Донателла ди ПьетрантониоАрминута
Перевод: Андрей Манухин
Фото на обложке: © Anka Zhuravleva.
Пьерджорджо, который был еще слишком мал
В каком-то смысле я и по сей день там, в своем последнем девчоночьем лете: моя душа беспрестанно кружит возле него и бьется, как мотылек о зажженную лампу.
Эльза Моранте, «Ложь и ворожба»
1
До моих тринадцати лет мы с другой моей матерью не встречались.
Я с трудом взобралась по лестнице, ведущей к ее квартире, волоча громоздкий чемодан и мешок, до отказа забитый напиханными как попало туфель. На площадке меня обдало запахом подгоревшего масла, пришлось задержать дыхание. Дверь никак не хотела поддаваться; кто-то сперва молча дернул ее изнутри, потом завозился с замком. Я же тем временем разглядывала паука, мерно покачивавшегося над пустотой лестничного пролета.
Замок лязгнул металлом, и из-за двери возникла девочка с косичками, заплетенными минимум пару дней назад. Это была моя сестра, которую я прежде никогда не видела. Не сводя с меня колючего взгляда, она распахнула дверь, давая мне пройти. Мы выглядели в тот момент куда более похожими, чем позже, повзрослев.
2
Женщина, которая меня родила, даже не поднялась со стула. Младенец у нее на руках, негромко подвывая, грыз собственный большой палец, засунув его в рот сбоку – похоже, у него резался зуб. Оба синхронно вскинули головы, ребенок прервал свой монотонный вой. Я и не думала, что брат такой кроха.
– Пришла, значит, – сказала она. – Вещи? Там поставь.
Я потупилась: мешок с туфлями, стоило только его тронуть, распространял вокруг себя вполне отчетливый запах. Из-за закрытой двери второй комнаты раздавался громкий надрывный храп. Младенец снова захныкал и повернулся к груди, капая слюной на мокрые от пота пионы выцветшей хлопковой блузки.
– Ты дверь закрыла? – сухо поинтересовалась мать у застывшей в дверях девчонки.
– А что, разве те, кто ее привез, не поднимутся? – огрызнулась та, мотнув в мою сторону острым подбородком.
В этот момент, словно услышав ее слова, вошел запыхавшийся после долгого подъема дядя (как я отныне должна была научиться его называть). Несмотря на полуденную летнюю жару, он двумя пальцами, словно боясь запачкаться, держал вешалку с новым пальто моего размера.
– Жена решила не ходить? – выкрикнула моя первая мать, пытаясь перекрыть усилившиеся вопли.
– Она теперь даже с постели не встает. Пришлось самому вчера выйти, прикупить кое-что, в том числе на зиму, – ответил он, покачав головой, и гордо продемонстрировал марку на подкладке.
Я отошла к открытому окну и опустила свою ношу на пол. Издалека донесся грохот, словно там выгрузили разом целый самосвал гравия.
Хозяйка дома решила предложить гостю кофе: может, хоть этот запах поднимет мужа, сказала она и вышла из ободранной гостиной в кухню, оставив рыдающего младенца в манеже. Тот попытался подняться, цепляясь за дырявую сетку, грубо залатанную шпагатом. Я подошла было помочь, но он от негодования только громче заорал. Тогда сестра привычным движением оторвала его от сетки, пересадив на пол, и он пополз по пестрой плитке, ориентируясь на голоса из кухни. Мрачный взгляд сестры переместился с ребенка на меня, поднявшись от позолоченных пряжек новеньких туфель вдоль все еще жестких синих складок платья – но не выше. Над ее плечом в безнадежных поисках выхода кружила и время от времени билась о стену муха.
– Тебя всегда так наряжают? – спросила она тихо.
– Только вчера купили, чтобы вернуть в приличном виде.
– И кто же? – взгляд стал заинтересованным.
– Один дальний родственник. Скажем так, дядя. Я жила у них с женой. До сегодняшнего дня.
– А мама? – спросила она обескуражено.
– Которая? У меня их две. И одна из них – твоя.
– Мне пару раз говорили о какой-то старшей сестре, но я не особенно верила, – пробормотала она и вдруг схватила меня за рукав, жадно прижав ткань пальцами. – Ты все равно в него скоро не влезешь, и через год оно перейдет мне. Так что поаккуратней, не вздумай испортить.
Из спальни, зевая, прошлепал босиком отец в одних брюках, с голым торсом. Почуяв аромат кофе, он обернулся в сторону кухни и увидел меня.
– Пришла, значит, – проворчал он, невольно повторив за женой.
3
Голоса из кухни доносились все реже и глуше, даже ложечки больше не звенели. Услышав шум отодвигаемых стульев, я почувствовала такой приступ паники, что аж дыхание перехватило. Дядя вышел попрощаться, коротко потрепал меня по щеке:
– Так будет лучше, поверь.
– Ой, книжку забыла! Спущусь, принесу, – я бросилась вслед за ним по лестнице, под предлогом заглянуть в бардачок забралась в машину и заблокировала дверь.
– Это еще что? – буркнул он, садясь за руль.
– Поехали обратно. Со мной хлопот не будет. Пока мама больна, буду за ней ухаживать. А c чужими не останусь.
– Хватит, не начинай. Подумай хорошенько: там, наверху, ждут твои настоящие родители, они тебя сразу же полюбят. А как весело жить в доме, полном детей! – выдохнул он мне в лицо недавно выпитым кофе, смешавшимся с несвежим запахом десен.
– Я хочу жить дома, с вами! А если что и натворила, скажи только, я больше не буду! Не оставляй меня здесь!
– Прости, конечно, но мы уже сто раз объясняли, почему не можем тебя оставить. А теперь прекрати, пожалуйста, капризничать и вылезай, – не терпящим возражений тоном заявил он, глядя прямо перед собой. Под недельной щетиной на щеках ходили желваки, словно он сердился.
Я, демонстративно отказавшись подчиниться, замотала головой, потом, согнувшись в три погибели, забралась под сиденье. Тогда он врезал кулаком по рулю, выскочил из машины и, открыв дверь ключом, с такой силой дернул меня за руку, что шов на плече купленного им же самим платья разъехался на несколько сантиметров. В этой железной хватке я больше не узнавала руку немногословного отца, с которым прожила всю жизнь вплоть до сегодняшнего утра.
На асфальте остались только черные следы шин – и я. Пахло горелой резиной. Подняв голову, я увидела, что из окна третьего этажа за мной наблюдает кто-то из членов моей насильно обретенной семьи.
Он вернулся через полчаса. Услышав стук в дверь, потом его голос на лестничной площадке, я мгновенно все простила, радостно схватила чемоданы... Но когда добралась до двери, его шаги уже удалялись вниз по лестнице. Сестра держала в руках банку ванильного мороженого. Мой любимый вкус. Только ради этого и вернулся, а вовсе не чтобы меня забрать. Мороженое съели тем же августовским вечером 1975 года. Без меня.
4
К вечеру явились старшие. Один при виде меня присвистнул, другой даже не заметил. Оба сразу бросились на кухню, отталкивая друг друга, чтобы урвать местечко за столом, где мать накрыла ужинать, наплюхали себе полные тарелки соуса, а до моего края дошла только крохотная тефтелька, слегка присыпанная какой-то приправой, да и та внутри оказалась совершенно белой: сплошь размоченный хлеб с редкими крапинками мяса. Мы ели тефтели из хлеба с хлебом, макая его в соус, чтобы хоть как-то набить живот. Через пару дней я научусь сражаться за еду и одновременно приглядывать за собственной тарелкой, защищая ее от налетов вражеских вилок, но в тот раз растеряла даже те крохи, что рука матери добавила к моему скудной порции.
И только после ужина мои первые родители вспомнили, что для меня нет кровати.
– Сегодня поспишь с сестрой, вы обе худющие, – бросил отец. – А завтра посмотрим.
– Чтобы нам обеим поместиться, придется лечь валетом, темечко одной к ногам другой, – объяснила Адриана. – Но мы их таки вымоем, – успокоила она меня.
Мыться пришлось в одном тазу, причем сестра настаивала, чтобы я получше терла между пальцами.
– Смотри, какая вода чернющая, – хохотала она. – Наверное, с меня: твои-то чище были.
Он нашла мне подушку, и мы, не включая свет, пошли в комнату. Мальчишки дышали, как спящие, сильно пахло подростковым потом. Тихонько перешептываясь, мы устроились валетом. Набитый свалявшейся овечьей шерстью матрас, продавленный посередине от долгого использования и пропитанный мочой, вонял аммиаком – запах для меня новый и весьма неприятный. Полчища комаров жаждали моей крови. Я хотела прикрыться простыней, но Адриана во сне все время стягивала ее на себя.
Вдруг сестра резко дернулась всем телом: наверное, ей приснилось, что она падает. Я тихонько отодвинула ногу, прижалась щекой к ее шершавой ступне, пахнущей дешевым мылом, и почти всю ночь проворочалась, следуя за движениями ее пяток, чувствуя пальцами неровные края обломанных ногтей. У меня в чемодане есть маникюрные ножницы, утром могу с ней поделиться.
Луна в последней четверти заглянула в открытое окно и проследовала дальше, рассыпав за собой звездный хвост и не оставив темноте ни малейшего шанса.
«Завтра посмотрим», – сказал отец, тут же забыв о своем обещании, а мы с Адрианой больше и не спрашивали. Каждый вечер она одалживала мне ступню, чтобы я могла прижаться к ней щекой: в этой населенной огоньками тьме у меня больше ничего не было.
5
Бок обдало чем-то мокрым и теплым, потекло под ребра. Я вскочила, потрогала между ног – сухо. Адриана зашевелилась в темноте, потом, свернувшись калачиком в углу, снова уснула (или, может, так и не проснулась), как если бы для нее это было привычным делом. Через некоторое время я тоже легла в постель, съежившись, как только могла: два тела в теплой луже.
Запах постепенно выветрился, хотя время от времени все-таки немного пованивало. Ближе к рассвету один из мальчишек (я не поняла, который) пару минут дергался во все возраставшем темпе и постанывал.
Утром, проснувшись, Адриана осталась молча лежать с открытыми глазами, не поднимая голову с подушки. На мгновение перевела взгляд на меня, так ничего и не сказав. Зато подошедшая с младенцем на руках мать сразу почувствовала запах.