– Как, он тоже писатель?!! – в волнении вскочил Владимиров.
– У него бойкое перо, – кивнула Ольга Алексеевна.
– И что же он написал?! Может быть, «Женщин» или «Обезьянинова» князя Мещерского? Или «Анну Каренину» графа Толстого?
– Он пишет главным образом по польскому вопросу. А в мае господин Фаберовский даже Стида в Россию сопровождал, когда тот ездил к Государю интервью брать.
– А я… а я… – при упоминании о Государе на глаза Артемия Ивановича навернулись злые слезы. – А я сказку про «Алешу Поповича и Илью Муромца» написал. Ее даже князь Мещерский одобрил. Ее даже в «Гражданине» чуть не напечатали. Только Попович он не в том смысле, как князь Мещерский, а просто отчество у него такое. Нет, не то… Я еще… я, это… Про меня даже в «Ведомостях» пропечатали! Разок… Один… «Странное происшествие на Лафонской площади»…
Артемий Иванович как-то скис и опустился на стул.
– А что такое случилось на Лафонской площади? – заинтересованно спросила Новикова, зная, что на эту площадь выходила ограда парка, где обычно прогуливались воспитанницы Смольного института благородных девиц.
– Это все Нижебрюхов, Аполлон Петрович, благодетель мой расстарался… Да ведь не было тогда ничего, Христом Богом клянусь! Ну да, ну застрял я между прутьев ограды головой, это было… Я барышням-то говорю: «Поднимите, говорю, мою шляпу, и наденьте мне на голову, а то пока городовые с дворниками придут да меня из решетки извлекут, и ушам замерзнуть недолго. Кому я такой с морожеными ушами на службе нужен буду?». А они только смеялись. А еще образованные! А он все извратил, подлец Нижебрюхов, на весь город невесть что растрезвонил, купцов своих приятелей да щелкоперов газетных туда возил, аршином расстояние между прутьями измерял, а потом всем протокол полицейский показывал, что я застрял, дескать, «жизненно важным членом тела». Князь Мещерский из-за этой истории мной и заинтересовался, в Зоосад водил… Ну да я не дался! Он мне еще о прошлом годе об этом вспоминал.
– Хорош воспитатель юношества! – сказал Бутенев. – Да имеете ли вы, милостивый государь, вообще заграничный паспорт?
– Да кто вам сказал, что я русский? – парировал Артемий Иванович. – Я индийский принц. Какое-то царство у меня с лягушачьим названием… сейчас не помню, что-то вроде пня с лягушкой или лягушки на пне. Пеньжаб, вот!
– Господи Боже мой! – Бутенев раздраженно скомкал исписанную салфетку. – Что я вам говорил, Ольга Алексеевна?! Позвольте откланяться, Ольга Алексеевна! Надеюсь, вы не забудете о моей просьбе.
– Мы вас не задерживаем! – гордо сказал Артемий Иванович. – Действительный статский советник, а безобразите!
В июне Тамулти приезжает в Ливерпуль из Америки с деньгами для английских заговорщиков, намеревавшихся убить Бэлфура. Он поселился в Ливерпуле и стал дожидаться эмиссаров от Уолша, главного фенианского организатора в Лондоне. Но департамент Монро направил в Париж инспектора Мелвилла, который напугал прибывшего из Америки генерала Миллена, а подчиненному генерала, Роджеру Маккене, было дано понять, что за его передвижениями следят. Через Маккену Монро удалось выйти на Уолша и арестовать его, о чем Тамулти некоторое время не знал. Когда это стало ему известно, он немедленно покинул Ливерпуль и поехал в Лондон, где поселился в Кларидж-отеле на Брук-стрит. Узнав о судьбе Уолша, он связался с Парижем, откуда ему было велено дожидаться с деньгами эмиссаров Парижского республиканского братства Конроя и Даффи, которые прибудут в первых числах августа.
Глава 5
– Действительный статский советник Бутенев из нашего посольства сказал мне, что я могу в какой-то здешней Харе или как ее там убить Кропоткина.
Артемий Иванович бросил окурок в камин и взглянул на Фаберовского. Он застал поляка в дверях его агентства на Стрэнде как раз в тот момент, когда Фаберовский намеревался поехать втайне от Гурина в банк и получить там аванс на развертываемое дело от английской стороны.
– Причем тут Бутенев? – вспылил поляк. – Пан что, ему уже все разболтал?!
– Наоборот! – гордо сказал Артемий Иванович. – Я его совсем запутал. Представляю, что он напишет в своем донесении в министерство!
Артемий Иванович хихикнул, потом вдруг изменился в лице и побледнел.
– А Рачковскому он не донесет? – спросил он у поляка.
– Почем мне знать. Займитесь лучше делом.
– А вот этого я как раз сегодня не успел. Так к вам спешил, что времени на завтрак совсем не было. И знаете, господин Фаберовский, в этом пресловутом отеле творится черт знает что! Они совсем осатанели. Подают аперитив перед завтраком в какой-то резиновой груше, и до того, я вам скажу, невкусный и поносный, что и пить-то его только через силу можно.
Фаберовский отвернулся, чтобы скрыть улыбку.
– Бутенева пан Артемий тоже этим аперитивом угощал? С чего он вдруг Кропоткина убивать пожелал?
– Бутенева я к себе в нумер не приглашал. А вот Тамулти, невежа, посоветовал мне засунуть эту грушу в задницу.
– Этот человек знает толк в жизни. Кстати, в Лондоне неподалеку от моего дома живет еще и убийца генерала Мезенцева г-н Кравчинский, которого пан Рачковский так до сих пор и не смог отыскать. Пан Артемий не желает ли и сего джентльмена убить? Наградные пополам. Я пана Артемия даже провожу.
Артемий Иванович слегка растерялся от обилия возможностей.
– А потом мы зайдем к вам в гости, – сказал он после долгого раздумья.
– Если пану Артемию так хочется кого-то убить, найдите себе жертву подальше отсюда. Вон, в Восточном Лондоне всякой дряни сколько. Только меня в это дело не впутывайте!
– Нет, так дело не пойдет! – Артемий Иванович огляделся кругом в поисках поддержки и произнес, обращаясь к фарфоровой свинье-копилке на каминной полке: – Я буду руки марать, а он половину моего жалования захапает! Свинья! – Владимиров замолчал, затем тихо добавил:
– Это я ей сказал.
– Что пану Артемию Рачковский назначил? – опять рассердился поляк. – Вовлечь в дело с мастерской русских эмигрантов. Вот и вовлекайте!
– Где?
– Я же сказал: в Восточном Лондоне! Там и мастерскую устраивать подручнее будет. Возьмите с собой Леграна, он те места знает.
– Я совершенно не разбираюсь в революционерах, – сказал Легран в ответ на просьбу Артемия Ивановича. – Но я могу порекомендовать одну дамочку, с которой познакомился этой весною в Восточном Лондоне. Ее муж, кажется, управляющий в каком-то революционном клубе.
– И где же этот клуб? – спросил Владимиров.
– Я плохо помню. Где-то на Бернер-стрит. Там была очень скрипучая железная кровать и всю ночь пьяные анархисты ревели за стеной песни. Да, я еще помню, что эта дамочка готовит отличный напиток из изюма.
– Тогда вы должны отвезти меня туда, – заявил Артемий Иванович.
Легран согласился и они договорились, что Артемий Иванович подъедет к агентству часов в девять вечера. В назначенный час Владимиров был на Стрэнде, предварительно плотно пообедав в ресторане в своей гостинице. Кэбмены упорно не соглашались ехать в Восточный Лондон в столь поздний час, называя этот район настоящей клоакой и отхожим местом и пытаясь убедить своих седоков в том, что таким порядочным джентльменам нечего делать на Адской Кухне. Однако звон монет в кошельке Артемия Ивановича усыпил осторожность одного из них.
– Я хотел спросить, мсье Гурин, – обратился к Владимирову Легран, когда они тронулись в путь. – Мсье Фаберовский говорил, что с вами приедут еще двое ирландцев, которые и будут возить вас по разным злачным местам Восточного Лондона. Не подумайте обо мне ничего плохого, я просто хотел узнать, надо ли мне будет и дальше вас сопровождать?
– Придется, придется, – благодушно ответил Артемий Иванович. – Я ирландцев прогнал за ненадобностью. Зачем они нам? Мы и без них справимся.
– Как, просто так прогнали?! – воскликнул француз.
– Нет, зачем же. Полный расчет дал. И еще денег на обратную дорогу.
Кэб миновал залитый огнем центр Сити, пустынные в это время деловые кварталы, и выбрался на Олдгейт и далее на Уайтчепл-Хай-стрит. Артемий Иванович, более не обращая внимания на Леграна, расплющил нос о стекло в надежде разглядеть пресловутую Адскую Кухню. Они ехали по широкой улице, где вдоль бесконечных желто-бурых кирпичных стен убогих домов, небольших фабрик, пивоваренных заводов, лавок и складов угрюмо и тупо перемещались в свете редких газовых фонарей чахлые низкорослые фигуры с узкими грудными клетками, с опухшими бледными лицами. Он видел нищих детей и старух, рывшихся в кучах объедков, а около трактиров в угловых домах толпы изможденных пьянством и голодом проституток, толкавшихся в надежде подцепить кого-нибудь, кто угостит их пивом. На углу Коммершл-роуд и Бернер-стрит извозчик остановился.
– Нет, нет, я пойду один, – удержал Леграна Артемий Иванович, когда тот собрался проводить его к клубу. – Вас там знают, поэтому вам нельзя из соображений конспирации.
Дойдя до первого перекрестка, Артемий Иванович недоуменно остановился под фонарем. По обе стороны улицы до самого ее конца тянулись однообразные двухэтажные дома. Ничего похожего на клуб не наблюдалось: не было ни роскошно освещенного электричеством подъезда с лестницей, устланной ковром, ни пальм в кадках, ни ливрейных лакеев, – словом ничего такого, что должно было быть у порядочного клуба. Артемий Иванович решил рассуждать логически. Слева большое темное здание за кирпичным забором с караульной будкой на углу больше походило на гимназию, чем на клуб. Половину здания по правую сторону занимала пивная, выходящая на угол перекрестка. С другого конца дома находилась фруктовая лавка, в окне которой, служившем прилавком, дремала всклокоченная личность с надвинутой на глаза кепкой. За фруктовой лавкой во внутренний двор вели деревянные двустворчатые ворота с надписью большими белыми буквами: «У. Хиндли, производитель мешков» и «А. Датфилд, фургонный и тележный мастер». Больше ничего примечательного на этой стороне улицы не находилось.