— И что, черт побери, могло такое сделать? — уже в десятый раз спрашивает Хейнвальд.
— Я не знаю, — с бесконечным терпением отвечает Шимп, — но вот это может быть важно. — И бросает прямо перед ними снимок: грубые каменные стены, обшивка палубы с эффектом воздушной подушки, огромная тяжелая переборка преграждает путь. Изображение неподвижное, зернистое, пронизано помехами. Никакой четкости и детальности, которые до того приносили боты «Эри».
— И откуда это? — интересуется Солуэй.
— Неизвестно. Пытаюсь найти местоположение. — Головоломка блекнет, становится почти прозрачной: пучок крохотных мишеней расцветает в ее глубине, в одной из темных зон. Они, поблескивая, танцуют вокруг друг друга. Шимп рапортует: — Изображение получено не прямым сигналом. Это аварийный дамп от одного бота к другому, усиленный и переданный напрямую сквозь структуру.
Солуэй хмурится:
— Что, вне пределов прямой видимости?
Вруман:
— У тебя есть контакт с этими ботами?
— Нет. — Перекрестия сходятся в одну точку, они уже не танцуют, а скорее толкаются, локтем к локтю. — Усилитель потерял контакт с источником сразу после передачи изображения, тот находился слишком глубоко для прямого контакта. Он бы не пытался передавать информацию при таких плохих условиях, если бы ожидал, что будут получше. Изначальный передатчик скорее всего уже офлайн, возможно, уничтожен.
— Какой сюрприз, — хмыкнул Вруман. — Да весь этот корабль — одна сплошная катастрофа. Смертельная, сука, ловушка и для мяса, и для машин, между прочим.
Солуэй качает головой:
— Ари, он не споткнулся о провод и шлепнулся плашмя. Он послал этот снимок, прежде чем отключиться, это было последнее, что он сделал. А значит, бот решил, что информация важная.
Похоже, Солуэй склонна к антропоморфизму. Благородные боты не приносят себя в жертву ради того, чтобы на последнем издыхании передать командованию важные разведданные. Но она и не совсем ошибается: машина явно провела оценку эффективности и высчитала, что передача этого изображения максимизирует какую-то фазовую переменную, которая в тот момент была для нее важнее всего.
— Шимп, а ты можешь почистить снимок? — спрашивает Хейнвальд.
— Да. Секунду.
Перекрестия наконец совместились: появилась точка на полпути к ядру, где-то 0,8 «же» вниз. Судя по схеме корабля из исторического архива «Эри», за этой переборкой у «Крестовика» находился лес. По крайней мере, именно так было, когда он отправился в путь.
А теперь, кто знает?
Длинный и грубый свист Солуэй.
— Да вы только посмотрите.
Изображение не слишком хорошее. Но теперь видно лучше, хотя следы темных помех все еще не уходят. Их видно по краям люка, например. Вдоль швов.
Вот только будь это действительно помехи, Шимп вычистил бы их вместе со всем остальным. А значит, эти темные полосы реальны.
Это рубцы. Следы от ожогов.
Эту дверь заварило не время и не пространство. Ее загерметизировали лазеры и ацетилен.
На фотографии баррикада.
Хейнвальд вздыхает.
Похоже, он еще не скоро вернется в забвение.
Пока мясо задавалось вопросами, пугалось и робело, Шимп напечатал водолазный колокол: магическую штуковину из графена, керамики и программируемой материи, которую скорее не построил, а спрял. В брюхе у нее помещались три споры — каждая в коконе из собственных доспехов — и три жукоподобных панцирных бота. Челнок рождается в одной из фон-трубок, и Шимп дистанционно запускает его в безумное медленное падение: сплошные дуги, конусы и смещенные вбок пируэты — так выглядит траектория, проложенная от стабильного тормозящего тела до двигающейся по инерции, эксцентрической массы, а пятнышко между ними изо всех сил старается плавно перейти от одного к другой. «Крестовик» впереди разбухает подобно черному грозовому фронту, огромной темной горе, катящейся по космосу. Когда колокол притирается к одному из стыковочных шлюзов, корабль уже затмевает полнеба.
Люк заварен вакуумом. Команда пробивается сквозь него и открывает дыру в глубокую безвоздушную тьму, которая сдается под натиском радара и лучами нашлемных фонарей: подготовительный отсек, в альковах все еще висят скафы, инструменты и протезы для работы в космосе аккуратно разложены по полкам. Все девственно чисто. Если бы не вакуум, то кажется, прямо сейчас загорится свет, а какие-нибудь свеженькие споры вывернут из-за угла с распростертыми объятиями.
В дальнем конце отсека зияет пасть внутреннего люка.
Хейнвальд проводит механическую проверку, замеряет мощность, подает сигнал на проводку, после чего докладывает:
— По нулям.
Солуэй хмыкает. Вруман вообще не реагирует. Они оба переносят модули таксикарта из челнока в коридор. Все компоненты легкие и префабрикованные — а гравитация здесь максимум две десятых «же», — но все равно есть что-то смутно забавное в том, как споры таскают такую огромную ношу на собственных плечах. Как муравьи в скафандрах, которые, даже не задумываясь, тягают грузы в десять раз тяжелее себя.
Хейнвальд выходит в коридор и начинает собирать карт, пока остальные тащат из челнока трехбаллонный кислородный компрессор. В собранном виде транспорт может пролезть в любое отверстие не уже стандартного опускаемого люка; но его можно и разобрать по щелчку, если надо будет передвигаться по более жесткой поверхности — а скорее всего, так и будет, если принять во внимание полученные разведданные.
Коридор скрывает тьма. Солуэй проверяет карту на навигаторе, ищет последние апдейты и указывает вправо:
— Сюда.
Они забираются в седла; Вруман на месте водителя впереди, Солуэй и Хейнвальд сзади по бокам. Прожектор транспорта, вспыхивая, оживает, освещает ничем не примечательную палубу, уходящую влево и слегка вниз. Боты быстро встают в строй, запрограммированные на стандартное сопровождение: один впереди, один сзади, еще один ждет рядом, готовый занять место того напарника, который помрет первым. Солуэй наблюдает за роботами, поворачивается к Хейнвальду, но отражение его забрала в ее шлеме наполовину скрывает лицо Сьерры.
Ни единого звука, только дыхание.
Они выдвигаются.
Через десять кликов они теряют первого бота, где-то на изограве в четыре десятых.
Команда делает короткую передышку после разлома, который сломал коридор, как позвоночник, и более глубокую его часть из-за этого ушла на два метра вправо. Понадобилось больше двух килосекунд, чтобы разгрести обломки и освободить хотя бы небольшой проем, разобрать карт, перенести все его куски дальше и снова собрать уже с другой стороны. В передатчиках до сих пор гуляет эхо от напряженного пыхтения, когда Хейнвальд посылает авангардного бота разведать местность. Тот невозмутимо плывет вперед, исчезает во тьме за поворотом. Десять секунд спустя вспышка ослепительного света проносится по забралу Хейнвальда, и канал умирает.
— Эй, вы видели?.. — Вруман смотрит вперед. — Там сейчас что-то сверкнуло, дальше по коридору…
Они медленно отправляются туда. Свернув за угол, видят: дыра в переборке, щит питания, развороченный, без сомнения, тем же сейсмическим сдвигом, что расколол коридор позади. Голубая молния судорожно искрит внутри, безмолвная, мягкая, почти красивая. В нескольких метрах впереди на палубе лежит труп бота, он завалился на спину и походит на огромного опаленного жука.
— Наверное, подлетел слишком близко, — говорит Вруман. — Дуговой разряд хватанул.
Хейнвальд оглядывается через плечо на Солуэй, та мудро держится на безопасном расстоянии.
— Сьерра, есть другие проходы?
— На карте нет. Но в ней полно пробелов; если хочешь вернуться, то придется идти неисследованным путем и надеяться, что нам повезет. Или можем снова выйти к поверхности и посмотреть, нет ли у Шимпа новых данных.
— Наши костюмы экранированы, — замечает Вруман. — Снаружи только керамика и пластик, когда уберем антенны.
Он прав; в их экипировке нет проблемной облицовки для воздушной подушки, из-за которой боты так уязвимы для окружающего электричества.
И все же…
— Придется всю электронику сгрузить на карт.
— Так она нам и не нужна, — замечает Солуэй. — Остаток пути можем пройти на ногах.
— Неужели!
Вруман говорит так, что Хейнвальд прямо представляет, как Ари закатывает глаза.
— Да тут кликов тридцать или около того. Ты против того, чтобы немного размяться?
— Если такие упражнения жрут наш кислородный запас, то я очень даже против.
— Слушайте, все просто, — говорит Хейнвальд. — Мы либо идем вперед, либо возвращаемся, либо слепо бродим по некартированной территории, надеясь найти другой путь. И если хочешь разбазарить кислород, то вот последний путь самый верный.
Зная об ограниченной грузоподъемности карта, они отключают одного из оставшихся ботов и бросают его, оставив дожидаться их возвращения. Другой пакуют и прикрепляют к транспорту. Тот по большей части пластиковый, специально спроектированный с учетом энергетически переменчивого окружения; довольно просто ободрать с него все рудиментарную электронику и забросить ее в сумки Фарадея вместе со всем, что потенциально может нести заряд. Они усмиряют и закрывают каждый проводник на своих скафандрах, но все равно — до сих пор беззащитные перед старомодными суевериями млекопитающих — крадутся мимо разорванных искрящих кабелей, прижавшись к противоположной стене коридора, одновременно толкая ободранный карт и прячась за ним.
Проходят без проблем. Конечно, без бота в авангарде следующий торчащий провод может поджарить и транспорт, и всех, кто на нем сидит. Потому Вруман упирается рогом: они соглашаются оставить тележку без нервной системы, прибегнуть к механическим бэкапам и просто толкать педалями эту чертову штуковины, прямо как викторианцы из исторического романа. Антенны не выдвигают, общаются жестами — или, по необходимости, старым проверенным способом, прижавшись шлемами друг к другу. Но по большей части они не говорят. Тихо крадутся по кишкам мертвой безвоздушной развалины, словно бояться, что какой-то хищник прячется во тьме, задержав дыхание на два миллиона лет.