют этой женщиной, — сокрушенно покачал головой Цимисхий, обращаясь к стоявшему рядом с ним патриарху Антонию Студиту, — в силах ли человеческих обуздать их?
— Не человеческим, но только божеским промыслом смиряются непримиримые сердца, — сказал патриарх, — в сердце Феофано, видать, оставалось слишком много гордыни, что не смирялась, пока она видела свой дворец из монастырской кельи. Подлинному смирению можно научиться лишь вдалеке от соблазнов земной жизни.
— Так и будет, отче, — кивнул Цимисхий, — я отправлю ее в отдаленный монастырь в Армении. Что же до ее сына — если норовом он пошел в мать, то его тоже будет опасно оставлять в столице после этого покушения. Поэтому я, пожалуй, возьму его в поход на сарацин и да поможет мне Бог наставить мальчишку на путь истины.
— Брань земная, но против врагов веры подобна брани небесной, — кивнул патриарх, — пусть созерцание гроба и священного града Господнего усмирит в цесаревиче кровь буйных лакедемонян и научит его подлинно христианскому благочестию.
Мать городов русских
С самого утра киевский Подол гудел как рассерженный улей. Огромная толпа: не только ремесленники, торговцы и прочие посадские люди, что каждый день собирались здесь на свои обычные занятия, но и иные из высокородных бояр, что обычно сторонились простолюдинов, также явились сегодня. Сейчас, невзирая на всю разницу между собравшимися, общий настрой их выглядел единым: отовсюду слышались божба, возмущенные крики, ругань и оскорбления. Весь этот народный гнев был направлен на притулившуюся меж торговых рядов и ремесленных мастерских небольшую церквушку. Возле нее тоже сгрудилась толпа, — куда меньше первой, — также из людей разного занятия и достатка, держащих в рука