— Да, браток, видно, время пришло жениться и мне.
— Время пришло, говорите? А можно ли полюбопытствовать, кто эта счастливица?
— Кто? Известно же, дочь вайды, Мирикло.
— Да ну! Вы никак вздумали со мной шутить, господин герцог?
— То, что я говорю, не шутка, это сущая правда.
— Какая правда?
— Сущая правда, говорю тебе.
— А я слыхал, будто вы намерены жениться на своей собственной сиятельной мамаше.
— От кого, парень, ты слыхал это?
— От кого? От самой же вашей сиятельной мамаши в конюшне, на соломе нынче ночью.
— Послушай, парень! Не будь ты моим гостем, я бы тут же на месте искромсал бы тебя.
— Не будь вы хозяином, а я — гостем, я бы давно сделал вас посмешищем.
— Посмешищем?
— Именно.
— Вижу, у тебя в руках добрая палка из кизила. Покажи-ка, на что она годится.
— А вот на что.
С этими словами молодой цыган взмахнул палкой. Уж с чем, с чем, а с палкой обращаться он умел, как все цыгане. Случалось даже, что он укладывал ею до сорока гаджо. И теперь цыган замахнулся так, что ударь он по железу — искры брызнули бы. Да только сам герцог тоже был не промах, драться и он умел. Этому искусству он научился у батраков. Вечерами герцог переодетый уходил из замка на окраину села, к мужикам, он с ними в дружбе был. Так вот, когда цыган на него замахнулся кизиловой палкой, герцог отскочил в сторону, и палка ударилась оземь. Тогда он наступил ногою на конец палки, нагнулся, схватил и давай выкручивать палку из рук цыгана. Не думайте, что это было легко. Чаво держался кремнем! Но видя, что и противник неплох, что силы равны, он прибегнул к уловке. Что он сделал, спросите вы? Взялся за палку возле самых рук герцога. Тот тоже не зевает. Хватает палку за другой конец. Теперь у герцога оба конца. Чаво тоже ухватился обеими руками за два конца. Борются, борются они, а толку все нет. Видать, силы равны.
Так бы и не кончилась их борьба, если бы герцог вдруг не заметил, что он на добрых полголовы выше парня, а раз так, значит, и руки у него длиннее. Не долго думая стал он поднимать палку кверху, вот так, двумя руками, и когда она была уже выше его головы и руки парня напряглись, герцог дернул палку. Парень сорвался. Но он не растерялся, в руке его тотчас же блеснул леградский нож, чури. Борьба шла не на жизнь, а на смерть! Герцог внезапно ударил палкой парня по руке, на руке цыгана показалась кровь, он выронил чури.
— Ну, парень, послушай меня, оставь ты свой нож там, где он лежит. Ни к чему нам кровопролитие. Ты же знаешь, если ранишь меня или убьешь, тебя разорвут мои слуги, а прекрасная Мирикло все равно не будет твоей, даже если бы я того захотел. Будь лучше моим кумом, а чтоб заглушить печаль, ступай, выбери себе в моей конюшне пару лучших коней. Они помогут тебе забыть горе.
Послушался цыган герцога, что еще оставалось бедному цыганскому парню: слово словом, а ведь герцог-то поборол его. Ну, поблагодарил цыган его за честь да и бочком-бочком восвояси.
Свадьба была на следующий день. Колбасники, портные, повара и слуги работали, высунув языки. Такая была спешка! Люди очень любили своего господина — герцога, но если он что-нибудь приказывал, все дрожали перед ним. Так в суматохе прошел день.
На другой день к полудню все было готово. Ромы принарядились, и женщины, и мужчины все свое золото нацепили на себя. Ну, словом, когда все уже было готово, двинулись в путь. Но не думайте, не в церковь они шли, шли они, по валахо-цыганскому обычаю, на зеленую полянку в густом лесу, что рос вокруг замка. Герцог сам не понимал, что делается, но не вмешивался: пусть поступают цыгане по-своему, как знают.
На хорошенькой зеленой полянке поставили на землю образ Марьи. Рядом с образом встал вайда и подозвал к себе невесту с женихом.
— Можешь ли ты, жених, поклясться, что любишь эту девушку? Можешь ли ты поклясться пресвятой Марьей от всего сердца? И ты, невеста, поклянешься ли ты, что во всем будешь послушна своему будущему мужу? А теперь поклянитесь оба от чистого сердца именем пресвятой Марьи, образ которой здесь, перед вами, что вы останетесь мужем и женой до тех пор, пока будете любить друг друга.
После этого вайда соединил их руки и свадебное ществие с пением направилось к замку. Дома гостей ожидал царский пир.
Когда пришел веселью конец — не знаю, сколько дней прошло — неизвестно, ведь свадьбы в те времена тянулись и по полмесяца, — одним словом, когда шумному веселью настал все-таки конец, пришла герцогу в голову умная мысль. Он пригласил к себе из далеких стран знаменитых ученых, чтобы они обучили жену его писать и читать, решил он сделать из нее настоящую герцогиню. И вот со всех окрестностей стали съезжаться в его замок герцоги и вельможи поглядеть на невиданную красавицу, на неслыханную умницу, что поселилась в соседнем замке.
Но в один прекрасный день цыгане исчезли из владений герцога. Не привыкли они к изобилию да к жизни на одном месте, вот и поднялись. Сели в кибитки да и отправились туда, куда солнце светит.
Как ушли цыгане, загрустила барышня-герцогиня. Все стоит у окна, тоскует, глаз не сводит с дороги, словно ждет от этой дороги доброй вести. Но дни шли за днями, а вестей все не было, и герцогиня тосковала все сильней. И напрасно утешал ее герцог ласковыми словами, поцелуями.
Однажды так сказала она своему мужу:
— Мой добрый муж, супруг мой, извела меня тоска. Привыкла я дома к той еде, что моя мать стряпала, не судите меня, за это. Признаюсь, не раз я убегала из замка в табор к ней на обед. И теперь мне так хочется попробовать лепешек моей матери, таких, какие только она умеет жарить, но здесь, среди ваших людей, нет человека, который мог бы приготовить их. А я очень хочу лепешек.
Как услыхал это герцог да как узнал, что хочется его барышне-герцогине всего-навсего лепешек, обрадовался он и стал скликать со всей окрестности умелых стряпух. «Готовьте скорее для моей жены лепешки, да поживее!»
И началась стряпня, да только все напрасно: женщины эти даже не знали, жарят цыганские скребки или пекут. Стали они угощать барышню-герцогиню всякой всячиной — и жареным, и печеным. Но барышня-герцогиня только грустно качала головой:
— Не то, все не то.
Наконец герцогу надоела эта бесконечная суета, и он разогнал всех стряпух, боясь, как бы его ненаглядная женушка, чего доброго, не захворала от вида и запаха всех этих блюд. Он еще сильней любил ее теперь, ведь она собиралась родить ему ребенка.
В конце концов барышня-герцогиня сказала своему мужу:
— Позвольте мне самой приготовить лепешки так, как при мне их делала мать. Они такие вкусные, что тот, кто отведает их хоть раз, больше ничего в жизни не захочет. Вот посмотрите, вы без стеснения сможете угостить этими лепешками и ваших друзей вельмож.
Герцог тут же решил проверить, правду ли говорит его жена. Он тайком снова созвал господ со всей окрестности, а барышне-герцогине велел заняться стряпней, коли ей уж так этого хочется. Разве мог этот бедняга думать, что его жена, даже став женою герцога, все равно останется цыганкой!
Ну так вот, на другой день Мирикло засучила рукава своего белоснежного кисейного платья и стала разводить посреди герцогского двора костер. То присядет у огня, то встанет, наконец подошла она к герцогу и жалуется, неудобно, мол, ей работать в таком дорогом наряде, хочется переодеться в свое старое девичье платье. «Хорошо, — подумал герцог, — тем лучше, пусть мои гости удивятся». А барышня-герцогиня надела свое прежнее платье и стала подбрасывать сучья в костер. До тех пор она подкладывала сучья, пока угли не стали красными. Тогда она приготовила из теста круглые лепешки и стала кидать их на уголья. Бросит лепешку, подождет немного. Перевернет лепешку и опять подождет. А когда лепешки испекутся, ловко выхватывает их из огня, а на их место кидает другие. Тем временем с готовых лепешек она аккуратненько соскребала гарь. Разломила она одну лепешку и протянула своему мужу.
Пока лепешки пеклись, господа подошли к костру и окружили его. Мирикло никого не обошла: каждому дала по лепешке. Дивятся гости: откуда, мол, взялась эта проворная хорошенькая цыганочка. Они, конечно, не узнали ее в старом платье.
Уплетают господа за обе щеки пышные лепешки, и герцог среди них. Ест он да посмеивается, слушая, что гости говорят:
— Ай да красоточка цыганка! Я бы охотно забрал ее к себе, чтобы стряпала и для меня, только как бы моя жена, эта старая кикимора, не переломила мне за это хребет.
Герцог решил: пускай гости вдоволь наговорятся, а тогда он им скажет: «Приглядитесь-ка к этой стряпухе», — и пошлет ее переодеться в герцогское платье.
Все бы вышло, как он задумал, да только не тут-то было.
— Поглядите-ка, да получше, на эту цыганочку: неужто не узнаете ее? Ведь это же моя милая женушка, крошка Мирикло.
Господа повернулись к костру, но там ее уже не было.
— Погодите немного, она придет сейчас, только снимет с себя отрепья, — сказал герцог.
Тем временем открыли бочонок, и стали господа наполнять чары: лепешки пить просили. Герцог спохватился только тогда, когда бочонок был осушен до дна.
— Куда же пропала Мирикло?
Герцог послал за женою слуг, но те вернулись ни с чем. Не на шутку испугался тут герцог и бросился на розыски. А Мирикло нет ни в замке, ни на дворе!
Тут и слуги, и господа, те, что помоложе, сели на коней. До самого утра искали. Обшарили всю окрестность, и дальние леса, и густые заросли — все напрасно. Так и не нашли Мирикло.
Быть может, где-нибудь в дальнем задунайском краю, в шатре своего отца-вайды, родила она сыночка герцогской крови. А может, сбылась сказка ее старой матери.