– Ну, тут до меня дошли слухи, что ты провалилась…
– Слухи? Вот ещё бред какой, – поразилась Вика. – Кто тебе сказал?
– Антошу утром в магазине встретила, – объяснила бабушка. – Сообщил, что ты не поступила и собираешься возвращаться.
– Больше Антоша тебе ничего не говорил? – уточнила Вика, изо всех сил стараясь, чтобы в голосе не было слышно слишком уж явной издёвки.
– Нет, а что такое? – испугалась бабушка. – Вы поссорились?
– Ну что ты, наоборот – расстались друзьями, по-хорошему… – Вике захотелось сплюнуть в сердцах, но она сдержалась. – Ба, я не хочу сейчас о нём говорить. Ладно?
– Как знаешь, – покладисто согласилась старушка. – Значит, детка, ты пока ещё в строю?
– И более того – не собираюсь выходить из строя, – мрачно пообещала Вика.
На втором туре Вику попросили рассказать какую-нибудь басню. Лицо Мастера несколько вытянулось, когда она объявила, что станет читать «Ответ стрекозы муравью» Дмитрия Быкова – обычно абитуриенты на прослушиваниях выдавали исключительно классику.
Вика представила перед собой работягу-муравья – страшненького, затюканного и при всём этом важного – и самолюбиво процедила сквозь зубы:
– Да, подлый муравей, пойду и попляшу,
И больше ни о чём тебя не попрошу…
Михальченко смотрел на неё во все глаза, но она сама ничего вокруг уже не замечала. Рядом был только он – её воображаемый обидчик.
– …Зима сковала пруд, а вот и снег пошёл…
На стёклах ледяных играет мёртвый глянец.
Смотри, как я пляшу, вонючий ты козёл,
Смотри, уродина, на мой последний танец!
– выкрикнула она со злостью.
Вика реально вжилась в образ и чувствовала в себе самую настоящую ненависть по отношению к жлобу-муравью, который, злорадно усмехаясь, оставил её подыхать на улице. Она знала, что точно так же и в жизни: нередко представители простых, «земных» профессий, которые твёрдо стоят на ногах и не беспокоятся о том, будет ли у них завтра кусок хлеба, презирают людей творческих и посматривают на них свысока.
Она с очень большим чувством и гневно горящими глазами дочитала басню до конца:
– …Когда-нибудь в раю, где пляшет в вышине
Весёлый рой теней, – ТЫ подползёшь ко мне,
Худой, мозолистый, угрюмый, большеротый, —
И, с завистью следя воздушный мой прыжок,
Попросишь: «Стрекоза, пусти меня в кружок!» —
А я тебе скажу: «Пойди-ка поработай!»
На несколько мгновений повисла тишина, а затем Михальченко заговорил с ней очень участливым тоном. Вике вообще почему-то казалось, что он постоянно её жалеет, хотя не понимала, с какой стати. Она ничего о себе не рассказывала, и жалеть её народному артисту России было не за что.
– Ну, а из прозы что ты нам приготовила?
– Шукшина, – ответила Вика, и Алексей Яковлевич расцвёл:
– О, один из моих любимых писателей!
– Я не знала, – испугалась Вика. – Честно, не знала.
– А отчего ты оправдываешься?
– Ну, не хотелось бы, чтобы вы думали, будто я специально выбрала вашего любимого автора из желания угодить… – ляпнула она, не задумываясь. Члены комиссии захохотали.
– Ну ладно, – отсмеявшись, произнёс Мастер, – ты мне скажи вот что… Есть ли у тебя своя актёрская мечта? В смысле, кого бы ты хотела сыграть в будущем?
На этот вопрос Вика ответила без заминки:
– Я очень люблю Чехова. И моя мечта… это не мечта уже даже, а самая настоящая навязчивая идея – сыграть хотя бы по одной роли в каждой его пьесе.
Михальченко так светло и радостно ей улыбнулся, что Вика интуитивно поняла: она ему понравилась, она успешно прошла этот тур!
Так оно и вышло. Её радушно пригласили на следующий этап – фотопробы и сцендвижение.
Не обошлось, конечно, без драм. Едва ли группу абитуриентов можно было назвать сочувствующими единомышленниками. В основной массе ребята казались милыми и добрыми, расположенными друг к другу, – но это только до тех пор, пока они шли нога в ногу. Едва кто-то опережал кого-то хотя бы на полшага, на один балл – отношение стремительно менялось. Когда речь шла о своих успехах, своих оценках, каждый начинал расчищать себе дорогу локтями. Разумеется, все вылетевшие дружно ненавидели прошедших, а сами прошедшие испытывали к вылетевшим смешанное чувство жалости и неловкости, словно начинающий вор по отношению к своей первой ограбленной жертве.
Алла рыдала взахлёб – второй тур она провалила. Фунтик неуклюже старался её утешить; остальным было всё равно – подобным бурным сценам во ВГИКе никто не удивлялся. Фунтик натурально страдал, видя, как переживает Алла, и буквально из кожи вон лез, чтобы её развеселить. Плача, девушка резко отбросила его руку, которой он успокаивающе поглаживал её по плечу, и злобно закричала:
– Да отвали ты от меня, деревня!.. Достал! Понаехали тут, ещё и лапают… Чеши вон к своей колхознице с чебуреками! – кивнула она в сторону Вики. – Что, радуется, небось, что прошла? Наверное, сделала глазки Михальченко, вот старый дурак и повёлся… Все вы такие, провинциалки хабалистые – готовы через трупы шагать к достижению цели… Ни совести, ни чести!
Это было настолько не по адресу, настолько несправедливо, что Вика даже не обиделась за себя. Однако ей очень жаль было Фунтика, которому, конечно, влетело просто за компанию – он ведь сам провалился на испытаниях, и причин для зависти у Аллы не было. Фунтик пришёл в шок от этих слов, поскольку до сегодняшнего дня всё складывалось просто прекрасно. Они замечательно провели время у Аллы дома, причём она даже позволила себя поцеловать. Сейчас же его не просто предали – а прилюдно ударили, и Фунтик переживал настоящую личную драму.
– Заткнись, – холодно осадила зарвавшуюся Аллу Вика, – бред несёшь.
С этими словами она подхватила оцепеневшего Фунтика под руку и решительно повела к выходу, несмотря на то что он то и дело затравленно оборачивался на продолжающую истерично рыдать Аллу.
Вика долго-долго тащила друга за собой куда глаза глядят, лишь бы подальше от этой противной актрисули – и завела его аж на ВДНХ, где, усевшись на бортик фонтана Дружбы Народов, набрала в ковшики ладоней холодной воды и плеснула Фунтику в лицо. Тогда он, наконец, опомнился.
– Ты что, с ума сошла? – возмутился он. – Ты что делаешь?
– Остудила тебя немножко, – вздохнула Вика. – Фунтик, поверь мне, эта дрянь не стоит твоих переживаний. Ну неужели ты сам не видишь, что она пустой, недобрый человек? Ты же умный парень, я не верю, что ты настолько ослеп в своей любви…
– Да я понимаю, но… Вичка, поверь, когда я был у неё в гостях, она казалась совсем другой! – Взгляд Фунтика затуманился романтическим воспоминанием.
– На самом деле, я даже рада, что прозрение наступило довольно быстро, – сурово заметила Вика. – По крайней мере, дальше тебе было бы ещё больнее…
Фунтик уткнулся лицом в ладони и на некоторое время замолчал. Вика тихо сидела рядом, давая ему возможность прийти в себя. Наконец он поднял голову и взглянул на неё ясным, таким знакомым – своим – взглядом.
– А ты молодчина, Вичка, – сказал Фунтик и кулаком легонько ткнул её в бок. – Горжусь тобой. Так красиво проходишь тур за туром! Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.
– Ты не сглазишь, милый, – улыбнулась Вика. – Я верю. Но… – Взгляд её помрачнел. – Сам-то теперь что намерен делать? Вернёшься в Таганрог?
– Спешить мне некуда. – Фунтик пожал плечами. В Москве он поселился у своего старого друга, и вопрос о деньгах не стоял перед ним так остро, как перед Викой, которая отдавала за комнату практически всю свою зарплату. – Я никуда не уеду, пока не буду уверен, что ты благополучно поступила. – Он скрестил пальцы на удачу. – Буду приходить с тобой на каждый экзамен. А потом… чёрт его знает, может, и задержусь в столице. Мне нравится этот город, попробую найти работу, а на следующий год снова попытаюсь поступить.
– Ты обязательно поступишь, я это точно знаю. – Она ободряюще похлопала его по плечу.
Он улыбнулся ей в ответ:
– Ты тоже!
И Вика осознала, что на данный момент, пожалуй, никого роднее Фунтика у неё в этом мире просто и не было…
Затем состоялись фотопробы и сценическое движение. Сцендвижения Вика заранее боялась до дрожи в коленках, поскольку физкультура никогда не была её сильным звеном. Ещё в школе на уроках она вечно жалась к стенке – худенький заморыш, такой и мяч-то кинуть страшно, как бы не зашибить ненароком.
Когда педагог по сцендвижению поинтересовался, сможет ли она сесть на поперечный шпагат, у Вики почему-то не хватило духу признаться, что она никогда не садилась полностью – всегда оставалось сантиметров тридцать до пола. Но сейчас она так сильно нервничала, что уселась в одну секунду. Правда, когда она села, то в тот же миг поняла, что не сможет встать из этого положения. Растерянно и неловко раскорячившись на полу, Вика с испугом думала, не порвалась ли у неё ширинка на джинсах.
Очевидно, все эти эмоции были написаны у неё на лице, потому что Михальченко, переглянувшись с другой преподавательницей, попросил педагога по сцендвижению:
– Вы помогите Вике встать, пожалуйста. По всей видимости, девочка переволновалась.
Затем пришёл черёд упражнений с ненавистным мячом. В Викиных руках этот самый мяч летал вовсе не туда, куда ему следовало; она бестолково носилась за ним по аудитории и даже поймать почти ни разу не смогла. Краем глаза следя за комиссией, она заметила, что Мастер сдержанно хихикает в кулак. Сидевшая рядом с ним пожилая преподавательница ВГИКа, искусствовед Паола Викторовна Зайцева, тактично и негромко шепнула ему на ухо:
– Ну ничего, можно ещё научить…
Вика не слышала этих слов, но шёпот не укрылся от её пристального внимания. Сердце упало. «Провалилась! – подумала она. – Точно провалилась!» Она пришла в самое настоящее отчаяние, и у неё уже плохо получалось делать вид, что всё в порядке.