– Теперь можете отправляться в доки, – сказал конторщик.
Он был тараноки, младше Бару, однако его афалон оказался безупречным. Видимо, из сирот, воспитанных в школе службы милосердия. Один из целого поколения, оторванного от своего прошлого.
Сирота.
В горле Бару пересохло.
«Что-то моих не видно, – подумала она. – Слишком уж рассержены на меня. Я ведь им писала. А если я случайно написала им на афалоне, и они не сумели прочесть?»
Но в гавани она обнаружила мать Пиньон и отца Солита, одетых в шелковые юбки и рабочие рубахи – дань новой моде, не одобрявшей наготы. Она различила их в толпе прежде, чем они заметили ее.
Бару хватило времени, чтобы выпрямить спину и проморгаться.
Подлетев к родителям, она окликнула их:
– Мать! Отец!
Мать Пиньон взяла ее за плечи.
– Сильна, – вымолвила она. – Хорошо. Дочь…
– Мать… – предостерегающе перебила ее Бару. Дыхание ее сделалось неровным. В глазах защипало.
– Ответь мне на два вопроса.
В волосах матери не было ни единого седого волоса, взгляд ее был тверд, но щеки – сплошь испятнаны шрамами от моровых язв.
– Зачем ты уезжаешь? Твои двоюродные братья и сестры остаются дома. Они будут работать переводчиками или служить в посольстве. Разве ты забыла, как я учила тебя узнавать птиц и звезды?
Сердце в груди Бару едва не разорвалось на части.
– Мать, – проговорила она (как формально звучал старый урунокийский в сравнении с простым и беглым афалоном!). – Послушай, мать, в тех краях, куда я отправляюсь, гнездятся сотни неведомых птиц, а на чужом небе можно будет увидеть тысячи неведомых звезд.
Немного помолчав в раздумьях, мать кивнула.
– Ответ неплох. Ты все еще наша?
– Ваша?..
Пиньон подняла взгляд к снежной вершине потухшего вулкана.
– Ты провела в школе столько лет. Ты все еще наша? – повторила она.
Сколько раз предавали Пиньон? Сколько ее братьев и сестер продолжают борьбу? А сколько – сменили ремесло и мужей и говорят так же, как ее родная дочь: «Нам не победить»?
– Мать, – запинаясь, заговорила (в который раз!) Бару. – Я ищу другой способ драться с ними. Наберись терпения. Побереги себя. Не… не растрачивай себя понапрасну. Они очень хитроумны. У них есть власть.
– Ты выбрала свою дорогу, дочь, – отвечала Пиньон. – Я выбираю свою тропу.
Бару молча положила руки на плечи матери и расцеловала Пиньон в обе щеки. Затем отец Солит обнял Бару и, в свою очередь, спросил:
– Ты помнишь Сальма?
И Бару обняла его в ответ, поразившись, сколь хрупким он кажется теперь, когда они почти сравнялись в росте.
– Я не забуду отца, – прошептала она ему на ухо. – Я не забуду отцов.
Отец шумно вздохнул – медленно, словно сдерживал этот вздох годами.
Затем он и мать Пиньон отступили от Бару, на лицах их от разилась подобающая случаю суровость.
– Ступай, – сказала мать. И чуть мягче добавила: – Надеюсь, ты вернешься и привезешь с собой все, чего хочешь.
А потом мать Пиньон и отец Солит побрели к дому: с каждым шагом они удалялись от Бару.
Она смотрела им вслед, пытаясь сдержать слезы. Потом ей стало слишком больно, и, повернувшись лицом к морю, Бару пошла к новенькому кораблю.
Спустившись к причальной стенке, она увидела Кердина Фарьера. Он ждал ее у шлюпки с лучезарной улыбкой. Глядя в его глаза, она подала ему руку как равному.
– Значит, ты проводишь меня до Пактимонта и отправишься дальше, в Фалькрест?
– Ты покидаешь дом, – ответил он, – а я возвращаюсь в родные пенаты. Моя работа на Тараноке завершена, и теперь ты можешь начать ту же деятельность в Ордвинне. Изящно, не так ли? Как будто спланировано загодя.
– И какое же это занятие?
– Мое любимое занятие, – изрек он, оттягивая ворот летней куртки. – Я отыскиваю тех, кто заслуживает большего, и возношу их наверх.
Они сели в шлюпку. Окинув взглядом гребцов, определяя их чины и происхождение, Бару наткнулась на встречный взгляд.
– Лейтенант Амината, – произнесла она, хотя живот подвело от злости и нерешительности. – Поздравляю с новым назначением.
– Взаимно, – улыбнулась в ответ Амината. – Поздравляю с поступлением на службу. Насколько я могу судить, ты сдала экзамены замечательно.
Корабль оказался фрегатом под названием «Лаптиар». С его палубы Бару впервые смогла лицезреть весь Тараноке – плодородный, черный, окруженный стаями птиц. Холмистый, с потухшим вулканом, уходящий за горизонт, погружающийся в глубины памяти…
Повинуясь торговым ветрам, «Лаптиар» повернул к северу и пошел вдоль западного побережья Пепельного моря. Бару почти все время проводила на верхней палубе, практикуясь в навигации. Штурман высматривал береговые ориентиры и прокладывал курс по-каботажному, но Бару предпочитала смотреть на солнце и звезды – такие прекрасные, вечные и неизменные.
Расчет долготы требовал более получаса вычислений на бумаге. Ко времени прибытия в Ордвинн Бару удалось сократить это время до двадцати минут. Что ж, если счетовода из нее не выйдет, на худой конец пойдет в штурманы.
Нос фрегата крошил волны в мелкие брызги. Теплые ветры несли с собой темнокрылых буревестников и суда южных моряков с бесчисленных островов Ориати Мбо. Моряки швыряли птицам соленую рыбу и кричали что-то на своих языках.
– Соль и цитрусы, – произнес Кердин Фарьер, поднимаясь к ней на корму и неся в каждой ладони но половинке лимона. – Главные химикалии Империи.
– Соль сохраняет пищу для долгих путешествий, – процитировала Бару, – а цитрусы защищают путешественников от цинги.
Фарьер превратил ее плавание в продолжение экзамена на чин. Едва поднявшись на борт, он сразу же спросил, знакомо ли ей название корабля. Конечно, Бару знала: Лаптиар – имя персонажа классического революционного романа «Рогатый камень». Раньше она могла бы и обидеться, но сейчас ей не сиделось на месте, и возможность лишний раз поработать над собой только радовала.
В ней пробуждалась гордость.
– На Тараноке добывают странную красную соль, – изрек Фарьер, прислонившись к лееру[5] и швырнув обглоданную кость в кильватерную струю. – По-моему, ее называют железистой. За последние годы я отослал несколько образцов домой, в Фалькрест. Двое моих коллег весьма интересуются экспериментальной химией.
Бару поджала губы.
– Не сомневаюсь, любые работы, проводящиеся в Фалькресте, весьма важны.
– Фалькрест – сердце и разум мира.
– Именно так меня учили в школе.
Фарьер протянул ей половинку лимона. Бару отмахнулась, даже не взглянув на нее. Хмыкнув, Фарьер покачал головой.
– Нс капризничай. Фалькрест для тебя еще не потерян. Экзамен – не единственный путь туда, есть и иные дорожки, Бару Корморан. Но они требуют терпения, преданности и компетентности.
– Интересно, чего именно мне не хватило.
– Ты молода. Наследственный потенциал твоего народа пока не изучен. А его вырожденческие негигиеничные брачные обычаи внушают немалую тревогу. Тебе надо радоваться, что…
– А я‑то думала, когда лицо скрыто под маской, значение имеют только личные достоинства.
Фарьер достал матросский нож и принялся чистить лимон. Из-за качки он орудовал клинком излишне осторожно и тихонько посмеивался над своей неловкостью.
– Пожалуй, не теми вопросами ты задаешься, – пробормотал он. – Что, если ты показала настолько высокие результаты, что тебя сочли достойной для дальнейших испытаний? По более строгому счету, в более сложной обстановке? Минуя долгую рутину ученичества и постепенного продвижения по службе? Имперская Республика, как ты справедливо заметила, есть меритократия, где правят лишь самые талантливые и достойные. И в самом скором будущем нам и впрямь потребуется свежая кровь! На севере волки поднимаются из промерзшего логова. На юге буйвол, загнанный в угол, свирепо склоняет рога. Что ж, Маскараду надо сделать решительный ход и выиграть эту игру.
Бару посмотрела на птиц, летящих вдалеке, и попыталась определить направление ветра. Ее мучили тревожные мысли, и она чувствовала себя неуверенно.
Кердин Фарьер оказался не простым купцом – как она и подозревала с первых школьных дней. Бару убедилась в правоте своей догадки после махинаций Кердина с ее экзаменационными результатами.
– Если есть выбор, я бы предпочла знать, кто испытывает меня. И почему вместо ученичества я получила один из высших постов в правительстве имперской провинции.
– Придется тебе поверить, что Имперская Республика лучше осведомлена о том, как и где ты послужишь ей наилучшим образом, – ответил Фарьер, салютуя Бару очищенным лимоном, точно бокалом.
Бару молча отправилась на поиски своего тренировочного клинка и партнера для упражнений.
Вечером Бару вызвала в каюту своего секретаря.
– Мер Ло?
– Да, ваше превосходительство, – подтвердил он, боком протискиваясь в дверь. – К вашим услугам.
Секретарь оказался тощим узкоплечим мужчиной. Цветом кожи он вполне сошел бы за тараноки, разве что был чуть бледноват, как все, кто проводит много времени взаперти, – например, отец Солит. Бесстрастное лицо секретаря украшал легкий макияж по Фалькрестской моде. Неожиданно Бару подумала, умеет ли он петь, и спустя мгновение поняла, что он очень похож на зяблика – любопытного и резкого в движениях. А доверия к внешним впечатлениям она не любила: внешность зачастую обманчива.
Места в каюте едва хватало для двоих. С тщательно скрываемой нервозностью Бару смахнула со свободного табурета свои пожитки.
– Ты из Ордвинна, – заявила она, жестом веля своему первому подчиненному садиться.
Секретарь почтительно потупился. Однако он явно не выдерживал своего подобострастного образа и каждые несколько секунд поглядывал на Бару. В такие моменты взгляд его становился острым, испытующим, откровенно любопытным.
– Да, ваше превосходительство. Я покинул Ордвинн в тринадцать лет. После Дурацкого Бунта. Был избран службой милосердия.