не она! Глаза бы не видали!
Деревня у нас была крупная, так что обычно девица эта не часто встречалась мне. В первый раз, помню, я увидел ее у колодца. Мы оба были детьми. Она волокла две посудины с водой для своей семьи. Вся такая мелкая и грязненькая, как обезьянка, шаловливая, будто бес какой в нее вселился. Слишком громкая. Женщине вообще не полагается быть заметной, говорила моя мать. Мне, в общем-то, не было дела до этой житейской морали, но шумливость молодой особы раздражала даже меня и с первого услышанного от нее звука. Я тогда только что окончил работу у отца в мастерской и отныне был предоставлен самому себе. Я шел испить из источника и насытить чистой водой не столько чрево, сколько душу. Я предвкушал мистерию. В этот час взрослые еще работают, так что у колодца никого не должно было быть. Я заранее как бы видел, что подойду к нему в молчании, а он напоет мне скрипом свою песнь – о каких-нибудь двух друзьях, например, взрослом и маленьком, которые долго брели по пустыне в безнадежных поисках влаги. Никакой нашей деревни не было, стоял одинокий колодец среди песков – неожиданный и желанный. И старший зачерпнул воды, а младший попросил:
– Дай мне напиться!
И жадно-жадно пил, преисполняясь тихой радости.
Я шел, проигрывая в голове теплые картинки моих фантазий. Как вдруг услышал ДЗЫНЬ-БАХ-БА-ТРУНЬ-БА-БАХ-ТРУ-У-УНЬ. Я поднял глаза на реальность и вижу, как эта растяпа подбирает с земли свои упавшие плошки, измазывая руки и ноги в размокшей глине – от священной для меня в ту минуту пролитой воды. И раскалывает безбожно мою мистериальную тишину. Ругается, будто ее толкнул кто, хотя никого рядом не было. Сама упала! Так нет же, это ей черт помешал, вот теперь она и призывает вся во свидетели своих невзгод! А я был так же зол на нее, как она на своих невидимых недругов. Отвернулся и пошел прочь. День был испорчен: во мне клокотала злоба, уже растворившая восторг от прекрасных мгновений жизни.
И так каждую нашу встречу. Она умудрялась невинно вывести меня из равновесия, даже не заметив этого.
Однажды на деревню нашел мор. Я остался последним из семьи, она из своей тоже. В тот год было много беспризорный детей и таких, как мы с ней – уже не детей, но еще не взрослых. Нас всех опекал раввин. Когда одним утром последней умерла ее сестра, она долго бродила по улицам и плакала. Кто-то пробовал ей помочь, но она набрасывалась на этих несчастных и пыталась покусать их зубами. К ночи замолкла, легла в пустом закоулочке и начала медленно зарываться носом в землю – как кошка, когда ищет покоя, спрятав носик в кончике хвоста. Я увидел ее и пожалел. Она была омерзительна, как и прежде, я ненавидел ее, но во мне проснулась симпатия к исстрадавшемуся существу. Если ей больно, значит, есть в ней любовь, верно? И я сказал себе: помоги другому, когда тебе плохо. Да и потом, какая награда помогать другу, верно? Помочь врагу – вот в этом есть намек на что-то большее, отблеск величия.
Я медленно подошел и попробовал приподнять ее. Она и не взглянула, но все принюхивалась, как животное. Узнала и приняла мою помощь или просто выдохлась – не знаю, но не противилась. Я отвел ее в свой опустевший дом и набросил ей на плечи тряпки потеплее. Она не переставала дрожать. Тогда я по чуть-чуть подошел и приобнял – чтобы согреть. Она расслабилась, а через время я ощутил на своей шее легкие быстрые касания. Даже не сразу ее понял. А что потом, сам понимаешь.
После я попытался завязать с ней разговор. Пересказал нашу встречу у колодца – она ничего подобного не помнила.
– Ты возьмешь меня в жены, и раввин перестанет говорить мне, что делать, – мечтала она, не отозвавшись на мои откровения.
– Я возьму тебя в жены? – удивился я.
– Ну конечно, теперь ты должен
Я почувствовал себя вновь у того самого колодца, когда она лишила меня приподнятого покоя. Этим вечером я представлял себя героем, спасшим от холода и отчаяния потерявшую всех девушку. Она ведь успокоилась и взяла от меня все, что хотела! Я думал о том, что мы с ней вроде бы так похожи: она находит утешение во мне, а я – в помощи ей. Воздаст же Бог за чистое перед врагом сердце? Так я думал прежде. А теперь я был зол. Так просто и грубо. Она лежала рядом и продолжала производить свои излишне громкие звуки, а я уже был отравлен ядом одной единственной стрелы. Яд был внутри, и никакое внешнее действие не помогло бы избавиться от него. Я вновь наполнил сердце ненавистью. Подумал, что хорошо было бы выставить ее сейчас же. Я подбирал слова, которыми расквитаюсь с ней. Нужны такие, которые обязательно заденут. Кажется, такую не любым словом проймешь. В итоге я понял, что лучшее – обыкновенное «вон»! Вздохнул поглубже, чтобы набрать воздуха и силы, а она мне:
– Так ты теперь что, сам себе хозяин?
– Вроде того, – пробурчал я.
– Хорошо тебе. Ты мужчина. Ты можешь быть свободным, пусть даже за это осудят, а я нет. Да и мозговитый ты, способен судьбу взять в свои руки.
Она вновь разрушила мои планы. Настрой быть грубым сошел на нет.
– Пойду я, что тебе мешать своим присутствием, – с грустью произнесла она.
Догадалась-таки! Вот-вот, сейчас она покинет мой дом! И пойдет… к себе, где несколько часов назад остыло тело ее сестры…
– Оставайся, куда тебе идти, – сказал я, и хотел добавить: «Только больше не приставай ко мне». Но я этого не сказал.
А она, как назло, заигрывающе поцеловала меня. Я выскочил на улицу, якобы в туалет. А сам присел на землю, обнял колени руками. Небо было чистое, луна высокая и красивая – такая, будто все под ней преисполнено высшего смысла и гармонии. Но мой дом занял то ли изворотливый демон в человеческом теле, то ли просто несчастное дитя. Я решил взять себя в руки и, как мужчина, сказать крепкое слово, мол, оставайся на ночь, но знай свое место. Специально задержался подольше, чтобы она помучилась, почему меня так долго нет, и, может, даже вышла спросить об этом. А я бы повернулся и выложил, что ужасно зол, что она меня буквально заставила, а теперь говорит, что я ей должен
Я замерз. Она не появилась, я зашел в дом. Она спала. Я понял, что опять мне хоронить чувства в себе, и с примесью злобы на нее, злобы на невыраженность злобы и жалости к себе, что все так отвратительно складывается, лег спать.
Раввин был счастлив, когда узнал о нашей ночи. Откуда только? Соседи что ли разболтали или она сама решила наконец «взять судьбу в свои руки»? Раввин не знал, кому можно сдать эту девчурку у себя на уме, еще слишком маленькую, по его мнению, чтобы рожать детей. А тут я, который должен
– А если я не хочу на ней жениться? – спросил я тоном, подчеркивающим мое исключительное уважение к раввину и надежду, что это уважение будет вознаграждено.
– Да ты это где ж такое видал, сынок?
Ненавижу эту фразу старших. Да разве может судить о возможном и невозможном человек, который никогда по-настоящему не заглядывал в чужую душу? По себе отмерил границы для других и судил, не замечая ничего вовне своеручно очерченных пределов? Хотел бы я ему посоветовать глянуть дальше кончика собственного носа, но оскорбление ничего не решит, а только усугубит, верно? Я вновь попробовал с ожидаемым от меня почтением выразить свою позицию:
– Я собираюсь посвятить свою жизнь молитвам и служению Господу.
Думал, оценит благородные стремления. Но он, напротив, озлобился:
– Это что же ты, сынок, издумал побираться, как нахребетник, и тратить плоды чужих трудов, ничем существенным не воздавая людям?
Я сжался, будто все внутри жаждало стать меньше и исчезнуть из-под его осуждающего взгляда. Стало стыдно и страшно.
– Ни в коем случае, господин, – пробормотал я, надеясь только, чтобы не полились слезы, – я хочу честно трудиться, как и мой отец. Но я хочу найти тихую молитвенную жену, которая поможет мне стать благим мужем.
– В тебе нет ни капли милосердия к чужому горю, ни капли любви к сестре своей перед Богом. Вместо того, чтобы спасти сиротку, ты ищешь, как самому устроиться поудобнее да полегче. Разве ты не знаешь, что Господь нам испытания посылает, чтобы мы, претерпевая лишения, становились лучше? Чтобы учились любить ближнего, который дан нам Волею Высшей. Ты меня разочаровал, сынок. Иди подумай над своим поведением. А как подумаешь, можешь появиться передо мной. И глаза опусти! Тебе стыдно должно быть – не смей смотреть на меня прямо!
Он развернулся и пошел куда-то. Я понял, что разочаровал его, а он разорвал мне сердце. Я смотрел ему вслед и думал, что вот сейчас он развернется, посмотрит в мои глаза, увидит боль, подойдет, скажет что-то ободряющее или, может, даже обнимет. Ведь я все еще ребенок, а он – мой духовный отец! И я хотел как лучше… Он безжалостно-мерным шагом уходил прочь, и я наконец заплакал.
Я вышел из деревни по безлюдной тропе и обратился к своему любимому простору, который привык называть Пустыней. Она пленяла каждый раз, когда я представал перед ней. Свободная безграничная стихия, такая тихая, но не безмолвная – а все будто бы шепчет путнику, нашедшему в себе смелость выслушать ее. Она предъявила мне свое величие, которое, я знал, целиком не обозреть никогда. Пустыня поистине прекрасна, когда ищешь в ней красоту, так раскована, так открыта тебе. Было еще прохладно (мне повезло со временем), я прибыл вкусить все лучшее. Она раскрылась передо мной, как не раскрывается перед изжаренным на солнце и измерзшимся под луной караванщиком, как она, наверное, не раскрывалась перед озабоченными своим спасением отцами, которых вел на Землю Обетованную Моша.
Я вспомнил озлобленное лицо раввина. Я должен взять ее в жены, он сумеет заставить. Соседи не поймут, если я откажусь исполнить его волю. В воображении рисовались их озабоченные лица, когда выяснится, что какой-то недоросток-сирота осмелился перечить воле самого!.. Сжатые комья страха и стыда перекатывались внутри от горла к животу через сердце. Я вновь и вновь представлял их осуждающие глаза и думал о том, что они со мной сделали бы в этом случае. Изгнали бы, а дом сожгли? Просто избегали бы до конца дней? Не выдали бы за меня ни одну из своих дочерей? А судьи кто?! – ты скажешь. Все верно, все равны перед Господом – мы все от первосвященника до последнего пьяницы, мы все просто люди. И я чувствовал, что смогу пережить все, но только не осуждающие глаза! Сам не знаю, почему это так страшно. Но проще уж смерть, чем оно.