Обо всем следовало расспросить Пиньон.
Но Пиньон вернулась домой совершенно растерянной.
Она уцелела после катастрофической войны и выползла из кровавой бани под Юпорой: морские пехотинцы Маскарада перестреляли равнинных богатырей и подчистую вырезали остальное войско. Бережно сжимая в ладонях щеки отца Солита, она хриплым шепотом поведала ему и о своей личной катастрофе.
– Сальм пропал по пути домой. Среди иноземных солдат было много мужчин, ненавидевших его. Думаю, что они виноваты.
– Но за что? – Голос Солита звучал глухо, замороженно, безнадежно. – Почему?
– Из-за тебя. У их мужчин не бывает мужей. Сама мысль об этом им противна, – ответила Пиньон, прислонившись лбом к его лбу. – Его нет, Солит. Я искала… Так долго…
А Бару (она не могла выкинуть из головы тот самый урок но научному обществу и инкрастицизму) пискнула:
– А Сальм вправду был моим настоящим отцом? Или содомитом?
Солит разрыдался и рассказал матери Пиньон об обучении Бару. Женщина в ярости ударила Бару и выгнала ее со двора.
Бару в слезах побежала в школу и затаилась возле белого здания, на крыше которого развевался флаг с изображением маски.
Конечно, позже мать пришла за ней и попросила прощения. Они поплакали вместе и опять стали семьей – или, по крайней мере, частью семьи, понесшей утрату. Но дела было не исправить.
Преподаватели явно обладали солидными знаниями, а мать Пиньон уже ничему не учила Бару. Она только шепталась с Солитом об огне и копье, а еще о каком-то «сопротивлении».
– Учись, – наставлял свою дочь Солит. – В школе безопасно. А Фарьер… – Ноздри Солита раздулись от отвращения. – Он не даст тебя в обиду.
«Нужно узнать, почему Сальм пропал, – подумала Бару. – Я разберусь во всем и не дам этому повториться. И я не буду плакать. Я справлюсь».
То был первый урок причинно-следственных связей, полученный Бару Корморан. Но он не шел ни в какое сравнение с самым важным уроком на свете, который ей однажды преподала мать.
Это случилось задолго до школы и задолго до исчезновения храброго отца Сальма. Глядя на алые паруса боевого корабля в Ириадской гавани, Бару спросила:
– Мать, почему они приплывают к нам и заключают пакты? Почему мы не приходим к ним сами? Почему они такие сильные?
– Не знаю, дитя мое, – ответила мать Пиньон.
Эти слова Бару услышала от нее впервые в жизни.
Глава 2
Потеряв отца Сальма, Бару едва не лишилась и матери. – Невозможно поверить в то, чему они учат тебя, – прошипела Пиньон ей на ухо, пока обе они улыбались надзирателям (те были обязаны сопровождать Бару, которая как-то раз навестила родителей после уроков). – Не забывай о том, что они сделали с Сальмом. Не уступай ни в чем. Семьи держат тайный совет. Мы найдем способ сбросить их обратно в море.
Бару слегка повела плечами и оглядела стены родного дома. Странно, но сейчас он показался ей непривычно убогим.
– Они ни за что не уйдут, – умоляюще шепнула она в ответ. – С ними бессмысленно драться. Ты не понимаешь, как велик Маскарад. Прошу тебя, найди способ заключить мир – пожалуйста, не умирай, как Сальм.
– Он не умер, – прорычала Пиньон. – Твой отец жив. Бару взглянула па Пиньон. Материнские глаза покраснели от усталости, плечи сгорбились в бессильном гневе. Что с ней случилось – с молнией, пантерой, грозовой тучей? Теперь Пиньон выглядела как одна сплошная рана.
Вероятно, Пиньон испытала такое же разочарование, посмотрев на дочь.
– Он жив, – повторила она, отворачиваясь.
Этот спор встал между ними, будто риф.
К своему десятому дню рождения Бару радовалась визитам Кердина Фарьера, торговца шерстью, гораздо больше, чем свиданиям с отцом и матерью. У Кердина всегда находился для нее добрый совет. Одевайся именно так, а не иначе. Дружи с той-то и с тем-то, но не с этими прощелыгами.
Теперь Бару предпочитала рекомендации Кердина, а не материнские указания: ведь именно торговец подсказывал ей, чего нужно достичь. Кердин никогда не говорил ей о том, чего следует избегать.
Школьные инструкторы службы милосердия были родом из множества разных стран. Да и в гарнизоне Маскарада состояло столько чужеземцев, сколько Бару никогда не доводилось видеть на Ириадском торгу.
– Если они могут быть учителями, значит, и я тоже смогу? – спрашивала Бару. – Мне позволят отправиться в чужую страну и запрещать девочкам чтение в неподобающе ранний час?
Кердин Фарьер, заметно растолстевший за годы, прожитые на острове, ласково дернул Бару за ухо.
– В Империи Масок ты сама будешь выбирать, кем быть, Бару! Мужчина, женщина, богатый, бедный, стахечи, ориати, майя, урожденный фалькрестиец – всякий в нашей Имперской Республике может стать кем пожелает, если он рационален в делах и строг в мышлении. Вот отчего мы – Империя Масок, дорогая. Когда лицо скрыто под маской, значение имеют только личные достоинства.
– Но ты же не носишь маску? – заметила Бару, уставившись на Фарьера – вдруг у него за ушами завязочки, спрятанные в волосах?
Ее слова и взгляд рассмешили купца. Проявления остроты ума он любил не меньше, чем Пиньон и Солит. Но, подобно покойному Сальму, Кердин находил удовольствие и в нахальной прямоте Бару, в ее готовности подойти и спросить или взять.
– Маски надевают, приступая к служебным обязанностям. Солдат надевает маску, заступая на пост, а математик – защищая доказательство своей теории. Члены Парламента носят маски, поскольку являются сосудами воли Республики. И Император всегда восседает в маске на Безликом Троне.
Уклонение от ответа. Неприемлемо.
– А когда ты носишь маску? – не сдавалась Бару. – В чем состоит твоя служба?
– На Тараноке царит жуткая жара, поэтому носить маску – сущее мучение. Но я здесь торгую шерстью и иногда принимаю участие в благотворительной деятельности.
Кердин погладил Бару по голове, остриженной ежиком. Накопленный жир округлил купеческие щеки и образовал складку второго подбородка под челюстью Кердина.
Удивительно, но, думая о толстяках, Бару всегда представляла себе не Кердина, а веселых ириадских стариков-сказочников. Они-то наслаждались почтенным возрастом и лучились довольством, а Кердин Фарьер выглядел совсем иначе! Он носил свой вес, точно припасы, предусмотрительно отложенные на черный день.
– А что, если ты получить право носить маску? – в свою очередь, осведомился купец. – Чем бы тебе хотелось заняться?
Сколько Бару себя помнила, ей вообще не хотелось ничего особенного – только читать книги и смотреть на звезды – до того самого дня, пока в гавань Ириада не вошел фрегат под алыми парусами.
И она никогда не стремилась к невозможному, пока страшная доктрина и семейная трагедия не отняли у нее отца Сальма.
Возможно, смерть отцов удастся запретить законом.
И тогда доктрину удастся переписать.
– Я хочу стать сильной, – заявила она. – И обладать властью.
Кердин Фарьер нежно взглянул на Бару сверху вниз.
– Тогда нужно усердно учиться, готовясь к экзамену, – сказал он. – Очень усердно, Бару.
До экзамена на государственный чин оставалось восемь лет. Бару трудилась до седьмого пота.
«Фалькрест, – мысленно твердила она по ночам. – Эмпиризм. Инкрастицизм. Фалькрестские академии, Парламент, Метадемос, Министерство Грядущего и все их секреты. Если я смогу попасть в Фалькрест, то я справлюсь и со всем остальным».
Как много можно узнать в дальних землях, у самой оси, вокруг которой вращаются Империя Масок и прочий мир! О таких тайнах ее мать и не мечтала!
Но несчастья продолжились и после гибели Сальма.
Весь Тараноке за стенами имперской школы охватило моровое поветрие. Объявленный карантин накрепко запер ворота учебного заведения. Ученики-тараноки, не получая вестей от родных, терпеливо ждали новостей. Они не боялись мора благодаря «прививкам» (еще одному изобретению Маскарада – заблаговременному заражению легкой формой болезни при помощи тампона или иглы). Но ни к концу торгового сезона, ни в сменившем его сезоне штормов карантин так и не был снят.
Порой в школу просачивались слухи об умерших, и тогда Бару не давал спать плач учеников.
«Слухам нельзя верить», – говорила себе Бару.
Тем не менее они часто оказывались правдой.
Одинокими ночами в дортуаре, среди всхлипываний и слез, Бару с холодным раздражением думала: «Вы-то хотя бы знаете…» Лучше уж увидеть тело родного тебе человека и узнать, как ушел любимый родич. Все лучше, чем отец, который пропал в ночи, как детская игрушка или суденышко с перетершимися швартовами.
Затем масштаб смерти снаружи стал ясен – пирамиды трупов, горящие на черных камнях, мокнущие язвы и вонь щелока в карантинных загонах…
Но и тогда Бару не плакала, хоть ей отчаянно хотелось.
Во время очередного визита Кердина Фарьера она в ярости приперла его к стене.
– Отчего так? Что это значит?
И когда лицо купца приняло благодушное выражение, предназначенное для уговоров и увещеваний, Бару заорала. Она кричала словно в пустоту: она не хотела слышать никаких лживых утешений.
– Вы принесли с собой заразу!
Глаза Фарьера расширились, тесня тяжелые бастионы надбровных дуг вверх, а изобилие пухлых щек вниз. В его взгляде мелькнул отблеск абсолютной власти – управляющего механизма, создавшего самого себя из трудов многих миллионов рук. Безжалостного не от жестокости, не от ненависти, но оттого, что он слишком велик и постоянно занят собственной судьбой. Ему просто незачем обращать внимание на крохотные трагедии, незначительные издержки своего роста!
Бару увидела все это не только в щелках глаз Кердина и в его равнодушии к беде островитян, но и в его речах и делах, которые вдруг вспомнились и стали ей понятны.
Конечно, Фарьер намеренно позволил ей увидеть истинное положение дел – то было одновременно предостережением и обещанием.
– Идет приливная волна, – произнес он. – Огромный океан достиг мелкого пруда. Грядут возмущения, смятение и разрушения. Такое случается всякий раз, когда малое присоединяется к велик