Война 1806–1807 годов
Начало кампании
В кампании 1806–1807 годов Михаил Богданович принял живейшее участие, отличаясь, как и всегда, необыкновенным хладнокровием, распорядительностью в бою и неизменно верной оценкой складывающейся ситуации. На его долю часто приходились назначения авангардным или арьергардным начальником, и благодаря своим талантам он с честью выходил из самых критических ситуаций.
14 октября 1806 года, в один день, французы наголову разбили пруссаков в сражениях при Йене и Ауэрштедте. «Наполеон дунул, и прусской военной мощи не стало. <…> Это привело все правительства Европы в невероятное изумление. Было очень трудно поверить, что армия Фридриха Великого фактически уничтожена в однодневной битве» [147. С. 315].
После этого на помощь Пруссии двинулась русская армия.
Приказ о выступлении был дан 22 октября (3 ноября) 1806 года. Александр I писал прусскому королю:
«Соединимся теснее, нежели когда-либо, пребудем верны чести и славе и предоставим прочее Промыслу, который, рано или поздно, положит конец успехам хищения и тиранства, даруя торжество святому делу» [149. С. 17].
Корпус Л. Л. Беннигсена (67 тысяч человек при 276 орудиях) перешел прусскую границу в районе Гродно. После этого он двинулся к Пултуску, чтобы прикрыть от французов Варшаву и соединиться с 14-тысячным корпусом прусского генерала Августа-Вильгельма фон Лестока.
В результате генерал Беннигсен простоял под Пултуском, куда стягивались растянутые в кордонную линию русские войска, до середины ноября, а потом случилось неожиданное: 16 (28) ноября внезапным ударом французы взяли Варшаву.
4 (16) декабря из России на помощь Беннигсену подошел корпус графа Ф. Ф. Буксгевдена (55 тысяч человек при 216 орудиях). Между этими полководцами «издавна была острая распря — оба по каким-то неведомым нам причинам ненавидели друг друга и старались ни в чем не уступать один другому» [5. С. 238]. А посему главнокомандующим был назначен генерал-фельдмаршал граф М. Ф. Каменский[11], один из еще «екатерининских орлов», который давным-давно «воевал турку» и которого теперь в армии многие называли «желчным стариком».
Уже лет пятнадцать старый граф, живя в деревне и увлекаясь своим домашним театром, не участвовал в военных действиях, так что 7(19) декабря 1806 года, когда он принял армию, с ним практически тут же что-то явно произошло.
М. И. Кутузов по этому поводу писал:
«Не могу надивиться всем чудачествам Каменского. Ежели все правда, что ко мне из армии пишут, надо быть совсем сумасшедшему» [7. С. 61].
И в самом деле, «некоторые современники считали, что Каменский внезапно сошел с ума. <…> Он неожиданно вызвал в главную квартиру Беннигсена и заявил ему, что умывает руки, снимает с себя ответственность за предстоящее сражение — он вообще оставляет войска и предписывает Беннигсену начать общее отступление армии к российской границе!» [5. С. 241].
По мнению известного русского военного историка генерал-лейтенанта А. И. Михайловского-Данилевского, «бремя забот и ответственности, усугубляемое частыми порывами гнева, подавило старца, лишило его сна и доверенности самому себе» [94. С. 99].
Императору Каменский продиктовал письмо следующего содержания:
«Стар я для армии; ничего не вижу. Ездить верхом почти не могу, но не от лени, как другие; мест на ландкартах отыскивать совсем не могу, а земли не знаю. <…> Подписываю, не знаю что» [149. С. 29].
Еще он слезно просил Александра I:
«Человеку лет моих редкому вынести можно биваки. Увольте старика в деревню» [149. С. 31].
68-летний граф руководил армией ровно семь дней. «Своими противоречивыми приказаниями он сумел запутать не только собственных генералов, но и Наполеона, силившегося понять скрытый смысл перемещений русских дивизий» [7. С. 61].
Проводив графа Каменского, Беннигсен остался начальником вверенного ему корпуса в Пултуске «с повелением идти обратно в Россию. Вопреки повелению, он решился ожидать неприятеля в занятой накануне позиции, чтобы, согласно прежде принятому намерению, дать отставшим от армии полкам и тяжестям время собраться, и потом, если нужно, отходить назад совокупными силами» [94. С. 103]. Более того, «он, вопреки субординации, не выполнил приказ <…> и заодно отказался подчиняться Буксгевдену. Беннигсен сам решил дать бой Наполеону» [5. С. 242].
Итак, в момент открытия кампании войска Беннигсена стояли у Пултуска, а Буксгевдена — у Остроленки. Авангард под командованием Барклая-де-Толли стоял у Сохочина[12] и Колозомба, а его пикеты «рыскали по западному берегу Вислы, собирая сведения о движениях французов, а еще более — отыскивая провиант и фураж» [8. С. 200].
10 (22) декабря 1806 года к Сохочину и Колозомбу пошли французские 4-й и 7-й корпуса маршалов Сульта и Ожеро.
Вечером того же дня Барклай-де-Толли отправил главнокомандующему донесение, что, согласно информации, полученной от захваченных его казаками пленных, французские войска двинулись вперед. Так русское командование узнало о начале новой операции Наполеона, а авангард Барклая-де-Толли вдруг превратился в арьергард.
Сохочин и Колозомб
По свидетельству Фаддея Булгарина (Яна-Тадеуша Булгарина)[13], лично участвовавшего в военных действиях 1806–1807 годов против французов и раненного под Фридландом, «Беннигсен знал Барклая-де-Толли еще с Очаковского штурма и высоко ценил его достоинства. В чудную борьбу с первым полководцем нашего времени, с Наполеоном, Беннигсен поручил Барклаю самый трудный и самый почетный пост начальника авангарда, при движении вперед к Пултуску, и начальника арьергарда, при оступлении к Прейсиш-Эйлау. Барклай-де-Толли выполнил свое дело блистательно» [31. С. 145].
10-го вечером казаки отряда Барклая-де-Толли, теснимые французами, перешли с правого берега реки Вкры на левый, успев разрушить за собой мост.
Отряд Барклая-де-Толли составляли полки Тенгинский мушкетерский, 1-й и 3-й егерские, а также казачий Ефремова, пять эскадронов Изюмских гусар и рота конной артиллерии князя Л. М. Яшвиля.
Михаил Богданович поставил против Колозомба 3-й егерский полк, шефом которого он был, и два эскадрона гусар. В пяти верстах у Сохочина — 1-й егерский полк и три эскадрона гусар. Тенгинский полк был расположен в лесу между Колозомбом и Сохочином. У разрушенного моста был возведен редут.
В тот же день подойдя к реке, французы стали готовить плоты и на заре 11 (23) декабря начали переправу. Русские немедленно открыли по ним ружейный и артиллерийский огонь, и противник повернул обратно. Также провалилась и вторая попытка форсироваться реку. Тогда маршал Ожеро решил предпринять атаку сразу с двух направлений. Плоты с пехотой в третий раз двинулись через Вкру к Колозомбу, а одновременно с этим другая часть корпуса переправилась несколько правее, чтобы зайти русским в тыл. Противнику удалось не только высадиться на восточном берегу реки, но и навести мост, по которому немедленно двинулась кавалерия.
Увидев это, Барклай-де-Толли послал в атаку Изюмских гусар. Однако, несмотря на все мужество, проявленное малочисленной русской кавалерией, численное превосходство противника не позволило сбросить его в реку. Как пишет генерал А. И. Михайловский-Данилевский, «атака была блистательная: неприятеля смяли. Но успех сей не мог остановить французов» [94. С. 81].
После этого Барклай-де-Толли «отважно отбивался, но превосходство неприятеля было очевидным, и, бросив шесть пушек, он начал отступать» [5. С. 240]. Это были первые наполеоновские трофеи этой кампании.
3-й егерский полк стал отступать по дороге к Новемясто, отбиваясь от наседающих французов. Одновременно французы атаковали Тенгинский мушкетерский полк, который занимал позиции в лесу и до этого успешно отражал все их попытки форсировать Вкру. Получив приказ к отступлению, пехотинцы вышли из леса и построились лицом к опушке. Тут же на них двинулись французы. Взяв ружья наперевес, под флейту и барабанный бой полк кинулся на врага и штыковым ударом очистил себе дорогу к отступлению.
Пултуск
14 (26) декабря 1806 года маршал Ланн атаковал русских под Пултуском. В его корпусе было около 20 тысяч человек, а у Беннигсена — 40 тысяч человек.
В этом сражении отряд Барклая-де-Толли в город не вошел, а был расположен чуть западнее, перед оконечностью правого крыла, в густом кустарнике.
Сражение, проходившее в ужасных погодных условиях и по колено в липкой грязи, затруднявшей любое маневрирование, было ожесточенным. Что касается погоды, то барон Марбо в своих «Мемуарах» пишет:
«Требовалось скорейшее наступление заморозков, которые бы укрепили землю. Земля была настолько мокрой и раскисшей, что мы проваливались в нее на каждом шагу. Мы видели, как несколько человек, в том числе слуга одного офицера из 7-го корпуса, утонули вместе с лошадьми в этой грязи!.. Было совершенно невозможно перевозить артиллерию в глубь этой неизвестной страны» [87. С. 199].
Русские вынуждены были отступать. Беннигсен потом написал, что Барклай-де-Толли «принужден был уступить жестокому и стремительному нападению» [94. С. 106].
Но это случилось далеко не сразу. Поначалу же «тщетно маршал Ланн, разделив корпус свой на шесть колонн, устремлялся на него, желая прорвать или опрокинуть правый фланг, отрезать коммуникацию с частью корпуса графа Буксгевдена. Генерал-майор Барклай-де-Толли выдерживал мужественно жестокое и стремительное его нападение; но при всей храбрости и неустрашимости своей должен был уступить многочисленности неприятеля. Он подался несколько назад и потом, ударив храбро в штыки, будучи поддерживаем поставленной в кустарниках батареей, опрокинул мгновенно французов и отнял у них отбитые пушки» [141. С. 121].
Шеф Тенгинского мушкетерского полка П. И. Ершов был ранен пулей в руку — за отличие в этом сражении его в том же месяце произвели в генерал-майоры.
Генерал-лейтенант барон Ф. В. Остен-Сакен лично привел к арьергарду Черниговский и Литовский мушкетерские полки, после чего, как старший по званию, принял над ним командование. Но французы еще более усилили натиск. Беннигсен, приняв корпус Ланна за главные силы французской армии, приказал Остен-Сакену и Барклаю-де-Толли «переменить фронт правым флангом назад» [94. С. 107]. Непосредственно Барклаю-де-Толли было приказано ударить в штыки на левое крыло генерала Гюдена.
По мнению Михайловского-Данилевского, приказание это «было исполнено блистательно, причем особенно отличился Черниговский мушкетерский полк генерал-майора князя Долгорукова 5-го» [94. С. 108]. Затем пять эскадронов улан довершили поражение французской колонны, изрядно потрепанной Барклаем-де-Толли.
Сражение продолжалось до темноты. Потери русских простирались до 3500 человек. По французским данным, противник потерял 2200 человек, но эта цифра выглядит явно заниженной — ведь только пленных русские взяли около семисот человек. Отважный маршал Ланн, возглавлявший войска сильно простуженным, был ранен. Также были ранены генералы Сюше, Клапаред, Ведель и Бонар.
У Барклая-де-Толли был смертельно ранен полковник Я. Я. Давыдовский, командир 1-го егерского полка. Яков Яковлевич был человеком выдающейся храбрости. Обороняя переправу через реку Вкру у местечка Сохачин, он был ранен пулей в ногу в то время, когда на спине барабанщика писал донесение Барклаю-де-Толли об отбитии всех атак. Потом он был вторично ранен пулей в висок. Зажав рану перчаткой, он и на этот раз остался на месте и продолжал писать. Через две минуты был убит барабанщик, и Давыдовский, опустившись на одно колено, дописал свой рапорт, в котором уверял Барклая-де-Толли, что, несмотря ни на что, удержит переправу. Только получив от генерала приказание отступить, он отошел от Сохачина.
В течение восьмичасового боя под Давыдовским было убито две лошади и сам он был несколько раз ранен. Третье, смертельное, ранение он получил пулей в грудь. Отправленный в Остроленку, он умер там 19 (31) декабря 1806 года.
«Сражение под Пултуском было признано победным, о чем и сообщили в Петербург. Вскоре, правда, Беннигсен узнал о подходе к Ланну подкреплений и все-таки отошел с позиций под Пултуском к Остроленке. Французы беспрепятственно заняли эти позиции и, в свою очередь, также сообщили в Париж о победе» [5. С. 246].
Биограф Барклая-де-Толли В. Н. Балязин метко называет это сражение «полууспехом наполеоновской армии» [8. С. 203].
Участник же кампании барон Марбо с восторгом пишет:
«Маршал Ланн, с которым было всего 20 тысяч человек, разбил возле Пултуска 42 тысячи русских, отступавших под натиском французских корпусов. Он нанес им громадные потери» [87. С. 199].
Как говорится, блажен, кто верует…
А вот мнение французского военного историка Анри Лашука:
«26 декабря 1806 года Ланн, располагая менее чем 20 000 солдат, сражался под Пултуском против главных сил русских численностью в 40 000. После ожесточенного боя он, в конце концов, оттеснил неприятеля с поля битвы, принимая главную армию за корпус Буксгевдена» [80. С. 265].
Как бы то ни было, за решительные действия в этом сражении Барклай-де-Толли получил орден Святого Георгия 3-й степени — высшую боевую награду.
Отступление
После сражения при Пултуске, «даже получив просьбу Беннигсена о помощи, Буксгевден все равно не сдвинулся с места. <…> Скорее всего, он ждал, когда французы “обломают рога” упрямому Беннигсену, и тогда он, Буксгевден, продолжит с успехом начатое дело» [5. С. 247].
Начался новый 1807 год, и все вокруг завалило снегом.
«8 (20) января главная квартира Беннигсена пришла в Рессель. Между тем как Ней, без ведома Наполеона, выдвинул для удобнейшего продовольствования свой корпус вперед от Нейденбурга к реке Алле, главные силы российско-прусской армии в числе около 80 000 человек уже находились в расстоянии одного перехода от французов и могли бы вскоре атаковать их превосходными силами» [21. С. 190].
«19 (31) января, через четыре дня по выступлении французов с зимних квартир, почти все наполеоновы корпуса собрались между Гильгенбургом и Мышинцем, причем некоторым частям войск пришлось пройти более ста верст. Сам Наполеон, выехав из Варшавы 18 (30) января, прибыл на следующий день в Вилленберг» [21. С. 195].
Тогда Беннигсен приказал Барклаю-де-Толли по возможности замедлить наступление французов, чтобы дать русской армии время собраться у Янкова.
И действительно, 22 января (3 февраля) 1807 года вся армия Беннигсена, кроме войск прусского генерала фон Лестока, заняла высоты у Янкова.
Барклай-де-Толли почти двое суток сдерживал французский авангард.
«Любя отдавать справедливость предводимому им войску, Барклай-де-Толли особенно хвалил полки Изюмский гусарский, 3-й и 20-й егерские и конную роту князя Яшвиля» [94. С. 161].
В своем донесении генералу Беннигсену он написал:
«Достойно похвалы, как великая стройность и послушание войск, так хладнокровие и присутствие духа начальников. Атакуемые неприятелем, вчетверо сильнейшим, они везде встречали его храбро» [94. С. 161].
В тот же день 22 января русская армия отступила от Янкова в поиске более удобной позиции для генерального сражения.
Для прикрытия отступления Л. Л. Беннигсен выделил три отряда: А. И. Марков шел в центре, К. Ф. Багговут — справа, а Барклай-де-Толли — слева. Общее командование арьергардом осуществлял князь П. И. Багратион.
В отряде Михаила Богдановича находились гусарские Изюмский и Ольвиопольский полки, батальон Конно-Польского полка, Костромской мушкетерский и 1, 3, 20-й егерские полки, два казачьих полка и рота конной артиллерии князя Л.М. Яшвиля.
«Барклай впервые командовал отрядом из семи пехотных и кавалерийских полков, где была и артиллерия, что делало его похожим на маленькую армию, состоявшую из всех родов войск» [8. С. 206].
Это давало возможности, причем — немалые.
23 января (4 февраля), на рассвете, отряд Барклая-де-Толли был атакован французской кавалерией, но гусары и казаки парировали удар. Артиллерия эффективно их поддержала, а егеря 3-го и 20-го полков, заняв позиции в кустарнике, вели прицельный огонь во фланг противнику. Французы атаковали еще несколько раз, но каждый раз отступали. Особенно в этом деле отличился полковник К. И. Бистром[14] со своим 20-м полком.
Так Барклай-де-Толли держался до десяти часов утра, а потом приказал кавалерии отступить к пехоте за занятые ею высоты. Все это было выполнено «в наилучшем порядке, но в сильнейшем огне неприятеля» [94. С. 176]. При этом у русских было убито и ранено 260 человек и 146 лошадей.
Участник этой кампании легендарный в будущем поэт-партизан Д. В. Давыдов потом писал:
«При наступлении ночи армия наша отошла к Вольфсдорфу, оставя для прикрытия сего отступления арьергард генерал-майора Барклая-де-Толли на оставленном ею месте.
Поутру 23-го Барклай поднялся вслед за армиею, но на пути был атакован превосходными силами, целый день сражался, потерял много, особенно при Дегшене, но к вечеру примкнул к армии, стоявшей уже на боевой позиции при Вольфсдорфе. Ночью армия снялась с позиции и потянулась по направлению к Ландсбергу. Арьергард Багратиона сменил утомленный накануне арьергард Барклая и остался при Вольфсдорфе для того же предмета, для которого оставлен был накануне арьергард Барклая при Янкове» [49. С. 208].
В самом деле, 24 января (5 февраля) князь Багратион приказал Барклаю-де-Толли отступать к Фрауэндорфу и там ждать его прибытия. А на следующий день он приказал продолжать марш на Ландсберг — ныне это польский город Гожув-Великопольский.
Ландсберг и Гофф
У знаменитого в прошлом военного историка генерал-лейтенанта М. И. Богдановича мы читаем:
«25 января (6 февраля) Беннигсен, имея намерение выждать французов на позиции при Ландсберге, приказал Барклаю-де-Толли, отступавшему с частью прежнего арьергарда от Фрауэндорфа к Ландсбергу, удерживать неприятеля, пока армия построится в боевой порядок. Барклай, заняв селение Зинкен батальоном 20-го егерскаго полка и оставя впереди селения два конных орудия с прикрытием из двух эскадронов Изюмских гусар, расположил остальные войска арьергарда в числе около пяти тысяч человек за речкою, на высотах впереди Гоффа» [21. С. 200].
Как видим, «из всех соединений арьергарда наибольшую нагрузку на себя испытывал по-прежнему отряд Барклая. Особенно тяжело пришлось ему 25 января под Ландсбергом — там отряду предстояло удерживать противника до тех пор, пока вся армия не займет оборонительную позицию» [5. С. 257].
Если посмотреть на карту, то станет понятно, что Ландсберг лежит примерно в пятнадцати километрах на юго-западе от Прейсиш-Эйлау (ныне — Багратионовск), а Гофф (в некоторых источниках — Хоф, теперь это польская деревня Дворзно) расположен на той же дороге, прямо перед Ландсбергом.
Итак, 25 января (6 февраля) 1807 года, находясь у Гоффа, Барклай-де-Толли получил приказ Беннигсена держаться, пока армия не займет позиции при Ландсберге.
Д. В. Давыдов рассказывает:
«В ночь на 25-е армия наша выступила к Ландсбергу, но не одною уже, а двумя колоннами, для избежания, подобно французской армии, затруднения в движении одною колонною в пути, заваленному снегами. Первая колонна потянулась большою дорогою; вторая, под начальством Сакена, на Спервартен и Петерсгаген; арьергард Барклая прикрывал отступление первой» [49. С. 209].
В тот же день стало известно о прибытии к французскому авангарду императора Наполеона.
Генерал М. И. Богданович по этому поводу пишет:
«Пленные, захваченные изюмцами, дали сведения о присутствии их императора при наступавших войсках. Современники уверяют, что появление Наполеона оказывало на противников его какое-то неизъяснимое действие и что у многих храбрых людей при встрече с ним как бы опускались руки. Но ничто не могло поколебать Барклая-де-Толли» [21. С. 200].
«Настоящее поколение не может иметь понятия о впечатлении, какое производило на противников Наполеона известие о появлении его на поле сражения! — объясняет далее Михайловский-Данилевский. — Но Барклая-де-Толли оно не поколебало. О хладнокровии его можно было сказать, что если бы вселенная сокрушалась и грозила подавить его своим падением, он взирал бы без содрогания на разрушение мира. “Во всяком другом случае, — доносил он, — я бы заблаговременно ретировался, дабы при таком неравенстве в силах не терять весь деташмент мой без пользы, но через офицеров, которых посылал я в главную квартиру, осведомился я, что большая часть армии еще не была собрана при Ландсберге, находилась в походе и никакой позиции взято не было. В рассуждении сего я почел долгом лучше со всем отрядом моим пожертвовать собою столь сильному неприятелю, нежели ретируясь привлечь неприятеля за собою и через то подвергнуть все армию опасности”» [94. С. 178–179].
Главные силы русской армии двигались чрезвычайно тяжело, так как обозы и артиллерия — все вязло в смешанной со снегом грязи разбитых дорог. Теперь уже для генерального сражения был выбран городок Прейсиш-Эйлау. Там Беннигсен рассчитывал соединиться с прусским корпусом генерала фон Лестока. Но туда еще надо было дойти. К тому же требовалось время для подготовки и занятия позиции. В связи с этим арьергарду князя Багратиона было приказано следовать за главными силами по возможности медленнее, чтобы выиграть драгоценное время.
Следует отметить, что сам князь Багратион с отрядами А. И. Маркова и К. Ф. Багговута отступал без значительного давления со стороны французов. Основные силы Наполеона — кавалерия Мюрата, корпуса Сульта и Ожеро и императорская гвардия — следовали по другой дороге, так что главная нагрузка пала на Барклая-де-Толли, который должен был «пожертвовать собой во имя стратегических интересов» [149. С. 122].
Генерал А. П. Ермолов в своих «Записках» рассказывает:
«Совсем не в том положении был отряд генерала Барклая-де-Толли. Против него соединились оба маршала с силами в пять раз превосходными. Ему оставалось отходить поспешнее, но он предпочел удерживать неприятеля; занимая позиции, принуждаем будучи оставлять оные, не всегда мог он то делать в порядке, и таким образом, потерявши множество людей и в положении весьма расстроенном, достиг он селения Гофф, лежащего в виду нашей армии. Тут он остановился, но выбрал для войск весьма порочную позицию. Селение Гофф простирается по долине, стесненной с обеих сторон крутыми возвышенностями. Он оставил его в тылу своем, и тогда как в продолжение дня неприятель беспокоил его многочисленною своею кавалерию, он усталую свою конницу расположил впереди селения, и ей не было другого отступления, как вдоль тесной улицы оного» [57. С. 79].
Конечно, Беннигсен пообещал Барклаю-де-Толли помощь, но пока ему можно было рассчитывать лишь на имеющиеся у него примерно пять тысяч человек. Ими Михаил Богданович распорядился так: за две версты до Гоффа, у селения Зинкен, он оставил передовой заслон, а остальные силы отошли к мосту через реку. Зинкен был занят батальоном 20-го егерского полка, перед ним встали два эскадрона Изюмского гусарского полка и два конных орудия князя Яшвиля.
Через час после занятия позиции, то есть примерно в 15 часов, французский авангард приблизился к Зинкену, и Барклай-де-Толли отправил туда еще два эскадрона изюмцев с генералом И. С. Дороховым, который принял общее руководство над передовым отрядом.
У французов в авангарде шла легкая кавалерия и драгуны, которые встали справа от дороги. При этом часть 6-го драгунского полка была отряжена в тыл отряда Дорохова. Потом подтянулась французская конная артиллерия и начала обстрел. За полчаса огонь достиг такой плотности, что русские пушки лишились лошадей и прислуги — в живых остались лишь четыре канонира, так что генерал Дорохов предпочел оставить свою позицию. При этом французские драгуны атаковали и рассеяли отступающий батальон 20-го егерского полка, взяв в плен несколько человек, в том числе одного штаб-офицера.
Примерно на трети пути от Зинкена до Гоффа протекал ручей с очень крутыми берегами, и дорога проходила по мосту. Отошедший с потерями отряд Дорохова перешел через мост и расположился на другой стороне оврага. Чтобы преодолеть это препятствие, французские драгуны спешились, однако часть их вскоре была захвачена в плен контратакой генерала Дорохова.
Тем временем, по приказу Барклая-де-Толли, на дороге за мостом была поставлена конная рота, которую прикрывали четыре эскадрона изюмцев. В полуверсте позади от них, слева от дороги, встала вторая линия — Ольвиопольский гусарский, Костромской мушкетерский и 20-й егерский полки. На правый фланг — поросшую лесом возвышенность — был послан 1-й егерский полк, а 3-й, шефом которого был Барклай-де-Толли, направлен в лес на левый фланг и сразу вступил в бой с появившимися там французскими стрелками. Вскоре, чтобы обезопасить левый фланг от обхода, туда же был послан 20-й егерский полк.
Так Барклай-де-Толли встретил французов — с противоположной стороны к мосту подошла бригада легкой кавалерии генерала Кольбера из корпуса маршала Нея.
Командовавший авангардом маршал Мюрат приказал атаковать, не дожидаясь подхода пехоты. Но когда гусары и конные егеря начали переходить мост, по ним открыли огонь картечью конные орудия.
Французы спешно отошли и, выдвинув вперед артиллерию, открыли ответный огонь. Когда русские орудия замолчали, французские конные егеря и гусары вновь бросились на мост, но были контратакованы кавалерией.
В своих «Записках» декабрист генерал-майор князь С. Г. Волконский рассказывает об этом бое:
«Оба полка устремились друг на друга, как две движущиеся стены и, подскакав на пистолетный выстрел, оба внезапно остановились, и только были слышны возгласы начальствующих: “Вперед”, “En avant”, но полки не двигались; но когда Изюмского полка эскадронный командир Гундерштруб отчаянно кинулся на французского эскадронного командира и свалил его с лошади, это было сигналом изюмцам двинуться вперед, и французский полк был опрокинут и преследуем» [36. С. 25].
Изюмские гусары в пылу преследования перешли мост вслед за французами и захватили несколько пленных. Наблюдая из второй линии за успехом изюмцев, ольвиопольцы без команды бросились вслед за ними к мосту. Это совершенно ненужное движение помешало изюмцам вовремя вернуться обратно за мост и перестроиться. В результате, наступление свежей французской кавалерии, огонь артиллерии, а также стесняющий сзади Ольвиопольский полк вызвали замешательство в Изюмском полку. В довершение ко всему, генерал Дорохов был сильно контужен и сброшен с лошади. Его подобрали и отвезли в тыл.
Узнав об этом, Барклай-де-Толли попытался вывести свою кавалерию из критического положения, приказав ольвиопольцам как можно скорее возвратиться на место, назначенное им по диспозиции. Все же это недоразумение позволило французской кавалерии окончательно переправиться по мосту на другой берег.
Захваченные гусарами Дорохова пленные показали, что при французском авангарде находится сам Наполеон. При этом Барклаю-де-Толли было доложено, что армия Беннигсена еще не успела занять выбранную позицию.
Таким образом, задача Михаила Богдановича оставалась прежней: любой ценой задержать продвижение французов. Поэтому он приказал двум батальонам Костромского мушкетерского полка[15] выдвинуться вперед к месту, где только что происходил кавалерийский бой. Однако было уже поздно — костромцы не успели выдвинуться, как были атакованы кавалерией маршала Мюрата.
С поразительным хладнокровием полк подпустил французов на шестьдесят шагов и дал залп. Тем не менее скоро стало очевидно, что переправу не удержать, и Костромской полк начал отступать к Гоффу. При каждом приближении противника батальоны останавливались, перестраивались в каре и встречали его огнем. Так, со значительными потерями, были отбиты три атаки.
Барклай-де-Толли, «как всегда, хладнокровно и бесстрашно руководил боем» [5. С. 257], а Костромской полк, «отступая под барабанный бой, каждый раз разворачивался и отражал огнем атаку вражеской кавалерии» [5. С. 257–258].
После этого взбешенный Мюрат дал приказ атаковать русских целой кирасирской дивизией генерала д’Опу.
«Железные люди» легко опрокинули русских гусар и всей своей массой навалились на строй пехоты. Во всеобщей сумятице строй был сломан, а в бою это равносильно катастрофе. Костромцы обратились в бегство, а кирасиры рубили их и топтали конями, отбивая трофеи и захватывая десятки пленных. Полк был в буквальном смысле раздавлен, потеряв три знамени и несколько орудий.
Генерал А. П. Ермолов потом написал в своих «Записках»:
«Костромской мушкетерский полк противостал атаке кавалерии, но утомленный трудами целого дня, недолго сохранил надлежащую твердость. <…> По крайней мере, половина людей изрублена. Взяты знамена и состоящие при полках пушки.
Люди, которые успели укрыться за оградою садов, и егерские полки, при начале сражения в огородах расположенные, весьма ничтожную имели потерю» [57. С. 80].
«Я имел прискорбие видеть почти совершенную гибель сего бесподобного полка», — с горечью писал в своем донесении Михаил Богданович [149. С. 126].
Барон Марбо описывает этот эпизод сражения следующим образом:
«Русские решили остановиться на подступах к небольшому городу Ландсбергу и отстаивать его. Для этой цели они расположили восемь отборных батальонов на прекрасной позиции возле деревни Гофф. Их правый фланг опирался на эту деревню, левый фланг — на густой лес, а центр был защищен оврагом с очень крутыми склонами, через который можно было переправиться только по единственному очень узкому мосту. Центральную часть этой линии прикрывала восьмиорудийная батарея.
Прибыв к этой позиции вместе с кавалерией Мюрата, император не счел нужным дожидаться пехоты маршала Сульта, которая была еще в нескольких лье позади, и приказал атаковать русских нескольким полкам легкой кавалерии, которые, смело бросившись к мосту, переправились через овраг… Но, встреченные сильным ружейным огнем, наши эскадроны были в беспорядке отброшены в овраг, откуда выбрались с большим трудом. Видя, что усилия легкой кавалерии не дают результата, император приказал заменить ее дивизией драгун. Атака этой дивизии была встречена так же и имела столь же плачевный результат. Тогда Наполеон приказал выдвинуть вперед ужасных кирасир генерала д’Опу, которые переправились по мосту через овраг под градом выстрелов и с такой скоростью бросились на ряды русских, что почти все они были буквально уложены на землю! В этот момент произошла ужасная бойня. Кирасиры, в ярости от того, что незадолго до этого потеряли своих товарищей гусаров и драгун, почти полностью уничтожили восемь русских батальонов! Все были убиты или взяты в плен. Поле битвы наводило ужас… Никто никогда не видел подобных результатов кавалерийской атаки. Император, чтобы выразить свое удовлетворение кирасирам, обнял их генерала в присутствии всей дивизии. В ответ д’Опу воскликнул: “Чтобы показать, что я достоин подобной чести, я должен погибнуть за Ваше Величество!” Он сдержал слово, потому что на следующий день погиб на поле битвы при Эйлау. Какие времена и какие люди!
Вражеская армия с высоты плато, расположенного позади Ландсберга, была свидетельницей уничтожения своего арьергарда. Она быстро отошла к Эйлау, а мы овладели городом Ландсбергом» [87. С. 201–202].
После разгрома Костромского мушкетерского полка французская кавалерия продолжила продвигаться вперед. Драгунская дивизия генерала Груши встала слева от Гоффа, тем самым прервав связь 1-го егерского полка с основным отрядом. В результате полк был прижат к лесу и, в конце концов, рассеян. При отступлении командир полка был ранен и взят в плен вместе с частью своих солдат.
Остатки отряда Барклая-де-Толли, преследуемые кирасирами и подошедшей пехотой, отходили через Гофф, теснясь на единственной узкой улице этой деревни. Относительный порядок сохраняли лишь 3-й и 20-й егерские полки.
К счастью, примерно в трехстах метрах за деревней отступавшие встретили подкрепление. Это были пять батальонов под начальством князя В. Ю. Долгорукова, которые Л. Л. Беннигсен прислал для поддержки ослабевшего арьергарда. Отряд генерала Долгорукова оперся левым флангом на дорогу — Барклай-де-Толли приказал ему оставаться на этой позиции и сдерживать французов с фронта. Сам он наскоро построил свои 3-й и 20-й егерские полки на левом фланге, а остатки Костромского полка были отправлены в резерв.
Вся эта позиция уже находилась в прямой видимости от Ландсберга, и арьергард был обязан всеми средствами остановить продвижение неприятеля.
«В подкрепление генералу Барклаю-де-Толли, — рассказывает А. П. Ермолов, — отправлены из армии пять батальонов пехоты под командою генерал-майора князя Долгорукова, но средства сии недостаточны при всеобщем замешательстве, и его баталионы не менее рассеяны и много потерпели. Стесненные войска при отступлении чрез селение Гофф подверглись ужаснейшему действию неприятельской артиллерии. Неустрашимый генерал Барклай-де-Толли, презирая опасность, всюду находился сам; но сие сражение не приносит чести его распорядительности» [57. С. 80].
Не приносит чести? Странный вывод… Ведь Барклай-де-Толли выполнил приказ и задержал наступление Наполеона до самого вечера. К этому времени в его изрядно потрепанном отряде практически закончились патроны.
Но наступила ночь, и французы остановились. Лишь после этого Барклай-де-Толли получил приказ продолжить отступление к Прейсиш-Эйлау. Как писал Ермолов, «окончившееся сражение не допустило неприятеля беспокоить армию, расположенную при Ландсберге» [57. С. 81] — и это в корне противоречит его ранее приведенной оценке. Армия, благодаря упорству отряда Барклая-де-Толли, получила время отойти к Прейсиш-Эйлау и занять позицию для генерального сражения. За выполнение своей задачи Михаил Богданович заплатил дорогую цену — арьергард был практически разбит.
По оценке самого Барклая-де-Толли, высказанной им в донесении Л. Л. Беннигсену, «удержана была наша позиция, и через то армия от внезапного наступления всех неприятельских сил была защищена: таково было назначение и вся наша цель» [94. С. 182].
Генерал Ермолов потом критиковал Барклая-де-Толли за нерациональное использование местности при расположении войск. Он утверждал, что пехоту было бы «гораздо выгоднее поместить в селении и окружающих его огородах, обнесенных забором» [57. С. 80]. Да, это так, но если бы Барклай-де-Толли не растянул свои войска вне Гоффа, то французы легко обошли бы его, несмотря на довольно глубокий снег. А это означало бы гибель арьергарда и невыполнение поставленной перед ним задачи.
У генерала А. И. Михайловского-Данилевского читаем:
«Потеря наша под Гоффом неизвестна. На другой день после сего дела Барклай-де-Толли был ранен и не успел собрать сведений об утрате людей, пушек и знамен, а на третьи сутки произошло сражение Эйлауское. Огромностью своею оно поглотило предшествовавшие арьергардные дела» [94. С. 182].
Сам Барклай-де-Толли заключил свое донесение Беннигсену о боях при Гоффе следующими словами:
«Мне и сотоварищам моим, в сем деле храбро сражавшимся, остается успокоиться тем, что удержана была наша позиция, и через то армия от внезапного наступления всех неприятельских сил была защищена: таково было наше назначение и вся наша цель, и если сие удалось, то вознаграждены все жертвы» [94. С. 182].
А вот что писал Фаддей Булгарин:
«Будучи почти разгромлен превосходными силами неприятеля под Янковом и Ландсбергом (23 и 24 января 1807 года), он удивил и своих и неприятелей своею стойкостью и непоколебимым упорством. Жертвуя собой и своим корпусом, Барклай-де-Толли дал время нашей армии собраться за Прейсиш-Эйлау» [31. С. 145].
Биограф Барклая-де-Толли В. Н. Балязин констатирует:
«Так как отряд его был подобен маленькой армии, баталия под Хофом во всем напоминала генеральное сражение — первое генеральное сражение в его жизни, которое он все же не проиграл, хотя и потерял больше двух тысяч человек и оставил поле боя неприятелю.
Потом битву под Хофом справедливо расценили как самое важное арьергардное сражение в этой кампании.
И то, как Барклай провел этот бой, тотчас же сделало имя его знаменитым во всей армии» [8. С. 206].
Прейсиш-Эйлау. Тяжелое ранение
А потом было знаменитое сражение при Прейсиш-Эйлау, в нем Барклай-де-Толли принял участие и, как пишет Булгарин, «более всех содействовал нашему успеху, защищая город с величайшим упорством» [31. С. 145].
По оценкам военного историка Дэвида Чандлера, в этом сражении «в распоряжении Наполеона было 45 000 человек», а еще поблизости находились 14 500 человек маршала Нея, и спешно подходили 15 100 человек маршала Даву. Беннигсен имел 67 тысяч человек, развернутых для боя, а еще девять тысяч пруссаков генерала фон Лестока готовы были подойти на следующий день. При этом у Наполеона было всего 200 пушек против 460 у русских [147. С. 333].
Объем книги не позволяет в деталях описывать это сражение. Можно лишь сказать, что оно было одним из самых трудных из всех, в которых когда-либо участвовали и русские, и французские солдаты. Мороз достигал тридцати градусов, снежная буря не прекращалась ни на минуту, так что невозможно было увидеть, что происходит в пятидесяти метрах.
В восемь утра раздались первые выстрелы, а к девяти часам город уже был охвачен пламенем, и «расстилающийся покров темного дыма еще более усугубил общую мрачность картины» [147. С. 336].
В своих «Записках» генерал А. П. Ермолов пишет:
«Неприятель атаковал гораздо в больших силах; умножились батареи, которые покровительствовали движению колонн, и мы, не в состоянии будучи противиться, получили приказание отступить и присоединиться к армии. Неприятель тотчас явился на нашей позиции и по следам шел за нами. Удачно исполнил я приказание с конными орудиями прикрывать войска, пока войдут они в Прейсиш-Эйлау. Лишь только вошел я в ворота, неприятель подвел свои колонны и приступил к атаке местечка, которого оборона возложена на генерала Барютая-де-Толли, и отряд его умножен свежими войсками. Несоразмерность сил не дозволила извлечь пользу из стен и заборов, окружающих местечко; стрелки неприятельские явились на них, вредили в улицах и толпами спускались в ближайшие дома. Не раз наша пехота выгоняла их штыками, и местечко сохранили мы во власти до тех пор, как храбрый генерал Барклай-де-Толли получил тяжелую рану» [57. С. 83–84].
Д. В. Давыдов, также участвовавший в этом сражении в чине поручика гвардии и в качестве адъютанта князя Багратиона, уточняет:
«Несмотря на все наши усилия удержать место боя, арьергард оттеснен был к городу, занятому войсками Барклая, и ружейный огонь из передних домов и заборов побежал по всему его протяжению нам на подмогу, но тщетно! Неприятель, усиля решительный натиск свой свежими громадами войск, вломился внутрь Эйлау. Сверкнули выстрелы его из-за углов, из окон и с крыш домов, пули посыпались градом, и ядра занизали стеснившуюся в улицах пехоту нашу, еще раз ощетинившуюся штыками. Эйлау более и более наполнялся неприятелем. Приходилось уступить ему эти каменные дефилеи, столько для нас необходимые. Уже Барклай пал, жестоко раненный, множество штаб- и обер-офицеров подверглись той же участи или были убиты, и улицы завалились мертвыми телами нашей пехоты. Багратион, которого неприятель теснил так упорно, так неотступно, числом столь несоизмеримым с его силами, начал оставлять Эйлау шаг за шагом. При выходе из города к стороне позиции он встретил главнокомандующего, который, подкрепя его полною пехотною дивизиею, приказал ему снова овладеть городом во что бы то ни стало, потому что обладание им входило в состав тактических его предначертаний. И подлинно, независимо от других уважений, город находился только в семистах шагах от правого фланга боевой нашей линии. Багратион безмолвно слез с лошади, стал во главе передовой колонны и повел ее обратно к Эйлау. Все другие колонны пошли за ним спокойно и без шума, но при вступлении в улицы все заревело ура, ударило в штыки — и мы снова овладели Эйлау» [49. С. 211–212].
Лишь ночь прекратила кровопролитие.
Давыдов оценивает потери обеих армий следующим образом:
«Урон наш в этом сражении простирался почти до половинного числа сражавшихся, то есть до 37 000 человек убитых и раненых: по спискам видно, что после битвы армия наша состояла из 46 800 человек регулярного войска и 2500 казаков. Подобному урону не было примера в военных летописях со времени изобретения пороха.
Оставляю читателю судить об уроне французской армии, которая обладала меньшим числом артиллерии против нашей и которая отбита была от двух жарких приступов на центре и на левом фланге нашей армии» [49. С. 226].
В «Мемуарах» барона Марбо, служившего тогда капитаном при штабе маршала Ожеро, читаем:
«С самого момента изобретения пороха никто никогда не видел столь ужасных последствий его применения. С учетом количества войск, сражавшихся в битве при Эйлау, относительные потери в этом сражении были самыми большими по сравнению с другими крупными сражениями в прошлом или настоящим. Русские потеряли 25 000 человек. Количество французов, пораженных огнем или сталью, оценивают в 10 000, но я считаю, что с нашей стороны погибло и было ранено, по меньшей мере, 20 000 солдат. В целом обе армии потеряли 45 000 человек, из которых свыше половины — убитыми!
Корпус Ожеро был уничтожен почти полностью. Из 15 000 бойцов, имевших оружие в начале сражения, к вечеру осталось только 3000 под командованием подполковника Масси. Маршал, все генералы и все полковники были ранены или убиты» [87. С. 205].
Сильно пострадал и Барклай-де-Толли. Он был ранен осколком в правую руку, что вызвало множественный перелом кости.
Считается, что большая часть ранений в то время приходилась на руки и ноги — но это связано с анализом ран солдат и офицеров, поступивших в госпитали, а тут все дело состоит в том, что более серьезные раненые чаще всего просто не доживали до госпиталя, а посему их учет был затруднен. В большинстве своем ранения в голову, в грудь и в живот оказывались смертельными уже на поле боя.
Михаилу Богдановичу повезло — его, находившегося в беспамятстве, подобрал и вывез из пекла сражения унтер-офицер Изюмского гусарского полка Дудников. Затем генерала перевезли в Мемель — ныне литовский город Клайпеда.
О том, что произошло дальше, читаем у Михайловского-Данилевского:
«При конце боя Барклай-де-Толли был ранен пулей в правую руку с переломом кости. Рана сия положила основание изумительно быстрому его возвышению. Отправясь для излечения в Петербург, Барклай-де-Толли был удостоен посещений императора Александра и продолжительных с ним разговоров о военных действиях и состоянии армии. Во время сих бесед Барклай-де-Толли снискал полную доверенность монарха: был под Эйлау генерал-майором, через два года он является генералом от инфантерии и главнокомандующим в Финляндии, через три военным министром, а через пять лет представителем одной из армий, назначенных отражать нашествие Наполеона на Россию» [94. С. 187].
Император Александр I
На самом деле все было не совсем так. Сначала в Мемель приехал личный врач Михаила Богдановича М. А. Баталин. Он осмотрел рану и констатировал печальный факт — она очень тяжелая. Собрать обломки раздробленных костей он не смог и предложил уповать на компрессы и лекарства.
Рука очень сильно болела, однако «ампутировать ее Барклай не разрешал, надеясь на то, что организм возьмет свое, и он выздоровеет» [8. С. 210].
По счастью, император Александр, заехавший по необходимости в Мемель, послал к раненому своего лейб-медика Джеймса Виллие. Опытный англичанин вынул из раны тридцать две мелкие косточки. Во время тяжелейшей и весьма болезненной операции Михаил Богданович вел себя мужественно и не проронил ни звука.
После операции к Барклаю-де-Толли явился Александр I, то есть произошло это не в Санкт-Петербурге, а непосредственно в Мемеле. До этого, кстати, генерал всего дважды видел императора и никогда не разговаривал с ним.
Вряд ли визит государя был простым проявлением вежливости — Александру нужны были помощники, преданные и с немалыми талантами, и он искал их повсюду. Барклай-де-Толли полностью отвечал этим требованиям: он был отважен, честен, далек от каких-либо интриг и обладал обширными познаниями в военном деле.
Кроме того, императора могли интересовать личные впечатления генерала о минувшей кампании, о сражении при Прейсиш-Эйлау и, в более широком смысле, о способах ведения войны с непобедимым доселе Наполеоном.
Естественно, Александр I поинтересовался, не нужна ли Барклаю-де-Толли материальная помощь, на что тот ответил, что ни в чем не нуждается.
Доктор Баталин так описывал эту сцену в своем письме А. В. Висковатову:
«Барклай-де-Толли, сидя за столом, читал книгу. <…> Сын его и я, также занятые чтением, увидели, что в дверь вошел его императорское величество государь император Александр Павлович. Генерал, увидя его, желал встать, но не мог, и государь, подойдя к нему и положа руку на голову, приказал не беспокоиться и спросил, кто с ним находится, на что генерал отвечал, что сын его и полковой медик; потом спросил, как он чувствует себя после операции и требовал объяснения бывшего Прейсиш-Эйлауского сражения, чему генерал сделал подробное объяснение. По окончании сего государь изволил спросить, не имеет ли он в чем нужды, на что он донес, что не имеет, а так как объявлен ему в тот день чин генерал-лейтенанта, посему он обязан еще сие заслуживать.
Во все время бытности государя супруга генерала была в нише, задернутой пологом, и слышала все происходившее, и, когда государь изволил выйти, она тотчас встала с кровати и, подойдя к генералу, с упреком ему выговаривала, что он скрыл от государя свое недостаточное состояние, и генерал, желая остановить неприятный ему разговор, сказал, что для него сноснее перенести все лишения, нежели подать повод к заключению, что он недостаточно награжден государем и расположен к интересу. После сего, недели через четыре, можно бы было, по мнению моему, сделать переезд в Лифляндскую его деревню, но, не имея чем расплатиться с хозяином дома за квартиру и содержание, ожидал присылки денег от двоюродного брата своего, рижского бургомистра Барклая-де-Толли и, получа оные, весной отправился в Ригу, откуда в имение свое Бекгоф, где и находился до выздоровления» [134. С. 46].
Как видим, при отъезде из Мемеля Барклаю-де-Толли нечем было даже заплатить за квартиру и он вынужден был ждать денег от двоюродного брата. Так что у его жены были все основания упрекать Михаила Богдановича за то, что он не рассказал императору о своем материальном положении.
Положение Барклая-де-Толли и в самом деле не было завидным. Не имея своих крепостных, усадьбы и доходных земель, он жил лишь на одно жалованье. Оно выплачивалось за чин. Были в армии также еще «столовые» и «квартирные» деньги, но в сумме этого обычно не хватало даже на самые необходимые вещи. Еще в 1801 году Михаилу Богдановичу была обещана так называемая «аренда»[16], но вопрос этот по каким-то причинам не решался.
Кстати, в июне 1803 года Барклай-де-Толли просил императора о помощи. Тогда он писал, что никогда не стал бы просить милости, если бы его «совершенное неимущество» к этому не принуждало. Далее он ссылался на то, что у него нет собственного имения, зато на нем лежит воспитание малолетних детей[17], а оно дорого стоит…
После встречи с императором дела Барклая-де-Толли переменились в лучшую сторону. То ли Александр вспомнил о прошении Михаила Богдановича, то ли выяснил, каково подлинное состояние раненого генерала, гордо отказавшегося от всякой помощи, но в тот же самый день (9 апреля) он получил чин генерал-лейтенанта и был награжден сразу двумя орденами — русским Святого Владимира 2-й степени и прусским Красного Орла.
А в конце апреля 1807 года Михаил Богданович был назначен командиром 6-й пехотной дивизии — вместо умершего генерала А. К. Седморацкого, и Александр I «написал в своем указе, что верит в то, что Барклай-де-Толли воспримет это назначение как новый знак доверенности императора» [105. С. 169]. Дивизия находилась в резерве, а рана помешала Михаилу Богдановичу принять участие в окончании войны…
Лечился дома, в Санкт-Петербурге. Пальцы правой руки двигались плохо, рука противно ныла и отдавала пронизывающей болью при каждом неловком движении. Барклай-де-Толли постоянно посещал свою дивизию, которая проходила переформирование в Петербургской губернии. Так, в заботах о здоровье и вверенных ему войсках, он узнал, что 12 июня было ратифицировано перемирие, а 25 июня (7 июля) 1807 года с Наполеоном был подписан Тильзитский договор о мире, полный уступок со стороны России.