Он встал и вышел из каюты. В коридоре повисла тишина, лишь чуть слышно шелестели вентиляторы, да с шорохом лопались перепонки люков, когда он проходил через них. Тишина давила на него, и он несколько раз оглянулся, прежде чем добрался до медицинского кабинета. Как в детстве казалось, что в темных углах кто-то затаился.
Медицинский кабинет встретил его легкомысленным блеском инструментов и легким шумом работающей аппаратуры. Подойдя к доктору, Ребров послал запрос о состоянии здоровья членов экипажа. Молодежь выглядела отлично, а у капитана отмечалось некоторое излишнее возбуждение. Доктор тут же синтезировал успокоительное и предложил капитану немедленно лечь в постель. Ребров вылил успокоительное в сборник отходов, поощряюще похлопал доктора по никелированному заду и полез в один из шкафчиков, в которых хранились лекарства. Некоторое время он копался внутри и, отыскав наконец баллончик с дестимом, сунул его в карман и вышел в коридор.
Вильсон проснулся сразу, едва в каюте зажегся свет.
- Что случилось, капитан? - спросил он, щурясь. - Тревога?
- Все спокойно, Мартин, - сказал Ребров. - Просто я зашел к тебе спросить одну вещь.
Он сел на койку Вильсона и неожиданно для себя погладил практиканта по голове. Волосы у парня были жесткие, как проволока. Он удивленно посмотрел на Реброва, улыбнулся, сверкнув белыми, как первый снег, зубами, и сел рядом, свесив вниз босые ноги.
- Ответь мне, Мартин... - Ребров немного помедлил и словно выстрелил: - Кто дал команду на отказ от маневра?
Глаза Вильсона округлились.
- Я не знаю, капитан, - прошептал он. - Я уже говорил, что приказал Кораблю поворачивать! - Он возмущенно фыркнул. - Может быть, он просто не подчинился?
Ребров вздохнул:
- Не может, Мартин! Ты же знаешь.
Вильсон хлопнул ладонями по ляжкам.
- Вы мне не верите, капитан?!
Ребров не ответил.
Он быстро вытащил из кармана баллончик и нажал на головку. Струя дестима, вырвавшись на свободу, с шипением устремилась к лицу Вильсона. Ребров задержал дыхание. Парень удивленно улыбнулся и попытался встать с койки. Глаза его остановились, он качнулся из стороны в сторону и неуклюже ткнулся головой в подушку.
Ребров перевернул его на спину и укрыл одеялом.
- Жаль! - пробормотал он и, положив баллончик в карман, отправился к Белову.
Выключив запись, Ребров не выдержал и вскочил из-за пульта ментоскопа. Заметался по кабинету, наткнулся на какой-то твердый предмет, оказавшийся хирургом, зачем-то раздраил иллюминатор, тут же задраил его, переставил с места на место что-то гладкое и холодное, погасил и снова зажег верхний свет. Все было настолько неожиданно и так невероятно, что он и представить себе не мог, как выкрутиться из создавшегося положения. Что-то острое впилось в руку - оказалось, это шприц, невесть откуда взявшийся на столе хирурга. И тогда Ребров сел обратно за пульт и, словно не поверив увиденному, включил запись с самого начала.
На уровне сознания все было просто превосходно. Перед подачей команды в воображении Вильсона пронеслись: Земля... какой-то водопад, стремительно низвергающийся в пучину... залитый ярким солнцем песчаный пляж... хохочущие девицы с разноцветными волосами... "ноль"... команда на поворот...
Когда Ребров увидел все это в первый раз, он даже зубами заскрежетал от досады. Если системы Корабля были исправны, этот монстр просто обязан был совершить поворот. Тем более что и запись, снятая с усыпленного Белова, не принесла никаких неожиданностей.
Ребров пребывал в полной растерянности. Ведь условие исправности Корабля было принято им с самого начала. И потому на записи возлагались основные надежды.
Идея проверить подсознание стала последней возможностью разобраться в ситуации. Уяснив себе это, Ребров минут пять просидел перед пультом, не притрагиваясь к переключателю уровней сканирования. Он не мог заставить себя сделать это, ибо понимал, что в случае отсутствия каких-либо отклонений в подсознании шансов у него не останется. Разве на чудо надеяться...
Ребров бежал сломя голову. С хлюпаньем бросались ему под ноги бездонные серые лужи, и не было им конца. Слепыми стеклянными глазами смотрели на него мертвые лимузины, припаркованные у тротуаров. Из мутных сумерек по одному выплывали высоченные столбы, на которых висели грязные тусклые фонари и непонятные длинные предметы. Качаясь из стороны в сторону, столбы чередой проходили мимо. И неизвестно было, когда же оборвется эта мрачная улица, зажатая двумя рядами равнодушных сонных домов. И ни одной подворотни...
А сзади, неумолимо накатываясь, колотил в спину торжествующий рев, и сердце еще раз попыталось выпрыгнуть из груди. Ребров на бегу оглянулся. Странная группа, состоящая из множества светлых фигур, отчетливо приближалась. Ярко вспыхнул и разлетелся вдребезги разбитый фонарь, и в свете этой вспышки Ребров понял, что за ним бегут люди, одетые в нелепые белые балахоны. Лица людей скрывались под островерхими капюшонами с темными прорезями для глаз. Кое-кто размахивал странными, похожими на разбойничьи дубинки, предметами... Что это за толпа, Ребров понял чуть позже, когда позади бегущих на каком-то возвышении вдруг запылал охваченный пламенем крест. Тут же стало ясно, что за предметы развешаны на столбах рядом с фонарями. И навалился страх, липкий, тягучий, ЧУЖОЙ. Стали ватными ноги и руки, и только билась исступленно в затылок одна-единственная мысль: "БЕЖАТЬ!.. ПРЯТАТЬСЯ!.." И потребовалось гигантское усилие, чтобы вспомнить о Корабле и выключить запись.
Ребров с трудом перевел дыхание. Белые балахоны, пылающий крест, висящие на столбах трупы... Все стало ясным настолько, что к горлу подступила тошнота и захотелось немедленно принять душ. Было в этой ясности нечто низкое, подлое, недостойное. Как будто ему ни с того ни с сего, нагло усмехаясь, плюнули в физиономию...
Генетическая память. Атавизм. Как все просто!.. Вильсон оказался человеком, подсознание которого еще не утратило генетическую память. Более того, события, происшедшие с кем-то из его предков, прорисовались так мощно, что интенсивность сигналов превысила те, что шли из сознания. А избирательность аппаратуры Корабля, по-видимому, оставляла желать лучшего. И вот вместо команды на поворот Корабль получил это самое "Бежать! Прятаться!" Тут заодно и разгадка заблокированной намертво связи.
Теперь Ребров не сомневался, что и в записи Белова окажется что-нибудь подобное, хоть вероятность такого совпадения и была исчезающе мала. И действительно, опять заходилось сердце, опять немело от страха тело, только теперь за ним вместо толпы озверевших куклуксклановцев гнались двое в шинелях, вопя: "Стой, сука! Все равно возьмем, падла!" За ними стоял, пыхтя выхлопной трубой, черный автофургон с решетками на окнах, а впереди вставало над избами огромное красное равнодушное солнце. Как игрушка на рождественской елке...
Ребров прижался лбом к прохладной панели прибора и прикрыл уставшие глаза. Думать ни о чем не хотелось. От пережитого страха слегка подташнивало, и самым правильным поступком сейчас было бы лечь спать, следуя пословице "Утро вечера мудренее". Вот только времени на это уже не остается.
Ребров вышел из кабинета и отправился к практикантам. Оба парня спокойно спали, не подозревая о мучениях своего капитана. Но действие дестима уже заканчивалось, и Ребров снял с них датчики и отнес в медкабинет.
Голова гудела все больше и больше. Ребров достал из шкафчика коробку с витанолом. Подержал в руках. Потом положил коробку на место и пошел на камбуз за очередной порцией свежего кофе. Принимать витанол, пожалуй, было еще рановато.
Где же выход, думал он, проделывая привычные манипуляции с камбузом. Как одолеть подсознание практикантов? Ничего в голову не приходит, хоть убей!
И как вспышка: ХОТЬ УБЕЙ!.. Мысль, простая до гениальности. А что? Все равно ведь он уже нарушил закон, воспользовавшись ментоскопом без согласия самих практикантов. Сказавший "а" должен сказать и "б"!.. И вообще: какой у меня выбор-то? Либо чистая совесть и смерть через несколько месяцев, когда на Корабле иссякнет энергия... Либо благополучно завершенный испытательный полет и суд общественного трибунала... Выбор, прямо скажем, небогатый. Куда ни кинь - всюду клин!
Он выпил одну чашку кофе, за ней - другую. Потом обнаружил, что проголодался, и открыл банку консервированной ветчины. Разогрел ветчину и с аппетитом съел ее. Выпил третью чашку кофе и поразмышлял - не стоит ли выпить еще одну. Решил, что не стоит, сложил посуду в мойку и включил камбуз. Посмотрел немного, как крутятся под ударами водяных струй тарелка, чашка и вилка. Проглядел меню и выбрал программу на завтра. Когда камбуз заурчал, считывая ее, Ребров вышел и снова заглянул в каюты практикантов.
Практиканты по-прежнему спали. Оба. Как убитые...
И тогда он снова отправился к себе.
Хронометр по секундам съедал время резерва. С портрета на другой стене смотрели глаза сына, корабль которого четверть века назад бесследно растворился в пространстве. Казалось, эти глаза требовали: ты должен, ты обязан вернуться. Во что бы то ни стало! Иначе для чего были все жертвы?!
Надо решать, сказал себе Ребров раздраженно. Время идет... Все равно не будет здесь чистой совести. Конечно, все в интересах дела. Исключительно в интересах! Но цель лишь тогда оправдывает средства, когда она достигнута. В противном случае, те средства, которыми ты пользовался, лишь усугубят твою вину. А посему забудем о совести и будем руководствоваться только чувством долга... Все равно судьба не оставила мне другого выхода.
- Добрый день, капитан! - сказал Вильсон, входя в рубку.
- Добрый день! - буркнул Ребров и взглянул на хронометр.
До конца резерва осталось чуть более получаса. Не густо. Но не так уж и мало... Во всяком случае, вполне хватит для того, чтобы осуществить задуманное. Голова после бессонной ночи гудела, как Большой Интегратор Службы Погоды в дни осенних циклонов. Так же безостановочно. И так же безо всякого толка. Пришлось принять сразу две таблетки витанола.