Слушайся и повинуйся. Как родительская семья приучает к созависимости
Откуда берётся созависимость, токсичная семья и послания «не живи». Почему животные убивают своих детёнышей, и как эти инстинкты проявляются в людях. Чем отличаются созависимые отношения от здорового взаимодействия.
Откуда берётся созависимость
Созависимость складывается, когда, во‑первых, ты не осознаёшь собственных потребностей, тебе говорят извне, чего ты хочешь и что должен делать. И, во‑вторых, ты осознаёшь, чего хочешь, однако не позволяешь себе это взять, поскольку стыдно, осуждаемо, наказуемо или заставляет других страдать.
В моём советском детстве было стыдно хотеть денег и торговать. Общество поощряло бескорыстие и готовность работать за «спасибо». Когда я начала частную практику, поначалу и мне было неловко называть цену своей работы.
В моей советской юности было осуждаемо и наказуемо вести себя «распущенно» и подчёркивать женственность и красоту. Помню, в 19 лет я сшила себе брючки-бриджи, которые заканчивались чуть ниже колена. Прошлась в них по улице, собрала коллекцию осуждающих взглядов, получила реплику: «Девушка, вам что, материала не хватило?» от двух прохожих мужичков и больше так не одевалась. Учла, что нужно быть «скромнее».
Когда человека воспитывают в жёстких запретах, особенно если «другим можно, а тебе нельзя», он привыкает удовлетворять потребности нездоровым образом, ориентируясь на окружающих как на контролёров, простаков или соперников. В подобных контактах ресурс тратится на страх, злость, отчаяние, злорадство, вину или стыд. В картине мира «нельзя» то подают, то отбирают. Как брать и давать, чтобы оставалось на что жить, людям «мне нельзя» подсказывает их опыт выживания, сложившийся с первых дней жизни.
Он закладывается воспитанием. Когда-то взрослые показали ребёнку, что вот так – нельзя, когда ты этого хочешь – ты плохой и из-за тебя плохо. А так – можно, тогда ты хороший и все вокруг довольны. Или ничего не показали, не откликнулись на импульс, и способ осознать и удовлетворить потребности у человека не сформировался.
Первый раз я села в такси после 30 лет. До этого такой вид транспорта для меня не существовал: в такси в нашей семье не ездили. Там обсчитывают наглые таксисты, думала я, автобусом проще и безопаснее.
Когда человек удовлетворяет потребности через других, он зависит от чужого ресурса – они дают, и тогда мне хорошо. Или не дают, и тогда мне плохо. В здоровом варианте человек имеет право сам делать и сам получать. Некоторая зависимость от чужого ресурса нормальна, когда человек обучается, перенимает опыт. Я чего-то не знаю, чем-то не владею, мне ещё предстоит выстроить стратегию, как удовлетворять свои потребности в незнакомой обстановке. Предстоит научиться генерировать ресурс в новой картине мира. Пока не научилась, мне нужна поддержка. Покормите меня, пожалуйста, какое-то время, пока я учусь ловить рыбу! Я научусь и буду благодарна!
Так ребёнок перенимает у родителей знания, как устроен мир и по каким законам в нём живут. Ему нужно показать, объяснить и повторить много раз, пока он научится делать сам. Его система постепенно, слой за слоем, копирует функционал родительской системы, усваивая, как это устроено. Если родители в курсе, как работает детская психика, или хотя бы вменяемы, они будут делать две вещи: спокойно объяснять ребёнку столько раз, сколько нужно (первое) и не впихивать в него знания раньше, чем у ребёнка появится к ним интерес (второе).
Вот тогда ребёнок постепенно становится самостоятельным, и в итоге готов отделиться от родителей психологически, жить собственным умом.
А хоть кто-то из родителей делает эти вещи? Чаще раздражаются: «Да сколько раз можно повторять!», критикуют: «Да кто так делает!», мешают освоить навык: «Дай завяжу. Не лезь, испортишь». Или тиранят ребёнка ранним развитием, запихивая в него знания «не по размеру» психики: если мозг не созрел для знаний, а ребёнка ими пичкают и требуют, чтобы освоил, вместо знаний он получает травматичный опыт. И чем больше таких ограничений и травматики, тем сложнее составлять ресурсные стратегии, развиваться и делать то, что ему нужно, самостоятельно. Тогда начинается: «У меня не получится», «Я не могу», «Я не способен» – в психологии это называется «выученная беспомощность».
Детско-родительские диалоги по типу «Молодец, у тебя получилось то-то и то-то, осталось освоить вон то и вон то» – редкость. Невротичные родители чаще включают либо обесценивание и раздражение, либо страхи и сомнения. И этот фон «вплетается» в картину мира ребёнка.
Хватит требовать рыбы, некогда нам с тобой возиться! Вот удочка, сам лови. Да кто так ловит! Нет, здесь рыба не водится, мы проверяли. Не стоит и пытаться. Господи, в кого ты такой бестолковый! Ну вот, давно бы так.
Хочешь рыбки? А у меня нет, я тоже пропадаю с голоду! Даже не знаю, где она водится… Сама научишься ловить? А вдруг не получится? Я так за тебя переживаю! Вдруг укусит тебя эта рыба? Или леска порвётся, где новую возьмёшь? Или удочка поломается… Что тогда будем есть? Ты позаботишься о мамочке и всегда найдёшь рыбу? Да моя ты радость! Я только на тебя и надеюсь.
При здоровом взрослении ребёнок учится видеть мир, действовать и принимать решения. Его зависимость от родителей заканчивается там, где он что-то может сам. Как только ребёнок научается что-то делать – завязывать шнурки, покупать хлеб, нарезать себе бутерброды, – он готов взять на себя эту часть ответственности за удовлетворение своих потребностей. Однако невротичные родители не различают, где он точно может сам, а где всё ещё требуется их поддержка. Поэтому либо не готовы отдать ему ответственность, либо отказывают в поддержке там, где он ещё не готов шагать самостоятельно. Гиперопекающая мама будет обесценивать самостоятельность ребёнка и лезть со своей опекой. Он не научится рассчитывать на себя, останется в слиянии с мамой. Зачем делать самому, если за него всё решили и дают всё готовое?
– Иди домой!
– Я что, замёрз?
– Нет, ты проголодался.
Тревожная или холодная мать будет навязывать ребёнку самостоятельность там, где он ещё не готов:
– Ты уже большая, спи одна. Что значит тебе страшно? Не выдумывай!
– Ты что, тупой? С первого раза не доходит?
А ребёнку действительно страшно, больно и не получается. Он не сможет преодолеть подобный стресс, и сформируется не навык самостоятельности, а ограничение: «Я не могу здесь ничего решать и действовать, здесь страшно и смертельно».
В природе детёныш отделяется от родителей, как только вырастает во взрослую половозрелую особь. У обезьян самки остаются в стае и заводят своих детёнышей, самцы или остаются, или изгоняются, уходят и заводят собственные стаи. У людей иначе: большинство половозрелых особей в нашей стране так и живёт в созависимости с родителями, психологически оставаясь с ними в слиянии. Не достигают настоящей самостоятельности, даже если разъехались.
Ваша мама приезжает без спроса и наводит свой порядок в вашем доме? Донимает советами, как воспитывать детей, и обижается, если ей звонить реже, чем раз в два дня? Требует собираться на даче для семейных обедов, и вы жертвуете встречей с друзьями, потому что мама будет недовольна? У вас созависимые отношения. Психологически вы всё ещё опекаемый детёныш, который не решается жить без мамы.
Вы в обиде на родителей, игнорируете их высказывания и говорите что-то вроде «буду делать так, как я хочу, вы мне не указ»? У вас созависимые отношения. Психологически вы бунтующий детёныш, пытающийся стать самостоятельным, но всё время оглядывающийся на родителей: смотрят на меня? Нет?
Соседи сверху – милейшие люди. Очень любят свою дочь. Ей настолько хорошо с мамой и папой, что она в свои тридцать пять так и живёт с ними. Своей семьи нет, отношений нет. Зачем идти к какому-то чужому мужику, привыкать к его характеру, рожать детей, когда с мамой уютно, а с папой безопасно? У женщины все шансы так и состариться в родительской семье. Может, родить им внучку после случайной связи, а потом любить её так же нежно, трепетно, поглощающе, как принято в родительской семье.
Молодая семья. Ей 20 лет, ему 23 года. Мама невесты на свадьбе рыдает, что дочь выросла и выходит замуж. А потом практически поселяется у молодых: утром приходит, вечером уходит. Зятю делает замечание, что тот ходит по дому в разных носках. Он звереет: «Я могу у себя в квартире расслабиться?» «Не обижай мою маму!» – обижается вслед за тёщей жена. Молодой семье хватает четырех лет такой жизни, прежде чем у мужа кончается терпение, а жена убеждается, что «мама была права, он невоспитанное чудовище». Женщина вернулась к своим: маме, бабушке и дедушке. Да, мама её растила без мужа – тоже не смогла отделиться от родителей. И потом не смогла отпустить дочь.
Но даже если мы физически отделяемся от родителей, не факт, что они нас отпускают по-настоящему. Приведу в пример личную историю.
Я уехала из дома в 17 лет. Жила в студенческой общаге, затем с мужем уехала на Колыму, родила дочь, пережила 90-е годы, развод, построила карьеру тележурналиста. А в 35 лет уехала из Магадана, купила квартиру в Рязани и съехалась с матерью. И узнала все «прелести» созависимого поведения: отношения с ней тогда выстроились точно по треугольнику Карпмана.
Я жила так, как привыкла за годы самостоятельности. Мать считала, что мне нужно жить иначе. Она видела мою жизнь агрессором, меня – жертвой и спасала. Я отказывалась жить иначе, она обижалась: «Ну и живи, как попало!». Я становилась агрессором, мать – жертвой, спасателем – мой образ жизни. Мать беспокоилась, если я задерживалась с работы: она – жертва, мои задержки – агрессор. Мне пришлось подстроить график под её тревожность – я стала спасателем. Однако меня сильно напрягало, что я обязана учитывать мамино настроение и жить не так, как хочу, а так, чтобы она не страдала. Так я стала жертвой, а мама – тираном. Целый год она спасала меня от моей «неправильной» жизни: не так одеваешься, не так воспитываешь ребёнка. То есть считала, что должна меня опекать и отвечать за мою жизнь. Весь тот год я прожила в болезненной связке «агрессор – жертва», где чувствовала жертвой себя. Через год сгребла дочку и сбежала в Москву.
Сепарация от мамы – это отдельная большая история, болезненная для большинства из нас. Однако об этом подробно напишу в другой книге.
Резюмирую: созависимость появляется, когда человек не распознаёт своих потребностей и ждёт, что ему подскажут. Или уверен, что сам не может и ждёт, когда для него сделают. Картина мира, в которой самому можно или нельзя удовлетворять собственные потребности, складывается в детстве. И тогда же складывается привычка ждать ресурса извне.
Связанные одной болью
Отчего агрессор (или тиран) в треугольнике Карпмана воспринимается как агрессор? Оттого, что жертва в этом контакте не может генерировать ресурс, поэтому старается контакта избежать или разорвать его. Жертва не получает ресурс по двум причинам: нет образа взаимодействия в подобной ситуации – он ещё должен сложиться; или есть опыт, что подобное взаимодействие приносит боль. В первом случае требуется время, чтобы новый опыт вписался в картину мира, и человек перестал в таком контакте напрягаться. Формирование должно быть постепенным, нельзя «впихивать» опыт в человека. Это как мышцы качать: месяц тренировок с постепенным увеличением веса, и вот уже отжимаешь штангу на сто кг. Возьми эти сто кг в первую тренировку – надорвёшься. Так и с новым опытом: если он больше, чем может воспринять психика человека, будет шок, она «надорвётся». Поэтому – постепенно, без напряжения, в удовольствие. И слышим себя, чтобы всё в меру. Иначе вместо навыка получим травму.
Девочка в этом году пошла в школу. В саду проблем не было: активная, дружелюбная, с удовольствием ходила в группу. В школе тоже, по мнению мамы, всё довольно мягко. Половина детей в классе из садика, молодая учительница – нестрогая, уроки лёгкие, палочки-крючочки, игры в цифры. Однако через неделю у нашей первоклашки заболел живот, причём самая сильная боль – на уроках, слабая – утром перед школой. А на занятиях любимой хореографией не болит вообще. «Гастрит!» – испугалась мама. «Шок. Слишком много для неё новых впечатлений», – поняла я после тестирования состояния ребёнка. Да, школьная программа простая. Но сам факт, что вместо привычного маленького садика с любимой воспитательницей – большая школа с огромными пространствами, другими правилами, задачами и новыми людьми, стал стрессом, слишком сильным для психики. Она не успевает принять новые условия ресурсирования, живёт старыми сценариями. Впечатлений больше, чем она может вписать в опыт, поэтому девочка в напряжении, что отзывается психосоматикой – болями в желудке. Ей к школе лучше привыкать постепенно, пусть даже пропуская уроки.
То есть когда в контакте нового больше, чем психика успевает усваивать и переводить в опыт, он воспринимается как агрессия. Так происходит и в случае, если подсознательно всплывает опыт, когда в похожей ситуации было больно. Мальчик в школе отвечал у доски, учительница унизила, класс поржал. Было стыдно до головокружения. Теперь, когда начальник спрашивает у взрослого мужика отчёт по проекту, у него трясутся колени, кружится голова, он чувствует себя полным ничтожеством. А когда жена начинает шутить, он орёт на неё, как хотел, да не смог наорать на ту дуру Мариванну.
В моей личной истории это тоже было. Мама в детстве меня часто критиковала и высмеивала, поэтому в 35-летнем возрасте, имея опыт самостоятельной жизни, я видела в матери агрессора даже там, где её рекомендации пришлись бы кстати. Я опять становилась неуклюжим подростком, который всё делал невпопад, и теряла себя, взрослую.
Случается, агрессор действительно причиняет боль: бьёт, унижает, использует. Здоровое решение – уйти из этих отношений. Нездоровое – терпеть, прощать, оправдывать. Знаете семьи, где муж дерётся, а жена прощает? Почему она терпит? Скорее всего, у женщины были побои в родительской семье, и боль теперь встроена в стратегии ресурсирования. Жертва просто не видит, что ресурс может приходить иначе. Известны примеры, когда избиваемых мужем женщин защищали, помогали уехать от тирана, вызывали полицию. А они потом, отдышавшись от побоев и залечив синяки, забирали заявление из полиции, возвращались к мужу, объясняя себе, что тот одумался и больше так не будет.
Моя знакомая лежала в больнице после удаления аппендицита, и к ней в палату привезли женщину с ножевыми порезами от пьяного мужа в приступе ревности. Её зашили, лежит, охает. Рассказывает, как гонял.
– Да он у вас просто зверь! Его в тюрьму надо! – ужасается знакомая.
– Да что бы ты понимала, в тюрьму! – тут же вскидывается жертва домашнего насилия. – Да он любит меня! Тебя когда-нибудь так сильно любили?
Ну что тут скажешь? Боль и любовь сплелись у неё в единую стратегию получать ресурс.
В менее патологических случаях люди уходят от насилия, но почему-то ситуация вновь складывается так, что находится новый тиран.
Сбежав от матери в Москву, я через полгода сошлась с мужчиной, который начал точно так же контролировать мои перемещения, требовать отчёта, куда я иду и когда вернусь, как это целый год делала мать. Причём началось всё после того, как мы съехались, а на стадии знакомства мужчина был абсолютно вменяемым. Пришлось изрядно поработать со своей картиной мира, прежде чем ситуация изменилась: перестроить старые стратегии «я должна жить для удобства других».
Приходит на приём женщина. Второй брак, мужа любит и уважает, но его первая жена, с которой он давно в разводе, отравляет им жизнь: портит имущество, угрожает поджогом. Женщина старается с ней не связываться, но уже устала от этого фона и подумывает, что, может, зря вышла замуж за мужчину с такими проблемами… В диагностике выясняется, что те, кто должен был обеспечивать её безопасность и выживание, её били: и первый муж, и отец, и мать. Женщина научилась жить во внезапной непредсказуемой агрессии от внешнего мира, научилась себя защищать. Для неё было ресурсно ждать опасность, быть готовой обороняться. И даже уйдя от буйного мужа к спокойному и вменяемому мужчине, она опять попала в атмосферу хронической угрозы от его полубезумной бывшей жены. Попала в привычную атмосферу, где привыкла удовлетворять потребности и получать ресурс, обороняясь.
Так и образуется своеобразная сцепка в отношениях людей: агрессор действует и продавливает, жертва в точке контакта с агрессором или напрягается, и тогда происходит борьба с растратой ресурса у обоих, или ломается, и тогда агрессору достаётся «трофейный» ресурс. Спасатель всё это видит, ставит себя на место жертвы, чувствует ответственность за её жизнь (на самом деле чувствует боль личной, но глубоко вытесненной травмы) и начинает «вливать» жертве собственный ресурс. Агрессор сыт: отобрал, чего хотел. Жертва прикормлена, – съела, чего подали. Спасатель отдал долг и погасил чувство вины. Цикл закончен.
Затем все меняются ролями: жертва агрессивно требует от спасателя добавки, спасатель жертвенно отрывает от себя, агрессор спасательски делится ресурсом. Процесс идёт в обратную сторону, от бывшего агрессора к бывшему спасателю.
В созависимых отношениях люди не генерируют ресурс, они его гоняют туда-сюда, как кислородную подушку, выясняя, чья очередь дышать, и требуя справедливости: дыши неглубоко, имей совесть. Да, все эти требования справедливости, обвинения в эгоизме, поиски безусловной любви и лучи добра, которые должны изменить мир, – признаки созависимого поведения. Мир менять не нужно, он сам по себе нейтрален. Объективно внешний мир – набор условий и возможностей действовать и генерировать ресурс. Если мир жестокий, несправедливый, безумный – это ваша субъективная картина мира. Менять нужно не мир, а восприятие: ваши стратегии брать ресурс как агрессор, жертва или спасатель; перенастраивать набор штырьков, которые не попадают в гнёзда.
Резюмирую: если в родительской семье мама, папа, бабушка, дедушка видели мир через созависимые отношения, нападали, жертвовали или спасали, они научили этим стратегиям детей. И теперь выросшие дети вступают в контакты с внешним миром через созависимость, считая, что требовать, обижаться, страдать и воевать – это норма, так устроен весь мир. Хотя так устроена только их личная картина мира, которую можно пересмотреть.
Что такое токсичная семья
Рожать детей и заботиться о них – биологическая потребность человека как особи. Размножение прошито в природе млекопитающих: детёнышей сначала нужно родить, а затем вырастить до самостоятельности. В пирамиде потребностей забота стоит на третьем месте, после выживания и удовольствия. В природе голодное и слабое животное просто не будет спариваться. Люди же спариваются, причём не всегда по взаимному желанию, чаще из-за созависимости, из-за неспособности отказать, стремления заслужить близость, самоутвердиться. В результате получаются дети, которых рожают не потому, что хотят, а «почему-то»: по залёту, «часики тикают», мама хочет внуков, для смысла жизни, для солидности, все же рожают…
Когда рожают «почему-то», детьми стремятся что-либо скомпенсировать: провал по безопасности – «будет кому в старости подать стакан воды»; потребность в близости – «будет рядом родное существо»; потребность в удовольствии – «люблю тискать маленьких-сладеньких, потом вырастают, – одни проблемы от них»; потребность в иерархии – «семья – мои владения, как сказал, так и будет»; потребность в реализации – «жизнь без детей бессмысленна». И что бы ни твердил ум, начитавшийся правильных книжек, подсознательно такие родители смотрят на детей через фильтры собственных потребностей, считают, что ребёнок должен удовлетворять их и быть каким-то таким, каким они хотели бы его видеть. При этом родители, даже лучшие и ответственные, редко понимают потребности самих детей.
Многочисленные «нельзя» и «не смей» в семьях звучат из-за того, что родители не попадают в ресурсную точку контакта с детьми, и в них ресурс не генерируют, а тратят.
Маленьким детям, с их точной настройкой на биологические потребности, от жизни нужно одно. Родителям, с их перекрытыми потребностями и запутанными стратегиями, от жизни, а точнее, для выживания, нужно другое. Дети живут, им нужно много. Родители выживают, дать могут мало. И тогда взрослые видят детей то агрессорами, то жертвами, то спасателями. В детско-родительских отношениях включается треугольник Карпмана, и ребёнок привыкает сдерживать себя в своих потребностях или получать своё вопреки. «Мне можно только то, что дадут или разрешат брать. Мне от этого плохо, но я должен терпеть. Когда я беру то, что хочу, другие чем-то жертвуют, и они тоже терпят. Если я не хочу терпеть, я бессовестный».
– Хватит бегать и шуметь, у меня от вас голова болит! Вон, посидите, в кубики поиграйте.
– Мы хотим в догонялки!
– Кому сказано? У мамы от вас голова болит. Сидите тихо!
– Будешь хорошо себя вести, пойдём в цирк.
– Я не хочу в цирк, я хочу в аквапарк.
– Ненавижу аквапарки. Или в цирк, или дома сиди.
– Ты почему так поздно пришёл, мать извелась совсем!
– Мы с мальчишками заигрались, было так весело!
– Мать тут с ума сходит, а ему весело! Эгоист.
Вырастая в созависимых отношениях, ребёнок привыкает учитывать, кто кому чего и сколько должен, кто виноват и чья очередь терпеть. Тут ресурс просто так не выдаётся: его нужно заслужить, что-то отдав взамен. Получить из жалости, поскольку несчастен. Отобрать, считая, что там обойдутся, а ему нужнее. Получить, как взятку, от тех, кто в нём заинтересован.
Через эту картину мира складываются точки «хорошо» и «плохо». Хорошо делиться, жертвовать собой, обходиться малым, менять какой-то свой ресурс на ресурс извне. Плохо грести всё под себя, отбирать, жировать в излишествах, дорвавшись до халявы. Или плохо быть лохом, позволять себя обирать, терпеть, лишь бы хуже не стало. Хорошо знать, чего хочешь, брать от жизни своё, добиваться поставленной цели, уметь извлекать выгоду.
Когда родители в созависимых отношениях с детьми, они гоняют ресурс по треугольнику Карпмана: сначала я тебе дам, потом ты мне. Не даёшь в ответ? Неблагодарный! Мало тебе? Бессовестный! У меня больше нет, а ну, прекрати нервы мотать!
У девочки уже год непонятные боли в животе. Её мать забеременела после случайного секса и решила рожать: возраст за тридцать, «часики тикают». Родила и познала личный ад: девочка получилась шумная, постоянно чего-то требует, вечно лезет, когда уже вырастет наконец! Десятилетняя дочь «пьёт из неё все соки»: всё время делает так, что мать вынуждена ею заниматься. Теперь уже который месяц кричит: «У меня живот болит!» и требует, чтобы мать обняла и пожалела.
– Мамочка, ты же моя мама! Почему другие мамы дочек любят, обнимают, а ты меня нет! Мне плохо, у меня живот болит, обними меня! – кричит девочка.
– Боже, за что мне это! Это невыносимо! У меня уже нет сил! Что тебе опять от меня надо! – кричит мать.
Одна требует ресурса, хочет его до боли в животе, а другая не может ресурс дать, пустая. Мать видит не ребёнка, а «чудовище», которое её «пожирает».
Я слышала эти крики в записи, прикидывая, могу ли помочь.
Да, могу. Маме. Разобраться с ненавистью к ребёнку, с бессилием и выгоранием. Появится ресурс – она перестанет чувствовать себя жертвой. А там и дочку увидит, а не фантом, который через неё включается. Однако та мама до меня не дошла. Она искала, кто исправит дочь, заставит девочку отстать и не требовать заботы. Могла – убила бы. Она и убивала, по сути, отвергая ту, которую родила.
Подобные отношения с детьми называются токсичными.
Меня мама тоже родила «по залёту». Я так и выросла: в ощущении своей неуместности и ошибочного появления. Считала, что она вправе меня ругать, шпынять, шлёпать и говорить, что я «ужас что такое». Это же я виновата, что родилась настолько плохой…
Тогда, в детстве, токсичное отношение матери принималось как данность. Это уже взрослой я поняла: родители не могли обеспечить мне заботу, которая дала бы мне максимальный ресурс. Выдавали, какую могли. Отец почти по-матерински любил, поддерживал, читал сказки на ночь, обнимал. По-отцовски ему было сложнее заботиться: у него не хватало уверенности в себе, чтобы стать хозяином в семье. А мать просто не могла нас любить. Она, дитя войны, крепко застряла в нарушении безопасности: была очень тревожной, боялась всего непредвиденного, не могла взять на себя ответственность за детей. Поэтому заботу понимала как беспокойство и контроль, как бы чего не вышло. Кричала и дралась, и старалась прикрутить мой огонь, поскольку своей активностью я угрожала её спокойствию.
Отвергаемая матерью возле «виноватого» в моём появлении отца, я выросла с пониманием собственной ничтожности, неважности. Считала себя обязанной отвечать за других и быть ответственной за их чувства. Я выросла типичной созависимой женщиной. Понадобились годы практик самопознания и терапии, чтобы перестать отвечать за весь мир. Так что механизм созависимого поведения знаю в деталях.
Ещё примеры токсичного материнства.
Женщина, под сорок лет, замуж вышла поздно: долго добивалась мужчины, которого любила. Добилась. Родила сына. И начала бесконечно его лечить. Не то чтобы мальчик болел, но она настолько боялась его потерять, что вскидывалась на любой чих и закармливала сына таблетками. Никаких увещеваний не слышала: это мой ребёнок, я лучше знаю, что ему надо. Видите, какой бледный! И даже муж не мог переубедить: прежде любимый, он стал почти врагом, ведь «желал зла» собственному сыну, запрещал его лечить.
Женщина, за тридцать лет. Дочку любит, особенно наряжать в бантики-оборки. Целует, обнимает: «Ты моя принцесса»! Любуется, гордится, ей очень нравится, когда вокруг говорят: «Какая у вас куколка!» Когда дочка плачет, у мамы сердце разрывается, так ей жаль свою девочку! У неё же от слёз распухает нос и заплывают глаза! Поэтому мама говорит: «Не смей распускаться! Всё хорошо, держи лицо!» Маме трудно принять настоящие чувства дочки, она учит её притворяться, чтобы нравиться. Примерно так же строит отношения с любовником, отцом девочки: держит лицо, чтобы «не грузить» его проблемами.
Женщина, за тридцать лет. Муж пьёт и бьёт, находит причины. Она потом лупит дочь, тоже находит причины. Девочка растёт тихой, испуганной, не может дать отпор. И когда её, семилетнюю, лапает взрослый сосед-педофил, ничего не рассказывает маме. Думает, что та её опять отлупит за «плохое» поведение. Семилетняя девочка сама придумала, как спасаться от взрослого насильника: возвращаться домой другой улицей, быстро прошмыгивать в ворота их частного дома и крепко-накрепко закрываться на все замки.
У меня, как у психолога, богатая коллекция подобных мам. Тех, кто вместо заботы и поддержки выдавал детям свои страхи, отчаяние, вину, злость, ревность, неуверенность и слабость. Кто создавал тот самый фон, в котором дети привыкли осознавать и удовлетворять потребности через вину, страх, стыд, злость и беспомощность.
А папы? Папы создавали собственный фон. Кто-то равнодушно устранялся, кто-то назойливо опекал или строго ограничивал. Кто-то терроризировал и маму, и детей, кто-то сдавался маме и был семейным ничтожеством. Папы показывали детям их место в семейной иерархии, точнее, его отсутствие. А мамы ограничивали право жить и расти, выражать эмоции и получать поддержку.
Переодеваюсь после занятий в тренажёрном зале. Через четверть часа начнётся группа раннего развития для малышей от года. На лавочке сидит малышка в нарядном вязаном платьице, с вязаной розочкой на лысой головёнке. Ей чуть больше года. Молодая мамочка сидит рядом. Девочка поворачивается и шлёпается с лавки на пол, ушиблась, ревёт. А мамочка начинает её… Нет, не обнимать и не утешать. Она начинает годовалую дочку стыдить: «Ну что ты такая неловкая! Надо сидеть смирно!» Ей, зависимой от чужих мнений, стыдно, что у неё недостаточно «хорошая» дочь, что малышка ведёт себя как-то неправильно и она, как мама, в этом виновата. Кто воспитывал эту молодую мать? Отчего её картина мира настолько искажена, что она видит не ребёнка, которому больно, а себя, которой стыдно?
«Ты – никто», «Тебя нет», «Не живи», – довольно распространённые родительские послания, с которыми сталкиваются психологи. Пусть даже они одеты в слова: «Что ты вечно лезешь!», «Тебя не спрашивают», «От тебя одни неприятности», «Хватит рыдать, надоело», «А ну, заткнись, сволочь такая!» и прочее.
Эта злоба на жизнь и детей передаётся эстафетой из поколения в поколение. И даже если вы любящие родители, бывают моменты, когда искренне хочется, чтобы все куда-нибудь исчезли. Что-то происходит с базовыми потребностями, и ваша животная часть отказывается заботиться о потомстве.
Резюмирую: размножаться и заботиться о потомстве – биологическая потребность. Но люди часто рожают не из потребности, а «потому что так вышло». Не готовые к материнству мамы не могут дать того ресурса, который нужен ребёнку для развития. И тогда начинают его ограничивать, отказывая в праве жить в полную силу.
Злые обезьяны и послания «Не живи!»
Понятно, что сознательно редко какие мамы хотят уничтожить собственных детей. А вот бессознательно часто транслируют «без тебя было бы лучше», и этому есть биологическое объяснение.
Как я уже говорила, биологически люди – приматы, обезьяны, живущие стаями. Обезьяны – очень заботливые мамочки. Но им обязательно нужна поддержка стаи. Американская антрополог, приматолог и социобиолог Сара Блаффер Хрди, исследуя поведение обезьян, нашла много общего с поведением людей. Она заметила, что даже если мама-обезьяна ревностно оберегает малыша, остальная стая всегда готова ей помочь. И когда это нужно, принимает на себя родительские функции. Сара Хрди называет это «кооперативным размножением». Если же поддержки по каким-то причинам нет, а обезьяна чувствует, что с малышом не выживет, сил не хватит, она бросает его.
Находясь на грани выживания, самка предпочитает выжить сама. В природе это целесообразно: половозрелая особь ценнее слабого детёныша. Когда мать губит малыша, это называется «материнский инфантицид».
Человеческие матери так же идут на инфантицид, если чувствуют, что с ребёнком «не выживут». Иногда освобождаются явно: аборты или младенцы, от которых отказались после рождения. Чаще неявно: подавляют развитие детей каждый раз, когда те ведут себя «плохо» и требуют ресурса, которого у матери нет. «В контексте других кооперативно размножающихся приматов послеродовая отзывчивость человеческих матерей необыкновенно чувствительна к показателям социальной поддержки», – пишет Сара Хрди. То есть женщина с младенцем должна быть уверена, что ей помогут, иначе начинает ненавидеть собственного ребёнка, который забирает её жизнь.
Самцы в животной природе тоже убивают детёнышей. Они делают это, чтобы уменьшить число будущих конкурентов в стае или быстрее вернуть самке сексуальную активность, которая подавляется на время выкармливания. Некоторые человеческие самцы ведут себя так же: отправляют жену на аборт, возвращая ей сексуальную активность. Или подавляют уже родившихся детей, раздражаясь от младенческих криков, отталкивая подросших сыновей и критикуя расцветающих дочек.
Обезьяньи инстинкты у людей сдерживаются моралью.
Общество выступает как обезьянья стая с кооперативным родительством: права детей защищены законом, плохие родители осуждаются. Поэтому даже не готовые к материнству женщины рожают и как-то растят детей, а большинство не готовых к отцовству мужчин как-то их воспитывают. Однако инстинкты побеждают мораль: когда женщина выматывается, ей кажется, будто «всё на ней», а тут ещё дети своего требуют, и она начинает их ненавидеть. Тогда матери орут, дерутся, наказывают, отстраняются и на подсознательном уровне транслируют: «Я из-за тебя погибаю, это ты не живи». Или требуют «корпоративной поддержки» от собственных дочери или сына: «У меня нет сил. Быстро взрослей и занимайся своим выживанием самостоятельно. И, вон, ещё и младшим займись».
Кстати, в деструктивных семьях дети быстро становятся самостоятельными. Они так выживают.
Тут мы возвращаемся к пирамиде потребностей. Почему у матери нет сил на заботу о ребёнке? Потому что по ресурсу она находится на уровне выживания, а ребёнок требует ресурсного контакта на уровне любви и заботы. Малышу не объяснишь, что у мамы нет жилья, мало денег и неопределённое будущее, он хочет любви, заботы и безопасности. Женщина не чувствует себя в безопасности, ей самой нужны поддержка и защита, а тут ещё «эта обуза», ребёнок. И от мужа никакой помощи, одни проблемы, всё сама.
У мам с низким уровнем ресурса настолько много внутреннего напряжения и настолько запутаны отношения с собственными потребностями, что потребности ребёнка становятся проблемой, создающей хронический стресс. И тогда женщины «убивают» или детей, отказывая им в необходимой поддержке – «отстань!», или себя, надрываясь в материнстве, где им не на кого рассчитывать. Картинка из интернета: мама общипывает перья с собственных крыльев, чтобы смастерить крылышки малышу. Отчего же свои не вырастают?
Если у женщины закрыты потребности только на уровне выживания, рождение ребёнка действительно разрушает жизнь матери. Она сама еле тянет, а ещё ребёнок с его потребностями. При выживании «лишнего» ресурса нет, только если «от себя оторвать». Вот и «отрывают», считая материнство чем-то угнетающим и периодически требуя от детей отработать «оторванное». При этом выживание – внутренняя картина мира мамочки, объективно внешнего ресурса может быть с избытком, только субъективно для женщины его будто нет. «Штырьки» покорёжены и в «гнёзда» не попадают.
Молодая женщина. Муж любит, денег много. Трое детей, свой дом, ежегодный отдых в Дубае. Вот после отдыха она ко мне и пришла, чтобы разобраться с тоской и безнадёгой. Она чувствовала, что вся её жизнь – обслуживание интересов мужа и детей, что её жизнь растворяется в их жизни. У неё не было даже собственной комнаты в огромном доме. Детская есть, кабинет мужа есть, совместная спальня есть, а лично её комнаты – нет, сплошь открытые пространства для всех. То изобилие, которое давал семье муж, она будто бы не имела права принимать. Её «штырьки» не попадали в «гнёзда». Женщина оставалась на уровне выживания и начала приносить себя в жертву семье: делаем, что дети хотят, едем, куда муж скажет, отвлекаюсь на них в любой момент, как потребуют. Ко мне пришла, поскольку сильно хотела всех бросить и уйти жить скудно, но свободно. Поработали, убрали программы «ты не имеешь права жить и радоваться», и она начала принимать то, что даёт жизнь. Наполняться. Занимать своё место. В итоге попросила мужа оборудовать для неё отдельную комнату для творчества. Сообщила детям, что есть время, когда дёргать маму нельзя. И с удовольствием стала планировать следующее путешествие, поняв, куда хочет поехать. Эта женщина вышла из схемы «агрессор – жертва – спасатель».
Резюмирую: у обезьян существует «корпоративное размножение»: вся стая помогает самке заботиться о детёныше. Если обезьяна чувствует, что заботы нет и с детёнышем не выживет, она его бросает. У людей действуют те же инстинкты: женщины, которые видят ребёнка несовместимой с жизнью обузой, делают аборт или бросают младенцев. Но и те, кто рожают, часто транслируют детям послание «Не живи». Так происходит, потому что женщинам кажется, будто ребёнок забирает у них слишком много сил, и тут жертвовать либо собой, либо им.
Мама бедная, хорошая, плохая
Что мешает мамам тратить меньше сил на детей или просить о помощи? Их картина мира. Им кажется, будто выкладываться меньше они не имеют права, а помощи лично для них нет. Или пока обойдутся своими силами, пусть достанется кому-то, кому труднее. Ведь в дефицитарной картине мира ресурса на всех не хватает, кто может обойтись – терпит и обходится.
Когда смотрим на мир через дефицит ресурса, мы всегда отказываемся от чего-то в пользу другого: на всё не хватит, поэтому нужно выбрать самое важное. Выбрать, кто получит право на жизнь: я или мой ребёнок. В 2012 году психологи Андреа Чиани и Лилибет Фонтанези из Падуанского университета в Италии опубликовали статью «Матери, убивающие потомство: проверка эволюционной гипотезы на выборке из 110 итальянок». Они опросили женщин, сделавших аборт, и оказалось, что те «сохраняли ресурсы для будущих потомков, которые родятся в лучших условиях». То есть пока жизнь тяжёлая, детям в ней места нет.
Когда мы не можем или нам нельзя удовлетворить потребности и получить ресурс, жизнь будет тяжёлой. Мы постоянно будем в дефиците. Материнство при таком взгляде на жизнь становится личным подвигом: я приношу себя в жертву, чтобы мой ребёнок жил.
Одна моя знакомая родила в 90-е, будучи аспиранткой. Она выросла с токсичной матерью: та её отвергала, критиковала, лупила, всячески подчёркивала, что дочка испортила ей жизнь. И с вечно виноватым отцом: он постоянно просил дочь не расстраивать маму. Поэтому, забеременев и родив вдали от родителей, она, мать-одиночка, ничего им не сказала о внучке. Решила: «Сама справлюсь, обойдусь без помощи», инстинктивно предположу, опасаясь очередных посланий «не живи», уже своему ребёнку.
Однако молодая мама не рассчитала сил. Пару месяцев после родов она продержалась на аспирантской стипендии и заработках от случайных заказов, потом попала в больницу. А малышку приютили в Доме малютки, где та и пробыла полгода, пока мама полностью восстановилась и смогла её забрать. К тому времени родители узнали о внучке и примчались на помощь.
То есть поддержка была возможна с самого начала. Родители были готовы принять внучку. Но, воспитанная отвергающей матерью, она думала, что может рассчитывать только на себя.
Синдром сильной женщины: тащу всё на себе, пока не упаду. А на себе тащу, потому что думаю, будто больше тащить некому.
Когда я работаю с мамами, выгоревшими в материнстве, мы постоянно добираемся до их сценариев жертвенности, неспособности быть в ресурсе и делиться. Все они жертвуют собой, чтобы их дети выросли. Но «жертвенное мясо» ядовито. Из вскормленных материнской жертвой детей вырастают поколения невротиков, пугливых, трепетных и ранимых или взрывных, бесцеремонных и нахрапистых с вкраплениями психопатов, дошедших до края. Поколения тиранов, жертв и спасателей, которые видят мир скудным на любовь.
В нашей постсоветской действительности созависимых семей – большинство. Подозреваю, и в западных странах их хватает: не зря же ВОЗ прогнозирует поголовные депрессии через двадцать лет. Люди, выросшие в дефиците здоровой, не жертвенной материнской любви, видят мир неправильным, ужасным, скудным на ресурс и отбирающим, заставляющим биться, доказывать, быстро хватать своё. Всё как в семье, где их научили: или добивайся своего (ресурса и удовлетворения потребностей), или ужимайся и радуйся, что не отобрали последнее (возможность удовлетворить потребность и получить ресурс).
Люди с дефицитарной картиной мира видят счастьем мир, где всегда есть ресурс. Наша психика помнит: жить в ресурсе – это нормально, и старается нас в эту норму вывести, но спотыкается о детский опыт, убеждение, что чем-то обязательно приходится жертвовать.
Резюмирую: невротичным мамам кажется, будто они должны жертвовать собой ради детей. Они не рассчитывают на помощь и выкладываются до выгорания. На самом деле дети не требуют жертв, и мир гораздо щедрее, чем кажется.