- Вот гад!
- Дай ему, падле!
Пилипенко не очень ловко вскочил на ноги, куда-то рванулся Цветков. Плошка на стене едва не погасла. Залилась лаем Пулька. Однако немец не собирался ни драться, ни удирать: он лишь отбивался от собаки. Я видел его искаженное лицо и сжатые на земле кулаки, спиной он уперся в стену, держа наготове здоровую ногу.
- Сука! - вскричал Цветков уже с моим автоматом в руках.
- Тыркни ты ему! Шо з им важдаться! - кричал Пилипенко.
- Спокойно! - сказал Ванин и стал между ними и немцем. Привычным движением руки он поправил на себе тоненький ремешок планшетки. - Спокойно, фриц! Хочешь сдохнуть - ничего не выйдет. Цветков, бери бинт!
Ванин навалился на немца, сгреб его вместе с руками и придавил к земле лицом вниз. Немец задрыгал ногой в сапоге, прорыл каблуком земляную борозду на проходе и стих.
- Перевязывай!
- Я? - испуганно удивился Цветков.
- Ты, а кто же! - возмутился Ванин, удерживая немца. С заметной нерешительностью подступив к нему. Цветков содрал с раненой ноги пленного шерстяной носок и торопливо обмотал стопу бинтом.
- От так! - сказал Ванин, отстраняясь от пленного, который молча сел, забившись подальше в угол.
- Шчо вам утэмяшылася его пэрэвязуваты! - не мог успокоиться Пилипенко. - Бинты тилькы папсувалы, свийму Ивану нэ хопить! Тыркнуть его, и усы!
- Вы бы поменьше трепались, старшина, - сказал Ванин.
- А шчо, нэ правда? Пэрэвязуваты его! Можа, шча тушенкай кормиты будэтэ?
На минуту задержав на старшине озабоченный взгляд, Ванин с досадой вздохнул:
- Мы за ним едва не до станции бежали. Он в меня весь «парабеллум» разрядил. А вы - тыркнуть! Завтра в полк отправим.
- Нэ бачылы в полку такой гныды! - ворчал Пилипенко.
Цветков молчал. Младший лейтенант поднял из-под ног истоптанную шапку.
- Ладно. Я пошел, - сказал он и вылез из блиндажа. За ним выскочила Пулька. Потом, ворча про себя ругательства в адрес немца, вышел Пилипенко. Не успели их шаги затихнуть в траншее, как сюда влезло трое раненых, искавших санинструктора.
В блиндаже стало холодно и тесно, сесть было негде. Цветков начальнически прикрикивал на бойцов - то не там стали, то не так повернулись. Я не мог найти себе места и, проклиная новую долю раненого, накинул волглую еще шинель и вылез в траншею.
6
Небо как будто прояснилось, дождя не было, снежинки все носились в воздухе, дул сильный, промозглый ветер.
Бой уже всюду стих: немцы, кажется, удрали на станцию, и я даже удивился, подумав, как все же легко удалось сбить их с высоты. - Конечно, застали врасплох, они проворонили нас на подходе. Но вряд ли они примирятся с потерей такого выгодного опорного пункта.
Плечо не переставая болело все больше, в ухе надоедливо остро звенело, и я подумал, что, пожалуй, действительно отвоевался. Не миновать санбата - это уже определенно. Но перед тем, как отправиться туда, надо бы повидать Ананьева да проститься с хлопцами, что ли?
Траншея была длиннющая, с неровным, развороченным бруствером, основательно присыпанным снегом. Автоматчики оборудовали себе ячейки. Некоторые уже устроились в них, скорчившись в три погибели, другие, донятые холодом, слонялись по траншее, притаптывая каблуками да покуривая из рукава. Над сумеречной высотой лежала глухая ночь. Немцы ракет не бросали.
Мне сказали, что Ананьев впереди в траншее, я прошел дальше и услышал его голос, каким старший лейтенант обычно разговаривал с бойцами ночью - не по-командирски ровно, негромко, с явной озабоченностью, которую он и не старался скрыть. Ночью он делался проще, спокойнее. Я тихо подошел ближе.
- Конечно, могут лупануть, - говорил Ананьев. - Но это не в голом поле. Пусть сунутся! Вот переночуем, а утречком всех раненых в тыл. К завтраку в медсанбате будешь.
Кто-то ослабевшим голосом возражал:
- Нет, уже все... Не дожить мне.
- Да ну брось ты! - успокаивал его Ананьев. - Не дожить, не дожить! Доживешь! Попадешь в госпиталь - через месяц-два такой герой будешь!
Выйдя из-за поворота траншеи, я сразу наткнулся на них. Тут был недостроенный, брошенный немцами блиндаж - яма сбоку от хода сообщения - без перекрытия и без двери, с четырьмя бревнами-стояками в углах. У стенки на разостланной шинели кто-то лежал, обвитый бинтами, у его ног сидя курил Ананьев. Еще кто-то невидимый неподвижно маячил у изголовья раненого. Гриневич с Пилипенко молча стояли в траншее, возле них прислонялся к стене Зайцев - автоматчик из второго взвода. Завидев этого Зайцева, я вдруг повял, почему он здесь. Обидно защемило в душе - все же я был еще в роте и даже неизвестно, может, обошелся бы и без санбата? Однако тот, кто лежал в яме, судя по всему, был тяжело ранен, и я, подавив в себе неожиданную досаду, спросил вполголоса:
- Кто это?
Ананьев поднял голову:
- А, Васюков! Ну как?
- Да ничего, - сдержанно ответил я. - В плечо вот...
- Могло быть хуже, - сказал командир роты. - Я подумал было: хана тебе.
Подумал, ну и пусть. Спасибо не бросил, позаботился. И все же обида не проходила, застряла где-то и помаленечку ныла, заполняя все мои чувства.
- Васюков, - слабым голосом позвал меня раненый. Я подошел ближе и а сумраке едва узнал его - это был Кривошеев. - Васюков... И ты тоже?
- Попало. Но меня легко, - сказал я с деланной бодростью и почему-то громче, чем было нужно.
- А я вот… - выдохнул, не договорив, Кривошеев.
Ананьев поднялся и выглянул над бруствером.
- Ничего, не унывай. Будешь жить. Не такие выживали.
Не знаю почему, но я сразу понял, что Кривошеев уже не жилец. Рядом тихо вздохнул тот, что сидел в глубине блиндажа, приглядевшись, я узнал в нем рядового Гуменюка. И тогда вспомнил, что они с Кривошеевым земляки, вроде бы даже из одной деревни - когда-то в составе маршевой команды мы вместе прибыли в роту. От той команды уцелело, наверно, человек десять, а теперь вот станет меньше еще на одного.
- Ну где тот разгильдяй Цветков? - спросил командир роты. - Что это за гадство такое!
- Цветков в блиндаже, - сказал я. - Там трое раненых.
- Тяжело?
- Легко как будто.
- Легко! Тут этого спасать надо. А то перевязал и бросил. Ну, погоди: придет - я ему устрою разгон!
- Потом, - тихо сказал из траншеи Гриневич.
- Нет уж! Я его выучу, как рядового бойца любить. А нет - так к чертовой матери: автомат в руки и в цепь.
Раненый слабо завозился внизу.
- Товарищ старший лейтенант... Не надо уже. Что он...
- Как это что, Кривошеев? Брось ты паниковать. Попадешь в госпиталь, в тепло, на чистые простынки - враз получшаешь. Доктора, они теперь такие: наловчились за войну, разрежут и сошьют, будешь лучше прежнего. Сам прошел через ихние руки, знаю.
Гуменюк протяжно вздохнул.
- Я как чувствовал, - скорбно сказал он. - Когда младший лейтенант позвали - екнуло мое сердце. То всегда были вместях - и ничего. А тут отлучился, и вот...
Ему никто не ответил.
Вскоре, однако, кто-то появился у входа в яму-блиндаж, и к раненому с сумкой на животе протиснулся Цветков. Ананьев грозно молчал. Санинструктор его, кажется, не сразу заметил и немного промедлил с докладом:
- Сержант Цветков по вашему приказанию…
- Ты почему бросил раневого? - оборвал его ротный.
- Я перевязал.
- И это все?
- А что еще? Он безнадежный!
Ананьев порывисто шагнул от стены:
- Я тебе вот как двину! По твоей идиотской голове! Тогда узнаешь, кто безнадежный! Понял?
Цветков обиделся:
- Что я, слепой? У него три проникающих в брюшную полость. Да еще в грудь навылет…
- Молчать! - сдавленным голосом крикнул командир роты. - Чтоб мне ни слова! Он должен жить!
- Будто я против. Пусть живет! Только… Вот смотрите!
Цветков ступил к раненому, развернул полы его шинели. Потом что-то пощупал там, насторожился, схватил Кривошеева за руку и, будто не обнаружив того, что искал, припал ухом к накрест перебинтованной груди.
- Ну вот! Я же говорил…
- Не может быть! - сказал Гриневич, выходя из траншеи. - Минуту, как разговаривал…
- Все. Готов! - уверенно объявил Цветков и с сознанием своей правоты отступил к выходу.
Ананьев вскипел:
- Обрадовался: готов! Я без тебя, дурака, видел: будет готов А вот он не должен был знать. Понял? Он должен на нас надеяться, что позаботимся. Он же человек, а не собака.
Гуменюк тем временем, видимо, не веря санинструктору, кинулся к Кривошееву. Стоя на коленях, он минуту тормошил его, потом вдруг урони руки и заплакал.
Цветков угрюмо молчал, наверно не чуя за собой вины. Ананьев засунул руки в карманы и также умолк. Ссора вдруг потеряла свой смысл Каким-то образом я ощутил свою почти родственную близость к покойнику, и на душе стало тоскливо. К тому же на холоде пуще прежнего разболелось плечо и вся рука до самых ногтей. Надо было уходить, но я в унылом, тупом одеревенении продолжал тихо стоять над Кривошеевым.
- Ладно, - отходя от гнева, сказал Ананьев. - Пусть полежит до утра. Придет подвода - отвезем, похороним.
Он вышел из блиндажа и пошел в тыл. За ним пошли Гриневич, Зайцев и немного погодя Цветков. Мне ротный ничего не сказал, и я, сам не зная зачем, остался тут с Гуменюком и притихшим Пилипенко.
Мало мне было раны, так еще этот Ананьев – я к нему шел, разыскивал его, а тут на тебе - новый ординарец! И командир ни слова не сказал мне. Будто я никогда не пришивал ему подворотничков, не бегал за обедом, не пропадал с ним всю зиму в боях...
А впрочем, может, и я не прав. У него ведь люди, боевая задача, а теперь еще и забота, как удержать высоту. К тому же ему постоянно нужен человек, чтобы бегать, вызывать командиров - без ординарца тут не обойтись. В общем, я понимал ротного, хотя от этого не становилось легче.
Но что делать здесь? Сидеть в этой яме рядом с Кривошеевым и мерзнуть? Уходить ночью из роты не имело смысла, можно было запросто угодить в руки к немцам, да и не было сил тащиться по такой хляби добрых двадцать километров до медсанбата. Значит, надо было искать какое-нибудь пристанище до утра. Плохо, что кроме командирского блиндажа, немцы, кажется, ничего тут не оборудовали, возвращаться же в блиндаж мне не хотелось - пусть там теперь хозяйничает Зайцев. Придется, видимо, идти во второй взвод к Ванину - он меня примет.