Шендер Фикс, по старой привычке, боялся и того и другого. И хотя этот самый Меер-Цон когда-то сделал старику телегу на железном ходу и всякий раз ковал лошадь, но Шендер Фикс кланялся ему теперь еще издали и говорил соседу:
— Вот идет портфель!
Страх перед властью так вкоренился в Шендера Фикса, что даже своему родному сыну, Ицхоку, который служил в уездной милиции, старик никогда не признался бы, что он исподтишка торгует водкой. Потому Шендер Фикс побоялся разыскивать сельского исполнителя и вернулся в дом.
Когда Шендер Фикс пришел на кухню, мальчик сидел все в такой же невозмутимой, созерцательной позе. Он сосредоточенно разглядывал солнечные пятна на полу.
Шендер Фикс невольно усмехнулся: Ицхок в его годы давно изъерзал бы всю скамейку, вдоволь наковырялся бы в носу и переловил бы всех мух на окне. А большеголовый мальчуган, очевидно, даже не двинулся с места.
И, несмотря на то, что этот мальчишка принес ему самое большое несчастье, какое только мог себе представить Шендер Фикс, но в старике вдруг проснулось любопытство.
— Как твое имя? — спросил он, подходя к мальчику и в первый раз внимательно разглядывая его. Мальчик ничего не ответил, — только искоса поглядел на Шендера Фикса и улыбнулся.
— Вот деревенщина, — подумал Шендер Фикс. — Ицхок в одну минуту уже наговорил бы с три короба, а этот конфузится даже слово сказать! — Что ты — глухой? Как тебя зовут? — переспросил старик.
Мальчик припомнил, как ребята в деревне называли его и наконец выдавил:
— Ми-и-трополит!
Шендер Фикс в недоумении заморгал своими безресничными глазами. Он помнил, что у русских есть какое-то, очень похожее на это имя: чувствовал, что оно произносится не так, как сказал мальчик, но поправить его не мог. Имя, которое несколько минут назад называл сельский исполнитель, вылетело у Шендера Фикса из головы.
— Ну, Митрополит, а скольки тебе годов?
— Не знаю, — уже охотнее ответил мальчик. — Мальцы говорили мне много годов. В красноармейцы скоро заберуть!
И его лицо снова расплылось в улыбку.
Шендер Фикс пристально посмотрел на его голубые глаза, на скривленный всегдашней улыбкой рот и с тревогой задал другой вопрос:
— Слухай, Митрополит, а ты знаешь, какой сегодня день?
Мальчик обернулся к Шендеру Фиксу и, с манерой обычного словоохотливого собеседника, который не слушает другого, а говорит только о своем, оживленно сказал:
— А Егор мне в гаи гнездо берестяночки показал! Во и яечко! И мальчик проворно достал из-за пазухи довольно большое, голубое с черными крапинками, не зябликово, а явно воронье яйцо. Он повертел яйцо в своих тонких, длинных пальцах и сунул назад.
— А учора Григориха мне блин дала! Сма-ачный! — сказал мальчик и от удовольствия завертел своей рыжей головой.
Но Шендер Фикс уже ничего не слышал. Он встал и с тревогой глянул в окно, не идет ли кто-либо за водкой. Для Шендера Фикса стало ясно, что, в довершение ко всему, мальчик — придурковат. Убедившись, что на улице никого нет, Шендер Фикс подошел к мальчику и, тронув его за плечо, с таинственным видом сказал:
— Пойдем, Митрополит, я тебе что-то покажу!
Мальчик послушно встал и, смешно вывертывая колени в стороны, какой-то старческой, неспешной походкой пошел вслед за Шендером Фиксом. Шендер Фикс привел его в коридор черного крыльца и усадил у маленького окошка, заставленного старыми бутылочками от лекарств и прочим хламом.
— Вот посиди тут, а я скоро приду! — сказал старик и, выйдя, плотно закрыл за собою дверь. Шендер Фикс боялся, что сейчас кто-либо придет за водкой и увидит на кухне мальчишку. И он не ошибся: тотчас же стали приходить всегдашние клиенты.
И Шендер Фикс, понемногу забыв о своем горе, торговал до вечера — пока не вернулась с базара Сора-Лея.
Сора-Лея вошла в коридор черного крыльца поставить на холодок оставшийся хлебный квас и остолбенела: на полу коридора, раскинув босые ноги, спал какой-то деревенский мальчуган. Сора-Лея от неожиданности чуть не выронила из рук четверти с хлебным квасом и побежала к мужу.
— Что это такое? Кто это там лежит?
— Где? — забыв о мальчишке, спросил Шендер Фикс.
— Как ты не знаешь? На крыльцо забрался какой-то пьяный мужик и храпит!
— Какой пьяный, что ты выдумала? — раздраженно ответил Шендер Фикс. — Откуда могут быть пьяные на моем крыльце, если я за целый день не продал и трех бутылок!
И Шендер Фикс пошел посмотреть, в чем дело.
— Нет, нет, не сюда! — остановила его Сора-Лея, увидев, что муж направляется к другому крыльцу. — Кто это вон тут спит? — указала Сора-Лея на коридор черного хода.
— А-а! — как бы разочарованно ответил Шендер Фикс и сконфуженно затеребил бороду, не зная, что сказать жене.
— Что же ты смотришь? Говори, что это такое? — подскочила к мужу Сора-Лея, предчувствуя недоброе. — Кто это?
— Это — сумасшедший Митрополит, — спокойно ответил Шендер Фикс.
— Су-умасшедший? — удивленно протянула Сора-Лея. — А зачем же он здесь? Что у нас больница для сумасшедших, что у нас вторая Вилейка? Я его сейчас же выгоню вон!
И Сора-Лея энергично направилась к спящему мальчику.
— Постой, ты сама — сумасшедшая! — испуганно остановил жену Шендер Фикс. — Что ты хочешь сделать? Ты знаешь, что мальчишку привел к нам этот, как его!.. — остановился старик, вспоминая название. — Этот судебный пристав и сказал, что мальчуган должен у нас жить — так присудил суд!
И Шендер Фикс, вынув из кармана документы, протянул их Соре-Лее, хотя она не умела читать. Тогда вдруг Сора-Лея шагнула в коридор и, нагнувшись над спящим мальчишкой, впилась в его лицо глазами. А затем выскочила на кухню к мужу и, тряся перед его носом кулаками, пронзительно закричала:
— У-у, Емарай Емаревич! У, кошерная свинья! Это твой сын! Он похож на тебя, как две капли воды! И Сора-Лея взялась за свою привычную работу: она плакала, сморкалась и ругалась.
Шендер Фикс не отвечал ни слова. Он только бегал от одного окна к другому, боязливо глядя, не идет ли кто-нибудь к ним.
А злосчастный Митрофан, несмотря на крики Соры-Леи, продолжал безмятежно спать.
Пока Сора-Лея припоминала мужу всю свою несчастную, а его распутную жизнь, пробило одиннадцать. Тогда Сора-Лея спохватилась: вытерла слезы, перестала клясть мужа и только продолжая по-прежнему неистово сморкаться, стала варить бобы к завтрашней продаже.
Потому Сора-Лея легла спать в этот раз очень поздно.
Но на утро она проснулась раньше обычного. Сора-Лея одевалась и прислушивалась, что делается в доме: спит ли мальчишка, или, может быть, к ее счастью, вдруг исчез куда-либо.
Этот полоумный мальчуган вчера не проснулся и остался спать на полу коридора так, как улегся сам. И теперь Соре-Лее было жалко, ни в чем неповинного ребенка.
Но все сострадание Соры-Леи к несчастному улетучилось вмиг, когда она одевшись, глянула на кухню. На полу, возле котла, в котором Сора-Лея сварила бобы, мирно спал, пустив слюни, мальчишка. Очевидно, изголодавшись, он встал среди ночи, нашел котел с вареными бобами и в один присест съел всю дневную торговлю Соры-Леи. Котел был пуст: только на дне его валялась бобовая шелуха.
Сора-Лея пришла в такую ярость, что если бы мальчишка лежал как-либо повыше, она непременно влепила бы ему затрещину или, хоть, в крайнем случае, выдрала бы его за уши.
Но Сора-Лея сдержалась и выместила свою злобу на муже. Она подскочила к постели, безмятежно — ничком — спавшего Шендера и стала колотить кулаками по его тщедушному телу, причитая:
— Ой, зарезал, ой — сумасшедший зарезал!
Разбуженный таким странным образом и, в то же время, испуганный Шендер Фикс вскочил с постели.
— Кого он зарезал? Кого он зарезал? — спросил Шендер Фикс, почесываясь, и глядя сонными глазами на жену.
— Посмотри там! — смогла только указать на дверь Сора-Лея.
Шендер Фикс выскочил в одном белье на кухню и осмотрелся: нигде ничего страшного не было. Наоборот, мальчишка проснулся и сидел возле котла румяный и веселый.
— Я не понимаю, что тут случилось? — вбежал назад в спальню Шендер Фикс.
— Старый дурак, старый о́гер! Ты прожил с девками все свои мозги и уже не можешь понять, что этот сумасшедший Митрополит сожрал все мои бобы! Сожрал столько, сколько съедают за день оба рынка вместе — Коровий и Конский!
Шендер Фикс больше из любопытства вернулся назад на кухню.
— Митрополит, это ты съел бобы? — спросил он.
— Я.
— Все съел?
— Не-е, — ответил мальчишка и, запустив руку за пазуху, достал оттуда вместе с невредимым вороньим яйцом и какой-то медной пуговицей горсть измятых вареных бобов.
Шендер Фикс при всей неприятности не мог не улыбнуться.
— Что же ты хочешь, чтобы человек жил не евши? — сказал он, возвращаясь в спальню. — Но от него надо все прятать, ведь он полоумный!
— Прячься от него сам, хоть в могилу, Емарай Емаревич! Прячься, несчастная тряпка, если тебе так хочется! А я найду средство избавиться от этого байстрюка, от этого проклятого мамзера! — кричала Сора-Лея, завязывая платок.
Затем Шендер Фикс не успел опомниться, как она достала из его пиджака бумаги мальчугана и, утирая на ходу слезы, вышла из дому.
План Соры-Леи был чрезвычайно прост: она решила посоветоваться с Залманом Наперстком, о котором все местечко говорило, что хотя он и мал, как буква «юд», но зато хитер, как Лаван. Наперсток считался лучшим в местечке адвокатом.
Залман Наперсток не получил никакого специального образования. Сначала он, как водится, учился в хедере, а потом перешел в руки письмоводителя пристава, который показывал ему, как подшивать дела и как с помощью обыкновенного ножа доставать из любой казенной копилки с надписью «на бедных сирот» или «на раненых» — медные пятаки. Но все-таки, в результате пятнадцатилетней учебы, Залман Наперсток к Революции стал письмоводителем земского начальника и так наловчился писать разные бумаги, что евреи говорили о нем: — Он пишет, как вода плывет!