И реб Лейви как бы снова впал в беспамятство.
Перед тем как сестры отправились к законоучителю, Калман предупредил их, что будут они иметь дело с непреклонным человеком, беспощадным даже к самому себе. Его жена уже двадцать лет сидит в сумасшедшем доме, но он не женится на другой, хотя раввины и согласны ему это разрешить. Гута и Голда готовились устроить упрямцу жуткий скандал, что, мол, он волен быть самоубийцей, но быть убийцей их сестры они ему не позволят. Но когда они увидели, как он их слушает и как сочувствует им, то уткнули лица в свои платки и, притихнув, ушли из дома раввина.
Гута и Голда пошли к сестре и все рассказали. И добавили, что, если бы мать не закляла себя обетом умереть до того, как ее дочь пойдет против Закона, — их, сестер, ни капельки не тронуло бы замужество Мэрл без разрешения раввинов. Испуг и злость охватили Мэрл: значит, судьбу свою она проиграла навсегда?! Раввин говорит, что хоть она и не получает известий о муже уже шестнадцать лет, это еще не доказывает, что его нет в живых. А если Ицик жив и не хочет о ней знать, она тем более вправе выйти замуж. О, если б она знала, что он живет с другой, она давно бы уже имела другого мужа! Но если Ицик мертв, как ей подсказывает сердце и как явствует из тысячи доводов, то почему же она обязана душить себя одиночеством до самой смерти? Теперь она именно поэтому, назло всем, станет искать себе мужа, настоящего мужчину, которого ничем не запугаешь, не такого, как кладбищенский хазан, что не может шагу ступить без разрешения какого-то несчастного раввинишки.
Калман вполне понимал, что другой такой красивой и хорошо зарабатывающей женщины ему больше не встретить. Его счастье, что Мэрл настолько сбита с толку судьбой, что готова идти под хупу[21] даже с ним. Это сокровище, которое нельзя упускать из рук. Но Калман всю жизнь был благочестив и боялся пойти против решения раввина. Он также знал, что мать Мэрл только потому стоит за него горой, что он ведет себя по еврейскому закону. А если он решит жениться без разрешения раввинов, старуха тут же станет отговаривать дочь.
И снова Калман расспрашивал, вынюхивал, бегал, пока однажды не хлопнул себя по лбу: он стоит в воде и просит напиться! Ведь можно пойти к раввину Ошер-Аншлу, что в Гитки-Тойбином переулке. Реб Ошер-Аншл, брат жены реб Лейви Гурвица, занимается разводами, а ведь это почти то же самое, что халица и освобождение агуны. Калман вообще не мог понять, почему делами разводов и освобождения агун занимаются разные раввины.
Реб Ошер-Аншл — раввин по разводам
«К чему особый раввин по разводам и отдельный раввин по делам халицы и безмужних жен?» — такой же вопрос задавали себе и другие виленские евреи; вот какое разумное объяснение они давали этому обстоятельству. Когда агуна или вдова, которая не может получить халицы, приходит к раввину жаловаться и просить, чтобы он нашел для нее выход из такого положения, лишь человек с железной волей может ей отказать. Поэтому виленский ваад[22] поручил эти дела реб Лейви Гурвицу, который и сам был горемыкой, а своим криком мог заставить замолчать даже самого заядлого спорщика. Иное дело, если приходят насчет развода. Молодожены ссорятся, бывает, по нескольку раз в году — и тотчас бегут разводиться. И если раввин несдержанный, он может взять да и согласиться, пойти им навстречу и развести их без волокиты. Те, чтобы насолить друг другу, переженятся с другими, а потом будут рвать на себе волосы! Немало вспыльчивых людей и среди коэнов[23]. А если такой коэн дает развод жене, он уже не сможет снова на ней жениться, даже если одной ногой упрется в землю, а другой — в небо. Что за вид имела бы Вильна, если б разводами ведал реб Лейви Гурвиц! Поэтому виленский ваад уполномочил реб Ошер-Аншла решать дела о разводах. Реб Ошер-Аншл, раввин из Гитки-Тойбиного переулка, — самый невозмутимый человек на свете.
Так в городе объясняли это обстоятельство, а реб Ошер-Аншл действительно считал, что в девяноста девяти случаях из ста приходят не чтобы развестись, но чтобы высказать все, что накипело на душе. Каждая сторона хочет, чтобы раввин признал именно ее правоту. Но реб Ошер-Аншл понимал: признать правоту одной стороны — значит разжечь еще большую ссору; поддакивать обоим — значит оказаться дураком в глазах и тех, и других; поэтому он занимал компромиссную позицию и молчал. Муж и жена кричали, перебивали друг друга, а раввин в это время глядел в книгу.
Случалось, что пришедшему разводиться молодому человеку становилось любопытно взглянуть, что же с таким увлечением читает раввин именно тогда, когда к нему обращаются по важному делу. Взглянув же, он застывал, раскрыв рот: раввин читал «Еврейскую энциклопедию». И хотя разводящийся проникался еще большим почтением к раввину, который знает и русский язык, он все же чувствовал себя несколько оскорбленным, так как полагал, что раввин ищет в книге решение спора.
— Говорите, говорите, я слышу каждое слово, — поднимал реб Ошер-Аншл глаза на внезапно замолкшего мужа. — Я хочу узнать, когда построили старую синагогу в Тиктине[24]. В давние годы Тиктин был центром, а Белосток[25] — маленьким местечком. В респонсах[26] так и писали: «Белосток, который около Тиктина».
В другой раз раввин отвечал:
— Говорите, говорите, я слышу каждое слово. Я хочу узнать, когда появились евреи на Кавказе. Предполагают, что евреи появились там еще до разрушения Второго храма.
Чтение энциклопедии стало для реб Ошер-Аншла испытанным средством, чтобы не терять терпения, пока стороны препираются. Так они могли кричать хоть до утра. Но вот в комнату входит рассерженная жена раввина:
— Там ведь и другие ждут!
Вслед за ней протискивается другая пара, и раввин тут же припоминает, когда вошедшие были у него в последний раз. Он знает, что их препирательства будут длиться еще дольше, чем у предыдущих. Девять бочек словес! Тогда он достает из шкафчика новый том «Еврейской энциклопедии». Ему хочется узнать, когда появились евреи в Салониках.
Находились люди, которые предпочитали нетерпеливость и фанатизм реб Лейви Гурвица выдержке и снисходительности реб Ошер-Аншла. Они утверждали, что реб Ошер-Аншл обходителен, потому что не так учен, как его зять реб Лейви, и, как говорится в Геморе, Учение «не бурлит в нем». Кроме того, ему в жизни повезло: у него набожная семья, счастливая семейная жизнь, и дети доставляют ему много радости.
Жена раввина ревностно заботилась о его достоинстве. Сын был похож на него и видом, и нравом. К восемнадцати годам он уже имел приличествующий раввину животик и знал наизусть два трактата Геморы со всеми комментариями. Дочь реб Ошер-Аншла тоже имела образование и знала несколько языков, но держала себя скромно и даже, как рассказывали, сама мыла полы в родительском доме. Все это передавали с подробностями женщины из соседних переулков, ходившие к дочери раввина, чтобы та писала для них адреса на конвертах и письма родственникам в Америку. «Немало докторов добивались ее руки, — говорили женщины, — но она вышла замуж за ешиботника из Слободки!»[27]
Ее муж, реб Фишл Блюм, много лет сидел на хлебах у своего тестя и не мог получить место раввина, потому что не обладал красноречием, хотя и имел разросшуюся вширь густую черную бороду и толстые мясистые губы настоящего проповедника. И все же никто ни разу не слышал от реб Ошер-Аншла недоброго слова о зяте, который не находил себе должности. Правда, насмешники рассказывали, что однажды тесть все же не на шутку на него рассердился. Это случилось, когда дочь раввина родила в третий раз. У нее уже были две дочки, и, когда реб Фишл Блюм поздравил тестя с третьей внучкой, реб Ошер-Аншл произнес с раздражением:
— Опять девочка!
То был единственный раз, когда видели раввина рассерженным, и даже Калман знал, что реб Ошер-Аншл — сокровище среди старейшин Вильны.
Раввин сидел в своей комнате и листал толстую книгу с вклеенными в нее длинными актами, исписанными от руки с обеих сторон, которые он составлял при выдаче разводных листов. Вдруг разлученная пара придет за справкой о разводе; или же они вновь захотят жениться, и надо будет убедиться, что муж не коэн; или же возникнет вопрос о брачном контракте, или случится спор между детьми из-за наследства — а у Реб Ошер-Аншла наготове все акты, в которых записаны имена разведенных, их происхождение и весь ход дела.
Раввин листает толстую книгу и пожимает плечами, удивляясь: его осмотрительность общеизвестна, он заставляет ссорящуюся пару ходить к нему годами, он пробует все средства на свете, чтобы примирить их. И все-таки накопились сотни разводов.
Заглянуть в акты реб Ошер-Аншла заставил его зять, реб Лейви Гурвиц. Сегодня в вааде зять сказал ему, что если бы он, реб Лейви, ведал разводами, то больше опасался бы, что на том свете спросится с него за тех, кому он отказал в разводе, чем за тех, кого он развел. В наше время, сказал реб Лейви, ссорящиеся муж и жена столько грешат, что раввин не должен брать на себя ответственность и соединять их снова.
Реб Ошер-Аншл горько улыбается: мой зять пугает меня теми, кого я не развел, а я думаю — не развел ли я тех, кого еще можно было помирить? Это мой принцип! Зато вся Вильна живет в мире со мною. Реб Лейви говорит даже, что хорошие отношения со всеми — сомнительная слава для раввина: это значит, что раввин, мол, ни во что себя не ставит. Да мало ли что он скажет! Добром я добиваюсь от обывателей намного большего, чем он — злом. Моя дочь владеет иностранными языками — для него и это недостаток! Это значит, говорит он, что она может читать нечестивые книги на нескольких языках. Он считает, чт