- Давай, - поторопил Ванин. - А мне некогда. Окопаемся, потом забегу.
8
В блиндаже было людно и накурено, затхло воняло мокрыми шинелями, земляной сыростью и взрывчаткой.
Обычно где бы Ананьев ни был в течение дня, но вечером, придя в свою землянку-капе, собирал командиров взводов, старшину, принимал их доклады, давал указания, потом все вместе ужинали. Ужин не бог весть какой: гуляш с концентратом, сухари, банка свиной тушенки. Иногда перепадало что-нибудь из трофеев, если в наступлении, ну и, конечно, наркомовские сто граммов.
Теперь наркомовских вроде не предвиделось - не было старшины, но на ящике, что пристроили посредине блиндажа, блестела желтая немецкая банка с отогнутой крышкой, в которой был мармелад. Ананьев в расстегнутой шинели, с папиросой в зубах отвинчивал знакомую, обшитую сукном флягу. Тут же сидели унылый, с обиженным видом Цветков, всегда серьезный Гриневич. Зайцев, как только вошли, достал из-за пазухи полбуханки хлеба, наверно раздобытого где-то во взводе, и принялся ее разрезать. За ним возле стены сидело двое раненых, и дальше, в темном углу, уронив светловолосую голову, застыл немец.
- Кто это? Васюков? А где Ванин? - спросил командир роты, вглядываясь в направлении входа.
- Там, во взводе, - сказал Зайцев.
- Почему не пришел? Ты сказал, что я зову высоту замочить?
- Не идет. Говорит: не пью.
- Ну и дурак! - объявил ротный. - Пусть не пьет. Нам больше останется.
Он свинтил с фляги крышку, взял с ящика алюминиевую кружку.
- Садись, Васюков. Поужинаем на прощание. Завтра уже будешь в медсанбате питаться. Как рука?
- Болит.
- Правильно, должна болеть. Мне когда предплечье перебило - полмесяца болело, собака.
- Помнится, говорил бедро, - вдруг усмехнулся Гриневич. - А теперь - предплечье.
Командир роты опустил кружку и уставился на своего заместителя.
- Что - бедро? Бедро - это уже в пятый раз! А то прошлым летом. В руку. Не веришь - на, посмотри.
Он решительно сдвинул на правой руке манжет, обнажая на белой коже синий продольный шрам.
- Да я шучу, - примирительно сказал Гриневич.
Ананьев молча плеснул в кружку.
- Держи, Васюков! Выпьешь - враз полегчает. Знаешь, когда меня под Нелидовом трахнуло, водкой только и спасался. А то бы окочурился от боли да голода.
Я взял кружку, там было немного, и я проглотил все за раз. Потом торопливо закусил хлебом с кусочком студенистого, вязкого мармелада.
- Теперь по старшинству, - распоряжался Ананьев, опять наливая в кружку. - Пью я. Чтобы ты там скорее, это самое... Да в роту. А пока Зайцев побегает. Так - за поправку! - кивнул он в мою сторону и с ходу вылил в рот все, что было в кружке. И даже ничуть не поморщился, только удовлетворенно крякнул и налил снова.
- Хорошо! Теперь очередь комиссара. Иль ты не будешь?
- Нет, не буду, - без сожаления сказал Гриневич.
- Вот другой дурак! А, знаю: ты пожрать метишь? Только не выйдет. Не пьешь - мармелада не получишь. Понял?
- Что ж... Потерпим.
- Вот-вот: терпи. Бог терпел и нам, дуракам, велел. Так, ты чего стоишь, Васюков? Иди сюда, посидим вместе.
Он подвинулся немного, я ступил в темноту меж сапог и здоровым плечом втиснулся между ним и Цветковым. Не знаю, может, оттого, что я выпил, но мне вдруг показалось, что Ананьев вроде переменился ко мне, стал такой товарищеский, приветливый, каким, наверно, никогда еще не был раньше. Может, потому, что атака удалась, промелькнуло в моей хмельной голове. А может, из-за ранения, которое в одну минуту превратило меня из подчиненного в просто товарища по минувшим боям, и только.
- А ловко мы их турнули, да? - спросил Ананьев, повернув ко мне грубоватое, щетинистое, улыбающееся лицо. Секунду спустя, однако, лицо его вдруг помрачнело:
- Жаль Кривошеева... Хороший солдат был... Ну так что? - Через голову Зайцева он глянул на обычно молчаливого при начальстве старшину Пилипенко. - Выпить чарку не забудь, на том свете не дадут. Давай, старшина, твоя очередь!
Пилипенко молча взял кружку и сразу же потянулся к самому большому куску на ящике. Ананьев встряхнул флягу.
- Еще есть. Цветкову не дам - не заслужил. Фриц тоже облизнется. Это для Ванина. Ванин молодец!
В траншее загремела палатка. Гриневич, сидевший напротив входа, сказал:
- Кажется, легок на помине.
Однако вместо Ванина в блиндаж сунулся длинный, нескладный Шнейдер.
- Товарищ старший лей...
- Шнейдер, - перебил его Ананьев. - Ну-ка вот этого цуцика допроси.
Обросший черной щетиной Шнейдер, чтобы не сгибать головы, снял с плеча автомат и опустился на колени у входа. Ананьев сгреб откуда-то с пола пачку бумаг пленного, сверху которой была солдатская книжка, и протянул все Шнейдеру.
- Вот посмотри сперва, из какой он части, фрицок этот.
Шнейдер взял документы, не обнаруживая особого интереса к их бывшему обладателю. Тот, однако, видно, почувствовал, что разговор начался о нем, и повернул в сторону свое насупленное лицо. Достав из кармана обтрепанный немецко-русский военный разговорник, Шнейдер быстро отыскал нужный раздел.
- Ви ист ир намэ унд диенстград?
Будто немного удивившись, услышав родной язык, пленный словно боднул головой, взглянул на Шнейдера и опять весь ушел в себя. Теперь он был почему-то в одном френче с тремя знаками в петлицах. На груди его поблескивало с полдюжины различных значков и медалей - ромбик «Гитлерюгенда», эмблема стального шлема, медаль за зимовку в России. Были и неизвестные мне, в том числе какая-то продолговатая эмблема-нашивка с изображением тесака и гранаты, скрещенных посередине дубовых листьев.
- Ви ист ир нам унд диенстград? - настойчивей повторяя Шнейдер.
Ананьев сомкнул над переносьем русые брови, с интересом наблюдая за немцем. Все ожидали его подробного ответа, как вдруг пленный рявкнул:
- Вэк, юдэ!
Это мы поняли и без переводчика. Гриневич начал подниматься на ноги. Пилипенко выругался. Шнейдер вдруг сделал ошеломляющий выпад, и прежде чем мы успели что-либо понять, голова немца резко откинулась назад, глухо стукнувшись о земляную стену. Ананьев с неожиданной и не очень натуральной веселостью захохотал.
- Отставить! - на весь блиндаж закричал Гриневич. - Вы что?
- А что он! - в ответ крикнул Шнейдер и замолчал.
От волнения он ничего больше не мог сказать и опустился на пол. Ананьев, уже не смеясь, с фальшивым оживлением повторял:
- Здорово! Молодец. Шнейдер! Ты не боксером был?
- Я слесарем был! - со сдержанной яростью сказал Шнейдер, не сводя глаз с немца.
Немец затаился под стеной, лицо его почти не просматривалось в тени, но во всему чувствовалось, как он тревожно напрягся там, украдкой следя за переводчиком. Светлые волосы его распались надвое и свисали на уши. Гриневич с осуждением, которое непонятно к кому относилось, поочередно переводил взгляд с переводчика на командира роты и немца.
- Вы что - чепе захотели? Есть же приказ по армии насчет пленных.
- Приказ! У нас одын приказ. А у них другы приказ: бый, давы! - быстро заговорил Пилипенко. - Я б ему шэ не так вризав.
Гриневич строго посмотрел на старшину и начал усаживаться на свое место. Ананьев кисло поморщился.
- Ладно, черт с ним! - сказал он. - Загляни-ка в книжку, какая часть?
Дрожащими еще руками Шнейдер раскрыл солдатскую книжку пленного и, несколько успокоившись, объявил:
- Триста двадцать четвертый отдельный саперный батальон. Третья рота. Командир взвода обер-фельдфебель Фердинанд Гросс. Дальше тут прохождение службы. Награды. Группа крови. Адрес семьи: Дюссельдорф...
- Начхать на адрес, писать не будем. Спроси лучше, какое подразделение обороняло высоту?
Шнейдер полистал разговорник.
- Вас фюр... Вас фюр айн абтэйлюнг?
Немец повел на бойца затравленным волчьим взглядом и опустил голову.
- Может, не понимает? - спросил Ананьев. - Смотрю, из тебя переводчик, как из меня гармонист.
- Зрозумие - чакайтэ! Кулак вин кращэ розумие! - сказал Пилипенко.
Ананьев кивнул Шнейдеру:
- А ну еще!
Шнейдер спросил еще, да напрасно: немец демонстративно не замечал переводчика, будто его и не было тут. Он не хотел отвечать - это стало очевидно, и тогда молчаливо и угрожающе поднялся со своего места Ананьев. Большой, в измятой шинели, командир роты переступил через чьи-то ноги и грязным сапогом сильно пнул немца.
- Ты, цуцик! - произнес он таким тоном, что все в блиндаже притихли. - Если ты будешь в молчанку играть, я из тебя враз шашлык сделаю! Не посмотрю и на приказы! Понял?
Выражение лица Ананьева стало почти свирепым, и для меня не было никакого сомнения, что он свою угрозу исполнит. Немец по-прежнему горбился под стеной, и старший лейтенант окинул его угрожающим взглядом. Затем взгляд его упал на кружку с водкой, которая стояла на ящике. Схватив ее, Ананьев повернулся к немцу:
- Пей, сволочь!
Немец понял, на мгновение притих, будто колеблясь, но вдруг подался вперед и взял кружку. Он выпил водку с торопливой решимостью обреченного и протянул кружку ротному:
- Нох!
- Что?
- Нох!
- Шнейдер! - крикнул командир роты. Переводчик начал торопливо листать свой разговорник, но, кажется, не находил там того, что искал.
- Вроде еще просит.
- Еще? А, сукин сын! Цветков, дай фляжку!
Ананьев вылил в кружку все, что оставалось во фляге, немец, как и первый раз, с жадной решимостью выпил до дна и вяло швырнул под ноги опустевшую кружку.
- Смотри-ка! Вот это фриц! - крикнул Ананьев. - Ну, теперь ты развяжешь язык. Шнейдер, давай поближе. Спрашивай про высоту.
Шнейдер задал все тот же вопрос, но немец, даже не дослушав его, вдруг опять рявкнул:
- Шиссен!
Что-то напряженно соображая, Ананьев стал хмуриться. Гриневич также с заметной тревогой поглядывал на пленного, который обеими руками рванул на себе мундир: