К одиночеству Шила привыкла быстро. Скоро она уже не могла без него, без Умео. Вот оно – настоящее безУмео. В древнем городке не было ничего особенного, разве что мощные стены старых домов (точно за такими же крепостями жили и души самих шведов) и широкая река, что впадала в Ботнический залив. Шила часто выбиралась на набережную, стояла на одном берегу и смотрела, будто на Родину, на противоположный. Родина была дальше, со всеми своими берёзками, Березовскими и подберёзовиками. Хотя берёз хватало и в Умео.
Взгляд реки дрожал. Так сильно она была расстроена, что даже ресницы хлопали не в такт. Точно так же расстроился и Артур, когда узнал, что я на год уеду в Умео:
– Что вы на меня так смотрите?
– В ваших глазах что-то есть. Томные и с поволокой.
– Ресница попала, не мечтайте.
– А хотелось бы.
– Ты веришь в будущее? – застёгивала она кофточку.
– Конечно.
– Я тоже, но завтра я уеду.
В хорошую погоду Шила ходила по набережной к мосту, некоторое время стояла на нём, любуясь бурлящей под ногами холодной глубокой рекой. Здесь она даже начала со скуки курить. Ей нравилось, не докурив, кинуть сигарету вниз. «Только ради этого стоило научиться». Та на какое-то время загорелась ещё ярче, упала и зашипела, как всякая женщина, которую бросили: «Все вы мужчины такие, сначала целуете так вдохновенно, потом так бесцеремонно с моста, в воду». Скоро она узнала, что Марс женился. Значит, никаких дуэлей, можно было возвращаться.
Когда настроение моё было хорошее, это значило только одно – я иду в ногу со временем. Сегодня я отчаянно не хотел упускать его из виду. Хотя в моей экстремальной выездке, в моём тухлом галопе было маловато правды. Мне на пятки наступал тот самый период, когда человек уже не жаждет приключений, я отдал ключ от них на хранение своей жене. Чтобы она заперла нас двоих в этом самом периоде, в котором мы жили душа в душу, в котором любовь уже не старела, а только хорошела. Тела? Может быть, потому что цепляются за видимое, осязаемое, они всё ещё ищут дозу своего обаяния в глазах других: «Ты совсем не меняешься». «Вечно молодая». «Годы тебя не берут». «С каждым годом ты всё краше». Хотя последнее могло относиться к косметике. Ложь приятно было намазывать на бутерброд будней, что ни говори. Потом жуёшь долго-долго, смакуешь. Я фильтровал, оставляя в голове только приятные моменты, у Шилы всё было иначе, она могла долго заедать послевкусие каких-то нелепых оскорблений, прямых или косвенных. Вся проблема была в том, что она не умела «забить», значит, ей было не «наплевать». – Что, опять на работе прививки были? – Какие прививки? – Комплексы, которые тебе прививают. Или: – Зачем ты притащила домой эту рассаду? – Какую рассаду? – Вон, уже колосится в твоём сером грунте, – гладил я её по голове. – Никого не слушай, ты самая красивая. – Тебе легче, ты меня любишь. – А ты? – Очень, но хотелось бы ещё больше. Как мне любить тебя ещё сильнее? – Да какое это имеет значение. Главное – меня.
Редкий случай, перед выходом я чистил ботинки, у которых уже асфальт сгрыз каблук, первый питался резиной, это было заметно по протектору шин на моей машине.
Собака бросается мне в ноги, как только я выхожу из лифта. Сколько лет здесь живу, никак не могу привыкнуть к этой шавке, словно маленькая неприятность, она застаёт меня врасплох, за ней вырастает старик-суховей, скорее даже сухостой в тёмных очках. Никогда не знаешь, куда он смотрит – на тебя или сквозь. Я даже готов был поверить, что он в них родился, в стране, где было очень много солнца. Он всегда носил их, будто от кого-то скрывал свои глаза. Он медленно поднимает руку в знак приветствия, я отвечаю ему: «Здрасьте». Его губы сухие выпускают сухие слова, их не слышно. Скорее всего, он сказал то же самое, а может на шавку свою, чтобы не лаяла. Та закружила вальс в его ногах.
Я пропустил вперёд цирк и вышел следом. Шоколадной плиткой уложен тротуар. В некоторых местах та отколота, кто-то унёс с собой, не с чем было пить чай, на самом деле, некачественный какао, надо было делать плитку из мрамора. Я тоже поднимаю кусок шоколадного тротуара, долго верчу его в руках. Вижу в нём цельный фундук, белый камешек гальки впился прямо в середину куска. Цвет его благородный и приятный. Некоторые вещи впитываются в сознание, как этот, шоколадно. Возвращаю на место часть тротуара. Подойдя к машине, я пнул колесо ногой: «Пора уже шипы поменять на летнюю».
Педалирую в центр, как тот малыш, что катился на своей железной машине с педалями. Сегодня туман, настолько густой, что можно подавиться, будто весь Питер столкнулся с одним большим обстоятельством, люди и машины пытаются рассеять его. Они двигают его туда-сюда, хотя многим из них уже обрыдло туда, а другим сюда. Так и мечутся, в основном те, что с желанием наметать себе икру на хлеб с маслом. Потихоньку смог рассеивается и исчезает. Дышать становится легче. Зелёный, как я и любил, он мне сопутствует всю дорогу. «Чудо». Чтобы поменьше людей, поменьше машин, с которыми по пути мне, это не значит, что мы единое целое, мне наплевать на них, им на меня. Один, услышав меня, так и сделал, приоткрыв окно, возможно, он тоже думал о резине. Только потом я заметил, что чудо ехало сзади с мигалками и флажками. Этим наплевать на всех. Мы как космическая пыль, по сути, которая осела на поверхности шара, тот висит в комнате оригинальной люстрой, одним из десяти, где лампочка по центру своей центробежной плёткой гоняет вокруг себя остальные шарики разных размеров. Конструкция вращается по кругу. Мы проросли, мы выжили и культивируем цивилизацию, покуда тряпка мокрая в руке какой-нибудь Кассиопеи или Ариадны, что прислуживает во дворце вселенной, нас не сотрёт словно быль, банально делая уборку в доме раз в неделю. Останавливаюсь у колонн. У них толстые ноги, вперёд выставлена одна, вторая осталась под юбкой крыши. Каждая из колонн выставила по ноге, но мне не остановиться: «Извините, стелы, боюсь, я не потяну вашего тарифа. Нет, нет, даже не уговаривайте, не то что стоянки, с вами даже остановка запрещена», – вижу неподалёку сутенёра с полосатой палкой, именно ею он выгуливает девочек и зарабатывает. Провожает меня взглядом: «Проваливай, жмот». – «И тебе всего доброго, крахобор. Натяни на свой полосатый член резину с шипами и бей дальше добропорядочных граждан. Государство эбонитовых палок. Да, надо бы поменять резину», – вспомнил я про резину. – «И сделать развал-схождение. Да уж, некоторые хороши по пояс, остальное у них уже врастает в землю, в худшем случае, как у этого, уже в асфальт». Припарковался за углом. «Вот и вторая нога», – проник я мимо колонн в здание. Здесь меня уже поджидало приятное женское общество.
Я вошёл в ванную, где утопала в пене Шила.
– Ждать – глупо, идти навстречу – лениво, в итоге стоишь на своём. На своём одиночестве и не слышишь, как оно кричит: «Сойди дура, ты мне надоела».
– Что ты выбираешь, снежинок или мух? – шепчу я на ухо Шиле, которая болтает по телефону.
– Что?
– Я говорю, что ты выбираешь, снежинок или бабочек?
– Если ты про зиму и лето, то я за бабочек.
– Все на измене.
– Вчера поняла, чего не хватает. Уверенности. Я вся на измене. Я вот тоже думаю, в обменник пойти или ещё подождать, – улыбаясь мне, треплется по телефону жена. – Принеси из комнаты.
– Что принести?
– Ну, принеси, – кричала она мне из ванной, голая и мокрая, с телефоном.
– Ты чего такая радостная?
– На работу вышла.
– Я думал – замуж.
– Зачем мне муж, у меня есть машина.
«Она любила свою машину, ключи от неё она хранила на одной связке с ключами от квартиры и от его сердца», – понял Артур, с кем болтала жена.
– Знаешь, когда-то я тоже была чувственной, нежной, ранимой.
– А потом?
– А потом надоело. Я купила машину, теперь езжу и матерю всех подряд, – эмоционально объясняла жена, что она уже почти профессионал за рулём. На самом деле, по её педагогической шкале, я бы присвоил ей категорию «Интермедиат». Именно такие позволяют себе брань в салоне, впрочем, для кого-то это было неплохим методом сбросить пар.
«Полотенце», – подумал я. Я тоже иногда забывал нужные слова, но на Шилу это было не похоже.
На столе в гостиной лежала стопка перетянутых атласной лентой книг. Бант на самом верху из той же самой ленты, как у школьниц первого сентября. Я схватил связку и поспешил в ванную целовать жену.
– Там ещё торт. Поставь пока в холодильник, – зажала она трубку, чтобы там не услышали страшную тайну.
Я знал этот торт, это был Захер. Чёрный плотный вкусный. Я поцеловал жену в шею и пошёл на кухню поставить в холодильник вино. Махнулся с ним Рислингом на Захер.
– Здесь нолика не хватает на обложке, – крикнул я Шиле.
– Добавь, если нужно, но мне кажется, тебе этот возраст подходит больше.
«Нолика не хватает, добавь. Всё равно все нолики в прибыли будут биты одним тире, какой бы она ни была. Тире – это и есть единица… тебя, которая упадёт между датами переправой, считай, что всё время ты строишь вторую опору долгого своего моста, для тебя это мост, для остальных просто мостик, когда-нибудь он зарастёт мхом и бурьяном». Размышляя, я открыл бутылку немецкого белого, которое приятно запотело в ожидании…
– Тебе вина налить? – просунул я в дверь ванной.
– Не. Я сейчас уже выхожу.
– А сколько лошадиных сил у твоей машины? – начала уже подмерзать в остывающей воде Шила. – сто двадцать лошадиных сил? Мне это ничего не говорит, – с недоумением обсуждала она покупку подруги.
– Что это такое вообще – лошадиная сила? – спросила меня, уже покончив и с подругой, и с ванной, стоя на кухне в халате. Я уже пустил немецкую прохладу по венам и налил Шиле тоже.
– Ну, это единица измерения мощности автомобиля, – смотрел я на четвёрку, украсившую торт. Я не знаю, почему именно лошадиная? Почему не дали имя какого-нибудь человека? Как, к примеру, сила трения в Ньютонах, сила тока в Амперах, с таким же успехом можно было бы измерять силу машины в Поддубных.