— Слева дот. Не пяль глаза.
Коля учел это замечание и не очень-то разглядывал дот. Он шел размеренно, мысленно считая свои шаги. Отошли шагов двести от зенитки и поравнялись с огромным блином из бетона. Из-под глянцевато-серого блина чернело оконце.
— Амбразура, — шепнул Броник. — С той стороны, от речки их еще четыре. И в каждой по пулемету или по винтовке.
Коля шагал по песчаной набережной, как по раскаленной сковороде. Ему казалось, что со всех сторон в него впиваются своими злющими глазами фашисты и вот-вот спросят: «А что это ты считаешь шаги? Зачем тебе знать, на каком расстоянии от зенитки стоит первый дот и второй?» Сзади его, казалось, что-то даже подхлестывало. Но он не переставал считать.
От зенитки до первого дота было двести тридцать шагов.
От дота до двора, в котором стоял огромный тягач и десяток крытых грузовиков, — триста десять.
И почти против этого же двора опять дот с торчащим из амбразуры дулом станкового пулемета.
Дальше ничего такого не было видно. И Коля спросил у Броника, будет ли еще что-нибудь такое же страшное.
— Только возле самого моста есть еще один дот. Там хозяйничает толстый немец. Он крупную рыбу отнимает. Но не дерется.
Коля нарочито облегченно вздохнул и перестал считать шаги, мысленно закрепив в памяти то, что насчитал.
Наконец подошли к причалу. И когда вошли в лодку, Коля снова посмотрел на виселицу. Стало еще страшней, чем утром. Там теперь висели совсем другие люди. Их было семеро. И под ними во всю ширину перекладины плескалось алое полотнище, на котором чернели огромные буквы: «Пинские городские партизаны».
— Теперь у нас говорят: виселица — главная примета захваченных фашистами городов.
— Страшная примета! — хрипло прошептал Коля и сел на корму лодки спиной к городу.
— А тут ничейной лодки нету? — спросил он, когда отчалили.
— Зачем тебе? — удивился Броник.
— Я бы сперва по Припяти, а потом по протоке до самых Бульбовичей добрался.
Не мог же он сказать, что лодка нужна партизанам.
— Мимо дотов еще страшней. Немцы расстреливают всех, кто плавает мимо их укреплений.
Дальше плыли молча. Коля нарочито высоко поднимал удочку, чтобы издали видно было, что они отправились на рыбалку.
Лодка была уже на середине реки, когда в стороне пристани раздался взрыв, от которого Коля вздрогнул и так быстро обернулся, что лодка наклонилась и зачерпнула воды. Взрыв перешел в трескучий рокот, и Броник успокоил Колю:
— Это моторка. — А внимательно присмотревшись, уже не так беспечно прошептал: — Речная полиция.
Коля невольно сжался, как тогда, когда увидел на тротуаре идущего навстречу фашиста. По середине реки прямо сюда неслась белая лодка с красной чертой по борту. Нос ее был задран так высоко, что не видно было, кто в ней сидит. Изредка показывалась только белая фуражка с высокой тульей и какой-то непонятной отсюда позолоченной эмблемой. Но Броник и по фуражке узнал, кто это, и тревожным голосом стал наставлять друга:
— Сиди спокойно. Мы оба городские. Документов у детей не спрашивают. Разматывай удочки и молчи. Я сам буду отвечать на все вопросы.
— А кто это? — побелевшими губами прошептал Коля, вполне уверенный, что моторка несется прямо на них.
— «Ястреб»! — тоже испуганно ответил Броник. — Так прозвали эту моторку за то, что носится быстрее всех. От нее не уйдешь.
— Да я не про саму лодку, а кто в ней.
— A-а, это речные полицаи. На середине — Кирилл, а у руля Арсентий Чимарко. Отец у них бакенщик. До войны был советским. А теперь кормит рыбой самого коменданта.
Большая моторная лодка ревела и надвигалась на утлую плоскодонку, словно океанский корабль на щепку. Вот-вот раздавит, утопит, уничтожит. Так казалось Коле. Но Броник продолжал спокойно грести к берегу. И когда «Ястреб» совсем приблизился, Броник ловким движением весел поставил свою лодчонку поперек огромной пенистой волны.
— Эй, голопузые! Рыбачить только до заката солнца! — раздался с «Ястреба» зычный голос, усиленный рупором.
Лодку подшвырнуло на гребень волны, закачало, заплескало. Но рев мотора уже пронесся и быстро удалялся, замирая.
— Это Кирилл. Голос как иерихонская труба, — заметил Броник.
— Дерется?
— Не. Зато, как пронесется на своем «Ястребе» да в рупор поорет, целый час потом рыба не клюет.
Причалив к берегу, ребята рассудили, что сразу пускаться Коле в лес нельзя. Кто-нибудь заподозрит Броника, что перевез партизана. Надо порыбачить, побродить по берегу и так, между прочим пройтись, в ольшаник.
Устроившись в лодке, они начали рыбачить. А тут и «Ястреб» вернулся. Он пронесся мимо юных рыболовов, не обратив на них никакого внимания. И как только волна улеглась, Броник сказал:
— Солнце садится, мне пора, а то заберут в комендатуру. А ты шпарь. Только от берега до ольшаника иди не напрямик. Сперва прогуляйся вдоль речки с удочкой, а уж потом отходи, будто на старицу. Ну, до субботы, — и он тряхнул крепко сжатым правым кулаком.
Коля не отошел еще и десятка шагов, высматривая что-то на берегу, как Броник его окликнул:
— Стой! — и сам подбежал к нему. — А что, если я оттолкну одну лодку к середине речки, пусть себе плывет. Фрицам сверху видно, что пустая, да еще такая старая, — стрелять не станут. Ну а продырявят, не велика потеря. Это ничейная лодка, хозяина повесили за расклейку листовок.
«Хоть лодка его послужит партизанам», — мелькнуло в голове Коли.
— Попробуй, я за излучиной реки подожду дотемна. Если она пройдет мимо фашистов и не прибьется к берегу, я разденусь и догоню ее.
— Ты так хорошо плаваешь? Тогда жди, только не сразу за косой, там бакенщик живет. Кирилл и Арсентий часто плавают к отцу за рыбой. Все выслуживаются перед комендантом. Ты отойди километра два и жди.
— Бакенщик на левом берегу? — уточнил Коля.
— Да.
И Коля, оставив удочку в лодке, ушел. В ольшанике оглянулся: Броник уже подплыл к причалу. Оставив свою плоскодонку, он пошел по берегу, и Коля за кустами потерял его из виду. Однако вскоре он увидел выплывающую на середину реки лодку без гребца.
Лодка была старая, но приметная, с бляшкой на носу и большой свежей заплатой на борту. Она одиноко и словно бы нерешительно уплывала от причала.
Коля мысленно поблагодарил Броника и стал быстро пробираться по ольшанику.
КЛЯТВА В РАЗВЕДКЕ
Солнце зашло, и над Припятью, словно поземка, тянулся туман. Коля сидел в лозняке у самого берега и внимательно смотрел на широкую, молчаливую гладь воды. Посредине реки то сходились, то расходились огромные водовороты.
Если лодка, спущенная Броником, попадет в такую коловерть, ее будет крутить на месте и она не скоро вырвется на стрежень. Да где он, тот стрежень, на Припяти? Река эта, хотя и многоводна, но ленива, тихоходна, и нет у нее быстрины — сплошные круговерти.
Уже темнеет, а лодки не видно. Да и ничего не видно на Припяти в этот поздний час. Зря только время терял.
«Еще немножко посижу да и пойду берегом до самых сараев». Но только он так подумал, как по камышам и лозам, словно сенокосилка, прошла пулеметная очередь. Коле показалось даже, что несколько пуль просвистело над его головой. Он пригнулся. И действительно увидел, как, точно пчелы, обгоняя одна другую, над ним проносились светящиеся пули. Где-то совсем недалеко строчил пулемет.
Но вот стрельба утихла. На смену ей пришел звонкий стрекот мотора. Коля затаился в кустах.
Из-за высокой песчаной косы, поросшей густым лозняком, вынеслась уже знакомая Коле моторная лодка. Полицай Кирилл Чимарко сидел с ручным пулеметом и стрелял то по одному, то по другому берегу. Коля прилип к земле ни живой ни мертвый. Знал бы такое, загодя укрылся бы за песчаным валом, который тянется вдоль всего берега. А теперь вся надежда только на авось.
Вспомнилось предупреждение Броника о том, что немцы по вечерам обстреливают из дотов противоположный берег, пристреливаются к каждому кусту, за которым мог бы кто-то прятаться.
Но Броник не говорил, что речная полиция тоже стреляет. Поэтому, когда на реке раздался стрекот мотора и тут же на стрежень выскочила лодка с пулеметом на носу, Коля решил, что это по его душу, и залез подальше в кусты. Он, казалось, целую вечность лежал, пока мчалась вниз по реке лодка и стрелял пулемет. Но стрельба вдруг прекратилась, и стрекот лодки пронесся назад. Снова на реке стало тихо.
Туман темно-синей стеной поднимался над рекой. Вскоре не стало видно даже до середины реки.
«Все пропало! — подумал Коля. — Если даже плывет лодка по реке, то наши не заметят в таком тумане».
Коля с трудом пробирался по берегу, густо поросшему лозой, которая свисала ветвями до самой воды. Потом попался заболоченный ольшаник с кочкарником и трясиной. Коля выбился из сил и в полночь уснул у обрыва.
Очнулся он от того, что кто-то лизнул щеку шершавым обжигающим языком и даже зачавкал, как дикий кабан. Вскрикнув, Коля сорвался в речку. Так с головой и ухнул в холодную воду. В страхе он сперва хватался за скользкий торфянистый берег, нависавший здесь тяжелым козырьком, потом немного пришел в себя и поплыл вдоль берега, пытаясь разглядеть место, где можно выбраться из воды. Одежда на нем сразу отяжелела и потянула ко дну. Он захлебывался и хотел было крикнуть, позвать на помощь. Но сознание того, что здесь никто не поможет, подхлестнуло его, и он сильнее замахал руками и ногами. Наконец ухватился за ветку, свисавшую до самой воды. Взялся обеими руками и держится, а вылезти не смеет: вдруг там напротив стоит тот, кто лизнул ему щеку. Присмотревшись в темноте, освещаемой только звездами, заметил, что дальше по течению такие ветки свисают сплошными космами. Он стал перехватываться от одной к другой и, когда берег понизился вылез из воды. Стоя на месте, прислушался, присмотрелся.
На берегу поблизости не было ничего такого, что могло напугать. И только теперь он понял, что дует сильный порывистый ветер, пронизанный мелким, как песок, дождем. Сел на переплетенные ветки лозы, чтобы отдышаться. Вдруг по лицу его жгуче хлестнуло чем-то шер