Проснулась баба Яга, схватила мешок с камнями и, кряхтя, понесла домой.
Принесла и говорит своей дочке:
— Изжарь мне на обед этого рыбака.
Вытряхнула баба Яга мешок на пол, а там одни только камни…
Разозлилась баба Яга, как закричит на всю хату:
— Я тебе покажу, как меня обманывать!
Побежала она опять на берег озера и давай звать Пилипку:
— Пилипка-сынок, выходи на бережок, съешь пирожок!
Услыхал это Пилипка.
— Нет, — говорит, — ты не моя мать, а ведьма, баба Яга: я тебя знаю! У моей мамы голос потоньше.
Как ни звала баба Яга, а Пилипка ее не послушался.
«Ладно, — подумала баба Яга, — сделаю я себе голос потоньше».
Побежала она к кузнецу и говорит:
— Кузнец, кузнец, наточи мне язык, чтобы был потоньше.
— Ладно, — говорит кузнец, — наточу. Клади на наковальню.
Положила баба Яга свой длинный язык на наковальню.
Взял кузнец молот и начал клепать язык. Выклепал так, что он совсем тонким сделался.
Побежала баба Яга к озеру и кличет Пилипку тоненьким голоском:
— Пилипка-сынок, выходи на бережок, съешь пирожок!
Услыхал Пилипка и подумал, что это мать его кличет. Подплыл он к берегу, а баба Яга цап его да в мешок!
— Теперь ты меня не обманешь! — радуется баба Яга.
И, не отдыхая, принесла она его прямо домой. Вытряхнула из мешка и говорит дочке:
— Вот он, обманщик! Топи печь, изжарь его. Чтоб был к обеду готов.
Сказала, а сама куда-то ушла. Растопила дочка печь, принесла лопату и говорит Пилипке:
— Ложись па лопату, я тебя в печь посажу.
Лег Пилипка и поднял ноги вверх.
— Не так! — кричит ведьмина дочка. — Этак я тебя в печь не всажу.
Пилипка свесил ноги вниз.
— Не так! — опять кричит ведьмина дочка.
— А как же? — спрашивает Пилипка. — Покажи сама.
— Глупый ты! — выругала его ведьмина дочка. — Вот как надо. Смотри.
Легла она сама на лопату, протянулась. А Пилипка за лопату да в печь! И заслонкой ее прикрыл и покрепче ведьминой ступой прижал, чтоб не выскочила из горячей печи.
Только он выбежал из хаты, видит — идет баба Яга.
Прыгнул Пилипка на высокий густой явор[7] и спрятался в ветках.
Вошла баба Яга в хату, понюхала — жареным пахнет. Достала из печи жаркое, наелась мяса, кости на двор выбросила и начала на них покатываться, приговаривая:
— Поваляюсь, покатаюсь, Пилипкиного мясца наевшись, крови напившись.
А Пилипка в ответ ей с явора:
— Поваляйся, покатайся, дочкиного мясца наевшись, дочкиной крови напившись.
Услыхала это ведьма, так и почернела от злости. Побежала к явору и давай его зубами подгрызать. Грызла-грызла, зубы поломала, а крепкий явор стоит, как стоял.
Побежала тогда баба Яга к кузнецу:
— Кузнец, кузнец, выкуй мне стальной топор, а не то я твоих детей съем.
Испугался кузнец, выковал ей топор.
Прибежала баба Яга к явору, стала его рубить. А Пилипка говорит:
— Не в явор, а в камень!
А ведьма свое:
— Не в камень, а в явор!
А Пилипка свое:
— Не в явор, а в камень!
Гут топор как стукнется о камень — весь выщербился.
Взвыла от злости ведьма, схватила топор и побежала к кузнецу точить.
Видит Пилипка — начал явор покачиваться. Подрубила его ведьма. Надо спасаться, пока не поздно.
Летит стадо гусей. Пилипка к ним:
— Гуси, гуси, сбросьте мне по перышку! Я с вами к отцу-матери полечу, там вам заплачу.
Гуси сбросили ему по перышку.
Сделал Пилипка из этих перьев только полкрыла.
Летит вторая стая гусей. Пилипка просит:
— Гуси, гуси, сбросьте мне по перышку! Я с вами к отцу-матери полечу, там вам заплачу…
И вторая стая сбросила ему по перышку.
Потом прилетела третья и четвертая. И все гуси сбросили Пилипке по перышку.
Сделал себе Пилипка крылья и полетел вслед за гусями.
Прибежала ведьма от кузнеца, рубит явор, так щепки и летят.
Рубила, рубила, а явор — бух! — и упал на ведьму, задушил ее.
А Пилипка прилетел с гусями домой. Обрадовались отец с матерью, что Пилипка вернулся, усадили его за стол, начали потчевать.
А гусям дали овса. Вот и сказка вся.
ИЗ РОГА ВСЕГО МНОГО
или себе дед и баба. Бедно жили. Известное дело — старики: ни работать, ни заработать не могут, только и было у них то, что соберут подаянием.
Дождались они весны. Начали люди сеять. Вот баба и говорит деду:
— Ты бы, дед, хоть немного проса посеял. Я припрятала на посев с гарнец[8]. Тогда мы каши бы наварили, а то сухари больно для наших зубов твердые.
— Хорошо, — говорит дед, — посею.
Вскопал он возле кустов клочок поля и посеял просо.
Взошло просо, растет. Солнце его греет, дождик поливает. Радуется дед просу, не нарадуется.
Вот пошел он раз поглядеть на свое просо. Видит — расхаживает в нем журавль.
— Кыш-кыш, чтоб тебе! — закричал дед на журавля. — Ишь, где место нашел для прогулок!
Поднялся журавль и полетел.
Посмотрел дед, а все его просо загублено — потоптано да побито…
Запечалился дед, приходит домой, говорит бабе:
— Хорошее просо уродилось, да вот беда: повадился в него журавль летать — все начисто побил, потоптал своими длинными ногами. И жать нечего будет.
Погоревала баба, а потом и говорит:
— Ведь ты ж, дед. был хорошим охотником. И ружье твое на чердаке валяется. Возьми-ка его да пойди застрели журавля-негодника. Будет у нас вместо каши хоть мясо.
Послушался дед, достал с чердака ружье, почистил его, набил дробью и пошел на свою полоску.
Приходит, глядь — опять журавль в просе топчется.
Обозлился дед, прицелился и хотел уже было выстрелить в вора.
А тот поднял голову и говорит человечьим голосом:
— Погоди, дедушка! Что Это ты надумал делать?
— Стрелять в тебя буду! — говорит дед. — Ты все мое просо своими длинными ногами повытоптал.
Журавль говорит:
— Не знал я, дедушка, что это просо твое. Думал, панское. Прости меня.
— Хорошее дело — простить! — говорит дед. — Нет у меня больше ничего, только и была одна надежда на это просо. А теперь приходится из-за тебя с голоду помирать.
Выслушал журавль дедову жалобу.
— Что ж, раз ты такой бедный, — говорит, — то погоди маленько. Я принесу тебе за просо подарок.
Взмахнул крыльями и полетел за кусты.
Стоит дед с ружьем и думает: «Видно, обманул меня журавль. Напрасно не застрелил я его. Что я теперь скажу бабе?»
Но только он так подумал, глядь — летит из-за кустов журавль и держит в клюве торбочку.
Прилетел, подал торбочку деду.
— На тебе, — говорит, — дедушка, за твое просо. Покосился дед на торбочку — простая нищенская сума! Покрутил он головой и говорит:
— Зачем мне на? У меня, братец, и своих довольно. Нищий я. А у нищего, сам знаешь, сума — все его богатство.
— Бери, дедушка: такой у тебя нету. Это — волшебная торбочка. Стоит тебе только положить ее перед собой и сказать: «Торбочка, раскатись, раскрутись, дай поесть и попить», — и вмиг все будет. А как наешься, скажи: «Торбочка, скатись, скрутись, еда и питье уберись», — и торбочка снова станет такой, как была.
— Спасибо, коли так, — сказал дед и пошел с торбочкою домой.
Не терпится деду узнать, правду ли сказал журавль о торбочке. Присел он у дороги, положил торбочку на колени и проговорил:
— Торбочка, раскатись, раскрутись, дай поесть и попить!
И чудо! Вмиг такой богатый явился перед дедом стол, что и у панов такого не увидишь: пироги да караваи, жареное да пареное и сласти и вина разные…
— Молодец журавль, не обманул! — обрадовался дед.
Наелся, напился дед, потом велел торбочке свернуться, сунул ее за пазуху и веселый пошел домой.
Приходит домой:
— Жива ли ты, бабка, здорова ли?
— Жива, жива! А ты как? Долго ты что-то ходил. Я уже думала, тебя там волки съели или медведи задушили, в мох затащили да хворостом забросали.
— Нет, бабка, и волки не съели, и медведи не задушили, а принес я хлеба-соли — хватит на всю нашу жизнь вдосталь. Садись, старуха, за стол.
Вынул дед из-за пазухи торбочку, положил на стол и сказал что следует.
Баба так и вытаращила глаза: не только все на столе явилось, но даже и сама хатка посветлела…
— Откуда ты, старик, это взял?
— Дал тот журавль, которого ты застрелить велела.
— Ай-ай! — схватилась за голову баба. — Зачем же стрелять такого славного журавля?
Наелась баба, напилась и говорит деду:
— Давай позовем гостей.
— Каких?
— А всех, кому есть нечего.
— Зови, — согласился дед.
Пошла баба по селу, созвала всех бедняков.
Понравилась гостям волшебная торбочка. Каждый день стали они теперь ходить к деду и бабе угощаться.
Проведал о волшебной торбочке панский приказчик и рассказал пану.
— Не может того быть, чтоб какой-то нищий ел и пил лучше, чем я! — разозлился завистливый пан.
Запряг он лошадей в бричку, поехал к деду.
— Правда ли, — спрашивает, — что у тебя есть такая торбочка, что сама кормит?
Дед врать не умел и сказал правду.
— Покажи мне ее.
Положил дед торбочку на стол и велел ей раскрутиться.
Пан прямо остолбенел — такого жареного да вареного даже его повара не приготовят!
Пристал пан к деду:
— Отдай мне эту торбочку. Зачем тебе такие панские блюда? А ко мне и князья в гости приезжают. Я их угощать буду.
— Нет, — говорит дед, — не могу отдать: кто же тогда будет кормить меня с бабой?
Пан говорит:
— Я пришлю тебе целый воз простой еды: хлеба, картошки, сала…
Как пристал пан к деду — ничего не поделаешь.
— Не отдашь по доброй воле — заберу по неволе, да еще плетей получишь.
Ну, а с паном разговоры короткие. Что ж, согласился дед и отдал ему торбочку.
Вернулся пан в свое поместье, живет себе там, веселится, что ни день гостей созывает — торбочка верно служит ему. А про деда с бабой пал даже и не вспоминает.