Домик был настолько старым, так перекосился, что двери в сенцы не прикрывались и держались только на крючке, который одинаково можно было поднять изнутри и снаружи.
Комната в хате была одна. Добрую половину ее занимала печь, на которой лежала, тихо постанывая, совершенно седая старуха.
— Как же тебя зовут? — спросила хозяйка, ставя корзину на широкую скамью, тянувшуюся вдоль всей стенки.
В углу тускло поблескивали позолотой старые иконы, на которых почти ничего уже нельзя было рассмотреть. Во всем доме новеньким был только портрет девушки в легкой березовой рамке.
Коля назвался, а хозяйка сказала, чтобы звал ее теткой Христей.
— А по отчеству как? — робко спросил Коля.
— Да я же не учителька и не врачица, к чему мне отчество! — ответила та, ухватом доставая из печки чугунок.
Налила в глиняную миску борща, в деревянную тарелку положила пшенной каши. Поставив все это на стол, виновато сказала, что хлеба не пекла уже два месяца.
— Всю мучицу выгребли те ироды еще с осени. Зиму пекла оладьи из вьюнов на отрубях. А теперь и отруби кончились.
Знал Коля, что такое оладьи из сушеных, истолченных в муку вьюнов. Эта еда исстари выручает Полещуков в самые тяжкие времена. А так как хлеба здесь до нового урожая всегда не хватало, то у каждой хозяйки с лета висели на чердаке связки хорошо высушенных вьюнов.
— При Советах из вьюнов ничего не делали, хлеба хватало. Так мы и не запаслись вьюнами. Вот теперь и бедуем, — сетовала хозяйка, сердобольно глядя, как голодно набросился ее гость на еду.
На печи застонала старуха и что-то прошамкала. Тетка Христя подошла к ней с кружкой воды. Цокая зубами, старуха выпила и умолкла.
Хозяйка опять села около стола и, подперев подбородок рукой, загорюнилась.
— Моя мама лишилась и речи, и рассудку после нашей беды. — И, глянув на портрет в березовой рамке, расплакалась: — То ж моя Оля. Забрали ее в неметчину, на лютую каторгу, — замолчала, глотая слезы. — Ты ешь, ешь, — шептала, видимо, чтобы отвлечься от своего горя. — Бабуся вступилась за внучку, спрятала ее в кладовку, как увидела возле калитки полицая. Так он прикладом ахнул по спине семидесятилетнюю старуху! Она язык перекусила, да и с головой что-то подеялось.
Коля уже съел все, что было на столе, а хозяйка все рассказывала о том, как увозили молодежь в Германию.
— Тут одна дивчина, красивая такая да приветная, вот так же, как ты, случаем забрела в деревню, крупы какой хотела выменять на одежку, так и она попала в ту облаву. Село ж было со всех сторон окружено.
— Тетя Христя! — закричал Коля неожиданно. — Какое у нее было платье?
— На ней серенькое, а менять принесла голубое крепдешиновое. Шикарное платье. Да такое теперь могла бы взять только старостиха для своей косоглазой чи полицаиха.
— Как ее звали? Вера? — так же возбужденно спрашивал Коля.
— Вера, — закивала хозяйка. — Моя еще хотела ее сховать. Ты, говорит, не наша, тебя нет в списках, отсидишься. Да ее уже полицай заприметил и шел с винтовкой, как охотник на дичину.
— Это моя сестра, — чуть слышно промолвил подросток.
И теперь плакали вместе. Женщина навзрыд, а мальчишка, сильно всхлипывая.
Первой пришла в себя хозяйка. Она встала, принесла гостю кружку воды. А когда он напился, предложила умыться. Умываясь, Коля откровенно рассказал тетке Христе о своих мытарствах, умолчав, конечно, о встрече с партизанами.
— Оставайся у меня до конца войны, а то и насовсем. Доченька моя когда еще вернется… — сказала женщина, когда уселись рядом на скамью.
Коля молчал, потупив отяжелевшую голову и слушая звон в ушах.
— Если увезли в саму неметчину, то мало надежды на встречу. А может, тут оставили, в…
Коля прервал ее вопросом:
— Разве не всех увозят прямо в Германию?
— Тех, что грамотные, с семилеткой, оставляют в городе. На фанерную фабрику никто ж добровольно не идет. Так они там лагерь построили и за колючей проволокой держат рабочих.
— Тетя Христя, идемте в город, может, наши остались! — порывисто соскочил Коля с лавки. — Хоть узнаем что-то про них. Идемте! А боитесь, так я сам схожу. Только фамилию дочки скажите.
— Да раз уж судьба одной веревочкой нас повязала, то надо держаться вместе. Только надо раздобыть хлеба. Дело не одного дня…
— А где вы теперь добудете хлеба? — безнадежно махнул Коля.
— У брата старосты можно заработать. Он зазывал пшено толочь. Ты умеешь?
— Толкли с Верой не раз! — солидно ответил Коля. — Только как я покажусь, чужой?
— Живет Рыгор на хуторе, пройдем незаметно. А самому ему все одно, кто на него спину гнет. Вот попадись ему партизан, с печенками запродаст. А с тебя что возьмешь…
— Тетя Христя! Не надо работать на такого гада! — взмолился Коля. — Лучше одной рыбой кормиться будем. Я умею ловить по-всякому.
— А думаешь, мне очень хочется, — ответила Христя. — Ну то пшена помельче натолчем. Натру бульбы, намешаю и оладушки напеку. Пробьемся пару дней. А вернемся, что-нибудь придумаем.
«Бедная тетя, она и правда думает, что я останусь у нее жить!.. — с горечью подумал Коля. — Ведь Саше Реутову там уже, наверное, попало за меня…»
— А только как попасть в город? — задумалась тетка Христя.
— Документы нужны? — спросил Коля.
— Да аусвайс[1] у меня есть, — махнула хозяйка как на пустяк. — На мосту теперь документом стали курочки, масло, яички. Без этого немец в город не пустит.
— А мы на лодке через речку переберемся, — живо нашелся Коля.
— Где ты ее возьмешь?
— Есть же там мальчишки-рыболовы. Я подружусь с ними, и перевезут, — и Коля, вывернув свою фуражку, нашел в ней рыболовные крючки — проглотушки.
— Ну, за такое богатство до Черного моря можно доплыть! — с безобидной усмешкой заметила тетка Христя.
— Не захотят, я переплыву на ту сторону, уговорю кого-нибудь за деньги, — и он вынул из кармана измятую, засаленную немецкую марку.
— Пойдем, там видно будет…
СТРАШНАЯ ПРИМЕТА
Солнце только взошло, а тетка Христя и Коля стояли в ольшанике неподалеку от Припяти и в ужасе смотрели на виселицу, возвышавшуюся над городом. Они словно онемели. Язык не поворачивался что-то сказать. Ноги оледенели.
На виселице было пятеро. Четверо мужчин и женщина.
До войны Коля не раз приезжал с матерью в Пинск. Бывало, еще от моста мать начинала креститься то на розоватый купол православной церкви, видный за десять километров, то на суровый зеленовато-серый шпиль католического костела. Это были самые высокие строения в городе, да и на всем Полесье. А теперь оба храма словно присели, отошли на задний план. Внимание приезжих сразу же привлекало громоздкое сооружение нетолстых неоструганных бревен с перекладинами. Сейчас там висело пять человек. Но перекладина сделана с большим запасом…
— Господи боже мой, господи боже мой! — одними губами прошептала тетка Христя. — Уйдем отсюда, сыночек, — прижав к себе мальчишку, сказала она. — Мы тут что червяк под копытом быка — растопчут и не оглянутся.
Коля молчал. Он давно уже не смотрел на виселицу. Все его внимание теперь привлекла набережная, на которой рассмотрел два дота и зенитную пушку. Об этой набережной говорили партизаны. Им нужно знать все, что на ней творится.
Рявкая песню и гулко топая сапогами по булыжной мостовой, уходившей от набережной, быстро прошел взвод эсэсовцев. В конце первого квартала фашисты повернули направо и почти сразу смолкли.
Что там у них — казарма?
Чем больше Коля присматривался к жизни города, тем больше думал о том, как было бы здорово, если бы его глазами все это видел Моряк…
И когда тетка Христя настойчивей повторила, что надо уходить, Коля отрицательно качнул головой и, с трудом преодолев страх перед всем, что видел, наигранно беспечно сказал:
— А вы не бойтесь, тетя Христя, это повесили таких, что листовки расклеивали или прятали бомбы. А мы ведь идем так просто.
Неподалеку в лодке сидели мальчишки с удочками. Коля кивнул в их сторону и сказал:
— Я пойду поговорю с ними, а вы посидите в ольшанике. Может, они нас перевезут.
— Ты все-таки хочешь в город? — побелевшими губами спросила тетка Христя. — Посмотри, сколько там машин…
Машины двигались по главной улице действительно сплошным потоком. И это пугало Колю не меньше, чем тетку Христю. Но и влекло. Хотелось знать, откуда они приходят и куда уходят. Ведь это нужно партизанам…
И вдруг он придумал хитрость, которая сразу же убедила бледную от страха женщину.
— Мы глядеть боимся на все это, а наши девчата работают там, да еще под автоматами, да за колючей проволокой.
— То я ж ничего… — поспешно ответила тетка Христя. — Очи боятся, а ноги идут.
Подойдя к рыболовам, Коля сразу понял, что среди четверки за главного косматый, одетый в засаленные отцовские штаны, в майке с вытянутыми плечиками. Его слушались. К нему обращались за советами. Сам же он, сидя на корме лодки с двумя неказистыми удочками, молчал, то и дело выхватывая из воды серебристую извивающуюся рыбку.
Коля подсел к нему и спросил, почему наживляет не целого червяка.
— Какая рыба, такая и наживка! — пробубнил косматый и, поняв намерение незнакомца продолжать разговор, предупредил: — Молчи. Не отпугивай. Мне для целой семьи на обед наловить надо, а скоро солнце припечет — и клев кончится.
«Вот они как тут живут, городские, — с горечью подумал Коля. — Если не наловит пескариков, вся семья голодает…»
— Солнце поднимется, тогда и поболтаем, — смягчился рыбачок.
Увидев, что у всех ребят крючки непомерно большие, Коля понял, что тут его проглотушки могут быть высоко оценены. Вынул из кепки одну и подарил косматому. Тот так и взвился от восторга:
— Ух ты! Где раздобыл?
— Бронька, что там? — спросил бледнолицый мальчишка, сидевший на носу лодки.
«Значит, косматого зовут Броней, Брониславом», — понял Коля.
— Ребя, глядите, проглотушка! Всамделишная, — уже не боясь распугать рыбу, воскли