Atlantic, братья Чесс, Лью Чадд из Imperial, Моррис Леви из Roulette и Джордж Голднер из Gone.
Мир, открывавшийся каждый день после полудня, приводил нас в восторг. Я запал на одну девушку из южной Филадельфии (ее звали Арлин) с прической «утиный хвост», которая носила блузки без рукавов и облегающие черные юбки. Во время одной переклички Хорн попросил парня по имени Винни объяснить, почему его щека наискось перевязана бинтом С сильнейшим делаверским акцентом (родной город называется «Фиуи», а танцуете вы на «поулу»), он сказал: «Ну, хм… Боуб, я налетеу на двеу». На следующее утро мы, ребята 12–13 лет, рассуждали, что за лезвие и какой длины явилось причиной раны Винни, и чувствовали себя при этом настоящими, видавшими виды знатоками.
На самом деле мы были приличными детьми из среднего класса. В нашей школе было несколько «утиных хвостов» и поднятых воротников, но это было несерьезно, по крайней мере по меркам Филадельфии. Ребята из Принстона так никогда и не усвоили в совершенстве танцевальные движения и стиль одежды, демонстрировавшиеся в Bandstand. Буржуазия может заимствовать свою культуру либо у более низких, либо у более высоких социальных слоев, а в Америке «высокого» никогда не было слишком много. Мрачная отстраненность итальянских[10] парней была в достаточной мере устрашающей, но мы и не надеялись сравняться с ними. Мы не могли перенять то развязное самодовольство, с которым ребята из вокальных квинтетов двигались на сцене или встряхивали головой, освобождая распрямленные волосы, которые потом в беспорядке падали на лоб.
А как они щелкали пальцами, когда сводили вместе ноги, готовясь совершить элегантный оборот вокруг своей оси и продолжая исправно выпевать свои «ууу» или «уаааа» за спиной певца! Хорн неизменно поручал оглашение чартов и проведение интервью какой-нибудь фигуристой блондинке из постоянных участниц программы. Объявляя артистов с обшарпанного подиума, они вели себя спокойно и профессионально — никаких маханий друзьям и хихиканья. Девушки чувствовали себя очень уверенно, интервьюируя чернокожих мужчин угрожающего вида с прическами «помпадур» [11] и в костюмах из блестящей ткани. От нас не ускользнул тот факт, что это был, возможно, единственный случай на американском телевидении в 1955 году, когда белых девушек и черных мужчин можно было видеть физически так близко друг к другу (почти все танцоры bandstand были конечно же белыми).
В завершение каждой программы не отягощенный харизмой Хорн благодарил гостей, технический персонал и продюсера по имени Эрни Мамарелла [12]. Нам нравилась фамилия Мамарелла. Мне хотелось бы думать, что мы уловили в этом имени некий фривольный оттенок[13], но, может быть, оно просто звучало смешно.
Однажды в начале лета 1956-го мы были ошеломлены, увидев на месте Хорна маленького невзрачного человека. Он следовал всем ритуалам шоу, ни разу не назвав своего имени. В четыре тридцать он просто сказал: «Это Эрни Мамарелла, я прощаюсь с вами до завтра». На следующий день догадки начали строить еще в школьном автобусе и продолжали на переменах. После обеда алы с приятелями разговаривали в коридоре, и умная чернокожая девочка с косичками по имени Пэт Фишер услышала наш разговор. «Если вы хотите узнать, что случилось с Бобом Хорном, вам стоит достать номер Philadelphia Inquirer», — сказала она и нырнула в дверь класса.
После школы один из нас пошел к газетному киоску, а остальные заняли места в ближайшей закусочной. Мы изучили каждую страницу, пока не наткнулись на заголовок, гласивший: «Диск-жокей обвиняется в аморальном поведении». Место перед камерой, по всей видимости, можно было получить, посетив мотель в обществе Боба Хорн был обвинен в «половой связи с лицом, не достигшим совершеннолетия» и в «пособничестве противоправным действиям несовершеннолетних».
Шестнадцать лет спустя я жил в Лос-Анджелесе, где возглавлял отделение музыки к кинофильмам компании «Warner Brothers Films». Тед Эшли, президент компании, как-то попросил меня встретиться за ланчем с некими известными телепродюсерами, которые продвигали свою идею серии музыкальных фильмов. Когда я услышал их имена, я едва смог сдержать свое нетерпение. В итальянском ресторане в Голливуде я спросил Эрни Мамареллу о том дне.
Новость об аресте Хорна, сказал он, появилась поздним утром, и ему не оставалось ничего другого, кроме как самому занять оказавшееся вакантным место. Вскоре боссы телеканала объявили Мамарелле, что они закрывают программу. Он стал упрашивать их не делать этого, упирая на минимальный бюджет и значительный рейтинг телешоу. Они согласились дать ему отсрочку до следующего полудня. За это время он должен был найти диск-жокея выше всяких подозрений, самого опрятного, безликого, как буханка белого хлеба, самого всеамериканского из всех, каких только мог создать Господь Бог. Мамарелла рассказал мне, как той ночью он колесил по всей Филадельфии, разговаривая с кандидатами — как на подбор хитроватыми, потрепанными и небритыми. Он уже был готов сдаться, когда кто-то посоветовал ночного диск-жокея из Рединга, в часе езды на северо-запад от города Он приехал туда около двух часов ночи, когда Дик Кларк — второй из моих собеседников на том деловом ланче в 1972-м — крутил пластинки для местных полуночников.
Развязка этой истории оказалась в духе американской массовой культуры. Кларк — белый воротничок поверх лацканов блайзера, улыбка, сияющая, как в рекламе зубной пасты, — начал работу на следующий день. И в течение шести месяцев телесеть распространила программу по всей Америке, а Арлин, Винни и их друзья превратились в иконы для тинейджеров. В последующие тридцать лет American Bandstand поставляла популярную музыку в ее очень приглаженной версии в миллионы домов, делая хиты, создавая звезд, унифицируя танцевальные движения и американскую молодежную моду.
Студия WFIL-TV располагалась в северной части Филадельфии, в нескольких кварталах от ныне заброшенной железнодорожной станции, где экспрессы поворачивали на запад, в направлении Чикаго и Сент-Луиса Высадившиеся из поезда пассажиры спускались вниз по железной лестнице на шумные тогда улицы, полные иммигрантов. Кларк и Мамарелла рассказали, как они сняли офис над парикмахерской прямо напротив той лестницы. Люди из Brill Building[14] в модных шляпах с узкими полями и темных костюмах, прибывавшие одиннадцатичасовым поездом из Нью-Йорка, отправлялись с ними на ланч в соседнее кафе. В портфелях приехавших лежали наличные или контракты, дававшие компании Dick Clark Productions долю в издательских правах на сторону «В» нового сингла. И в этот же день после обеда их пластинки проигрывались миллионам тинейджеров по всей Америке. В те дни взятки за упоминание артиста в телепередаче считались просто хорошим бизнесом (сейчас по сути ничего не изменилось, только методы стали более тонкими). Большие деньги делались на белых звездах и безопасной музыке.
Через много лет после моей встречи с Кларком и Мамареллой, в букинистическом магазине в Альбукерке, Нью-Мексико, я наткнулся на весьма эмоциональную, но аргументированную версию событий лета 1956-го, написанную Стэнли Блитцем, поклонником Хорна. По его утверждению, Кларк ждал своего часа за кулисами радио WFIL, а вовсе не в пригородном Рединге. А обвинения в изнасиловании и вождении автомобиля в нетрезвом состоянии, стоившие Хорну работы, были сфабрикованы. Телестанция WFIL-TV была частью медиаимперии Уолтера Энненберга, впоследствии посла в Лондоне при Никсоне, и его жена, по всей видимости, ненавидела музыку, звучавшую в программе Хорна Глубоко религиозный менеджер станции также чувствовал отвращение к Хорну и его хипстерским замашкам. К тому моменту как Хорн был признан невиновным в растлении малолетней, в Филадельфии его уже позабыли, хотя у него и осталось немало преданных поклонников из числа тех, кто регулярно смотрел Bandstand. Они писали Блитцу, как сильно любят Хорна и что с Кларком шоу лишилось своей души.
Мы с братом пришли в ужас от Кларка в первый же день его появления в эфире. Вскоре искусственно выращенными рокерами вроде Фабиана и Фрэнки Авалона стали вытесняться «ду-воп»-группы. В течение одного-двух лет эра рок-н-ролла закончилась и на смену ей пришла легковесная поп-музыка. Как большинство ребят, не смирившихся с создавшимся положением, мы искали музыкальных приключений за рамками телепрограмм.
Глава 2
Существует один набросок в примитивистском стиле, сделанный в двадцатых годах XIX века; на нем изображены ученики торговцев на нью-йоркском рынке, которые смотрят, как черные ребята танцуют на опрокинутых прилавках в надежде получить за это нераспроданных угрей. Белые мальчишки подались вперед, зачарованные экстатически страстным танцем Уорвик, я и некоторые из наших друзей были как те мальчики со старинного рисунка — мы тянулись к культуре, в которой, как мы чувствовали, были ключи, позволяющие вырваться за границы нашего воспитания, традиционного для среднего класса, и стать взрослыми существами мужского пола. Однажды на Рождество моя бабушка со стороны матери — женщина, которая не отличила бы Луи Армстронга от Луи Наполеона, — по чистой случайности подарила мне набор пластинок Encyclopedia of Jazz, выпущенный компанией RCA Victor. Это был один из самых замечательных наборов всех времен, с записями Кинга Оливера, Дюка Эллингтона, Слипи Джона Эстеса и других. Мы были загипнотизированы этим сборником буквально с первого же оборота первой пластинки.
Когда мы с Уорвиком начали слушать старые блюзовые и джазовые пластинки, братские потасовки — обычное дело в нашем детстве — прекратились. Вскоре в Принстон перебрался парень по имени Джефф Малдаур, помешанный на той же музыке, что и мы. Втроем мы проводили долгие послеобеденные часы, изучая певцов, солистов или жанры, проигрывая каждый заслуживающий внимания трек из нашей коллекции. Пока мы слушали, музыканты возникали в нашем воображении, как бесплотные духи, парящие перед колонками проигрывателя.