Наконец, обратимся к отчествам Агамемнона. В «Илиаде» он сын Атрея. Но патроним (отчество) Атреид всегда пишется через короткое «е» (эпсилон), тогда как если бы это был патроним, образованный от имени Атрей, «е» было бы длинным (этой). Поэтому К. Мейстер заключил, что слово «Атреид» первоначально было не патронимом, а названием рода, а уж из названия рода Атреидов выведено имя Атрей — как родоначальника. Недаром Агамемнон никогда не носит определения «сын Атрея», хотя такие определения обычны у других героев. Действительно, на греческом материке достаточно древние поэты Гесиод и Стесихор дают Агамемнону другого отца — Плейсфена.
Но у Агамемнона в «Илиаде» есть еще один предок: дедом царя считается Пелоп (Пелопс). У Геродота царь назван Пелопидом. Пелоп — фигура сугубо мифическая, но его значение в том, что он — эпоним Пелопоннеса. То есть по нему якобы назван полуостров: Пелопонесос — Пелопов остров. Реально дело обстоит противоположным образом: имя Пелопа возникло от названия полуострова (по древним понятиям, должен же быть у всякой местности эпоним!), а Пелопоннес, несомненно, получил название по народу — пелопам (такие названия народов греки относили к своим предшественникам: долопы, киклопы). Иными словами, имя Пелопа связывает Агамемнона с Пелопоннесом, где лежат и Микены, и Спарта. Но также и с Лесбосом, откуда Пелоп отправился похищать себе жену.
Пелопа миф выводит из Малой Азии. Это, видимо, наследство микенской эпохи, когда существовали культурные и политические связи Греции с хеттами. Не могут ли относиться к этому же времени и приключения Агамемнона?
По традиционной мифологической версии, экспедиция Агамемнона из Авлиды под Трою относится к концу микенского времени. Однако нужно проверить это представление с новых позиций, ведь Агамемнон оказался на деле царем не Микен, а Спарты, значит, коалицию возглавляли не Микены. Да ведь и вся завязка Троянской войны произведена вокруг спартанского царя Менелая, а старший брат в завязке не участвует. Значит, в этой эпопее царь у Спарты уже есть — Менелай? Впрочем, позже Спарта, по обычаю, имела одновременно двух царей. Но, как правило, это были не братья, а представители разных родов. Агамемнон же выведен как брат Менелая. Есть ли для этого реальные основания? Был ли у Менелая такой брат? В спартанском сюжете о похищении Елены и военной экспедиции под Трою оба брата несут определенные функции, и там, как мы теперь знаем, должны быть два брата — по природе сюжета. Но Менелай обращен к Спарте, Агамемнон — к Трое. Чтобы выяснить истоки образа Агамемнона — что в нем от спартанского сюжета, что от колонизационных легенд, — нужно исследовать связь между Спартой (или шире — Пелопоннесом) и Троадой.
Почему и когда протянулась эта связь?
Страбон (IX, II, 3; XIII, I, 3) передает древнее предание о том, как происходила греческая (эолийская) колонизация северо-запада Малой Азии. Из Авлиды, порта на Беотийском побережье, отплыла флотилия под водительством Пенфила. Пенфил был связан со Спартой двояким родством: отец его Орест был сыном Агамемнона, а мать — дочерью Менелая. По крайней мере это провозглашала родословная Пенфилидов. По-видимому, очень уж хотелось им связать Пенфила со Спартой, возвести его к царскому роду Лаконии. Но был ли он на деле сыном Ореста, внуком Агамемнона?
По Страбону, еще Орест, подвизавшийся в Спарте, продвинулся на север, в Аркадию, там и был похоронен, а Пенфил с братьями проводил военные действия в Беотии. Сыновья Пенфила захватили остров Лесбос, и греки расселились по берегам Малой Азии. Археологические материалы говорят о появлении греческого населения на Лесбосе в X веке до н. э. — это и есть дата начала эолийской колонизации этого региона.
На Лесбосе известен город Пенфиле. Трудно сказать, от названия ли города его жители образовали имя героя, чтобы почитать его как основателя, или, в самом деле, по основателю был назван город и царский род Лесбоса — Пенфилиды. Эта династия правила на Лесбосе до конца VII века. Когда же им заблагорассудилось сделать Пенфила потомком царей Спарты? Вероятно, тогда, когда Спарта начала свою быструю агрессию и еще не имела поражений, то есть в первой половине VIII века. Возможно, у Пенфилидов имелись и более ранние мотивы для почитания Спарты, возможно, какие-то политические связи, но о них ничего не известно. Пенфил в Спарте, видимо, не жил, сведения Страбона фиксируют его на материке только в Беотии.
Участие беотийцев в эолийской колонизации многократно засвидетельствовано источниками. Коль скоро это так, Авлида, беотийский порт, была естественным отправным пунктом для колонизационной экспедиции, тогда как отправка Агамемнона из Авлиды — был ли он микенским царем или спартанским — крайне маловероятна: очень уж далеки от Авлиды и Микены, и Спарта. Иное дело беотийцы. Сам факт военной экспедиции беотийских эолийцев из Авлиды на рубеже XI–X веков вполне реалистичен. Что Пенфилиды приписывали своему родоначальнику Пенфилу участие в ней, естественно — они бы это, вероятно, делали в любом случае, участвовал он или нет, существовал вообще или нет. Но нельзя исключать и реальное существование такого родоначальника, как и его участие в основании города и в экспедиции из Авлиды. В этом случае Пенфил был беотийским эолийцем. Родство с Агамемноном и Менелаем ему приделали между X и VIII веками.
К концу этого периода с Лесбоса началась колонизация северо-западного побережья Малой Азии. Легенды о древних завоеваниях приобрели актуальность: надо было освятить древними захватами притязания на новые земли, на Троаду. Возможно, припомнились какие-то легенды об экспедиции из Авлиды. Поскольку Пенфил был героем освоения Лесбоса, для более дальних захватов — мифических и потому очень отдаленных во времени — потребовались более древние герои. Тогда-то сказания о реальной военной экспедиции из Авлиды могли быть перенесены на искусственно заполученного для Пенфила предка — легендарного Агамемнона. Это позволяло отнести экспедицию в более древние, героические времена и расширить ее состав. Агамемнона поставили во главе ахейской коалиции и отправили из Авлиды осаждать Илион. А уж раз он во главе всех ахейцев, то возвели на микенский трон. Но, возможно, след лесбийской подготовки образа Агамемнона остался на его предке Пелопсе, которые в мифе начал свой путь в Олимпию с Лесбоса.
В общей форме идею о том, что основой сказания о походе на Илион послужила эолийская колонизация XI–X веков, высказал еще в первой половине прошлого века Фёлькер, позже поддержали В. Крист, Э. Белох и др. Эта идея подтачивает веру в реальность Троянской войны. Тут есть повод для возмущения: как идея может подточить факт? Но Троянская война — не факт, а лишь предание. На весах истории ему долго придавали силу реального события. Факты же все больше накапливаются на противоположной чаше весов. В том числе и факты об Агамемноне.
Разработка образа Агамемнона была связана в эпосе со смещением идейных акцентов: защиту супружеских прав как главную тему потеснила идеализация ахейской военно-морской экспансии на восток, авантюрный эпизод личной биографии перерос в поучительный пример общегреческого предприятия. Этим примером, идеальным образцом и была Троянская война, осада Илиона.
4. ГЕКТОР
В литературоведческих анализах «Илиады» Гектора обычно представляют параллелью Ахилла и его антиподом: являясь главным воином троянцев, он выступает в сражении против Ахилла, главного воина ахейцев, и проявляет многие противоположные, отсутствующие у Ахилла, качества: человечность, терпимость, чувство долга, преданность отечеству. Но с точки зрения смысловой структуры «Илиады» — то есть если проанализировать расстановку ее героев в системе их функций (не художественных, а содержательных) — Гектор противостоит Агамемнону и является его параллелью. Причиной войны был конфликт между Александром-Парисом и Менелаем. Так же как Агамемнон является старшим братом Менелая и главнокомандующим ахейскими силами, Гектор — старший брат Париса и главнокомандующий силами троянскими. Параллелизм двух образов проступает и в их трактовке: Гектор почти столь же противоречив, как Агамемнон. Это заставляет подозревать аналогичную судьбу образа — его глубокую предысторию.
Противоречия в образе Гектора тоже состоят в том, что герой предстает то идеализированным, то развенчанным — вперемежку. В одних местах поэмы он горд и отважен, не боится не только Ахилла, но и знамений от богов, в других — жалок, трусливо прячется и бегает от Ахилла; в одних местах прозорлив и рассудителен, в других — опрометчив, упрям и вздорен, отвергает разумные предостережения своего друга Пулидаманта. Конечно, столь же непредсказуемы реальные люди, но эпические герои, как правило, не таковы. Сколь бы ни был велик гений Гомера, он не мог далеко преступать законы жанра и пределы эпохи. Выходит, преступал? Как иначе объяснить сложность и противоречивость его образов?
В связи с этим велся длительный спор, изобретен ли Гектор специально для «Илиады» или этот образ существовал до нее (тогда как-то можно объяснить его сложность перипетиями предыстории). А если существовал, то как реальная личность, то есть списан ли сей образ с реального исторического лица, или он представляет собой ипостась фигуры, за которой стоит долгое бытование и развитие в фольклоре?
Многие видные ученые считали, что Гектор изобретен поэтом специально для «Илиады» (К. Роберт, Дж. Скотт, А. Северин, X. Ван дер Вальк, А. Хойбек, В. Кульман и др.). В самом деле, в ней он убит, так что в «Эфиопиде» и далее его и не может быть. В «Киприях», описывающих события, предшествующие событиям «Илиады», его деятельность минимальна и, возможно, вторична — внесена после появления «Илиады», в порядке подновления «Киприй». Против Ахилла там выступает прежде всего Кикнос, а кроме того, троянские рати возглавляют Александр и Телеф. Гектор, правда, участвует в битве — убивает Протесилая, высадившегося первым, но «Илиада», часто упоминающая события «Киприй», этой детали не знает: по ней, Протесилая убил некий безымянный дарданец. Значит, эпизод с участием Гектора вставлен позже, под влиянием значительности Гектора в «Илиаде». У ряда других героев в «Илиаде» есть эпитеты, которые из «Илиады» не объясняются — они сохранились от предшествующего бытования образа: Ахилл — «быстроногий», старец Нестор — «копьеносец», «геренский конник», Одиссей — «градорушитель» и т. д. А вот у Гектора все двадцать семь его эпитетов (из них некоторые многократно повторены) находят объяснение в «Илиаде»: «шлемоблещущий», «мужеубийца» и пр.