— Профессор, а у вас нет хлопот с ворами? — спросил наконец лорд.
— Вовсе никаких, — отвечал Эйнштейн. — Стекло каждой витрины особым образом закалено и укреплено тонкой, как волос, стальной проволокой, что делает его совершенно неуязвимым даже для кувалды. Плюс к тому, ночью территорию патрулируют Ганс, Дольф и Инга.
— А, — со знанием дела кивнул Карстерс, — несомненно, питбули, или, может быть, у вас служат мастиффы? Злющие собаки. Мой помощник использует их для охраны моих поместий.
— Собаки? — переспросил профессор Эйнштейн с таким видом, словно никогда раньше не слышал этого слова. — Чепуха, юноша. Даже самые злые Canis Familiaris[6] чересчур добры, чтобы служить защитой моего заведения. Я использую куда более свирепых и кровожадных Felis Tigris.
— Б-бенгальских тигров? — ахнул, резко останавливаясь, лорд Карстерс.
— Самых крупных, каких вы когда-либо видели, — добавил с налетом гордости профессор.
Обратив взор в темноту, лорд Карстерс вдруг на долю секунды перенесся в дикий африканский буш, где раздавалось громовое мурлыканье сходящихся сразу со всех сторон огромных кошек-убийц.
— Благоразумно ли это, профессор? — нервно спросил лорд, шаря по тому участку груди, где, будь он на сафари, находился бы патронташ. — Ведь бенгальские тигры — отъявленные людоеды! Кому, как не нашему брату, знать это.
— Ну, «брат» или «сестра» — не принципиально, им вполне по вкусу и дамы, — усмехнулся Эйнштейн. — Хотя это уже чистое предположение с моей стороны. Иной раз, открывая утром учреждение, я нахожу разбросанные повсюду обглоданные кости очередного взломщика. К тому времени уже никак не определить, к какому полу принадлежал несостоявшийся вор.
— Боже! И что же вы тогда делаете?
— Распоряжаюсь об уборке и оставляю в этот день кошек без обеда. Ей богу, нет ничего ленивее толстого тигра.
— Тут уж положусь на ваше слово, сэр, — пробормотал лорд Карстерс, обозревая подобный лабиринту музей. Расстегнув воротничок, он зашагал дальше, на этот раз с новой энергией. Бенгальские тигры в качестве домашних кошек? А что — интересная мысль. Может, им понравится природа сельской Англии?
Войдя в металлическую дверь (лорду Карстерсу для этого пришлось пригнуться), Эйнштейн повернул большой выключатель слева на стене; раздался чуть слышный хлопок вспыхнувших под потолком электрических ламп. Лорд Карстерс был готов ко всему, но, несмотря на яркое искусственное освещение, по сравнению с блеском и лоском только что покинутого ими выставочного зала эта комната выглядела невзрачным служебным помещением — квадратная, с кирпичными стенами и простым бетонным полом. Несколько больших мраморных столов были завалены старым хламом, а на полках вдоль стен выстроились рядами какие-то покрытые пылью предметы.
Внимание лорда привлекла массивная каменная плита, слегка потрескавшаяся и покрытая в несколько строк глубоко высеченными символами какого-то витиеватого письма.
— Это просто чудо, — с восхищением произнес он, внимательно изучая камень.
— А, этот экспонат мы особенно любим. Можете что-нибудь здесь прочесть? — в голосе проф. Эйнштейна улавливалось легкое подначивание.
Приняв этот дружеский вызов, Карстерс с энтузиазмом взялся за дело, стараясь извлечь из памяти самые забытые языки, какими он владел, пока, наконец, загадочные знаки не начали обретать смысл, постепенно складываясь в слова. Да ведь это же модифицированная форма эллинского!
— «Жертвуйте…»? Нет, «вкладывайте свои деньги… в Банк… Атлантиды»! «Мы так же… незыблемы… как почва… у вас под ногами». Господи боже! — воскликнул исследователь.
— Когда-то это, вероятно, было правдой, — вздохнул проф. Эйнштейн, печально проводя пальцем по горделивой надписи. — Узрите, как пали сильные[7].
— Жаль, потрескалась, — выдержав подобающую ситуации паузу, добавил лорд Карстерс.
— Да-с. Ну, ничто не вечно, — согласившись, пожал плечами Эйнштейн.
Оглядываясь по сторонам в надежде увидеть еще какие-то предметы материальной культуры с пропавшего континента Атлантиды, британский лорд отмечал другие выставленные на обозрение экспонаты, все сильнее выгибая бровь от изумления. В дальнем углу поблескивал стальной меч, воткнутый в стоящую на замшелом валуне наковальню. Нет, этого не может быть! С потолка свисал скелет крылатого младенца, все еще сжимавшего крошечный лук и колчан розовых стрел. В небольшой нише под тяжелым стеклянным колпаком располагалась малинового цвета книга, трепещущим страницам которой не давала раскрыться железная застежка. Чуть поодаль стояла на ребре медная монета, пяти ярдов в диаметре, с отчеканенным на ней профилем недавно убитого американского президента и совершенно невероятной датой. Потом шел еще один стеклянный колпак, под которым покоились два фиговых листка с надписями «Его» и «Ее» на древнееврейском. За ним следовал соляной столп в виде женщины, показывающей кому-то язык. Следующим экспонатом являлся потрепанный моряцкий сундучок, на обросшей ракушками крышке которого с трудом прочитывалось имя — Д. ДЖОНС. Был тут и железный котел с радужно сверкающими золотыми монетами[8], и еще многие и многие другие предметы, ad infinitum[9].
Вскоре лорд Карстерс почувствовал, что голова у него пошла кругом, и вынужден был прерваться. Взяв великана под локоток, профессор вежливо препроводил его к еще одной двери, частично скрытой за выцветшей пестрой ширмой.
— Простите, Карстерс, — извинился проф. Эйнштейн. — Я-то всю жизнь размышляю над теми откровениями, которые представляет этот зал. Ожидать, что кто-либо сможет охватить все это за один обзор, было с моей стороны чистым безрассудством.
Отодвинув в сторону ширму восточной работы, Эйнштейн провел Карстерса в тесное помещение, в котором стоял резкий запах карболовой кислоты.
— Моя мастерская, — объявил профессор, усаживая британского лорда на нечто, напоминающее какой-то причудливый фарфоровый трон.
Странно, но здесь Карстерс почувствовал себя как дома. Эта комната почти ничем не отличалась от мастерской в его поместье. Пол был засыпан мягкой упаковочной стружкой, а кругом стояли штабелями прибывшие из разных концов света деревянные ящики, ожидая, когда их откроют. Центр помещения занимал видавший виды стол, покрытый белой льняной тканью, на которой лежали кусочки алебастровой вазы, а также десяток кисточек, две записные книжки, увеличительное стекло на бронзовой подставке и банка с клеем, выглядевшая куда как старше самой вазы. Вдоль стен тянулись полки, до отказа забитые всякой древней всячиной, ржавыми железками, книгами и разрозненными листами бумаги. В дальнем конце мастерской располагалась химическая лаборатория, главным элементом которой был большой рабочий стол с покрытой гранитом поверхностью. Карстерс нисколько бы не удивился, увидев на нем какие-нибудь бурлящие приметы проводимого прямо сейчас эксперимента.
Пройдя к запертому шкафчику, профессор вернулся с парой лабораторных стаканов, в каждом из которых плескался дюйм жидкости цвета карамели.
— Коньяк «Наполеон», — пояснил Эйнштейн, вручая лорду мензурку и усаживаясь в кресло. — Мой личный запас.
— Как интересно, — проговорил лорд Карстерс, с сомнением глядя на жидкость. — А я полагал, что этот коньяк весь до капли пропал во время Событий.
— Да нет, не весь. Несколько бутылок мне удалось спасти.
После первого нерешительного глотка Карстерс одобрительно кивнул.
— Отменный коньяк! Что ж, сэр, после всего, что я увидел в этом музее, если вы мне скажете, что мифическое Царство Фей собирается вторгнуться в Шотландию, я спрошу лишь — когда?
— Завтра в полдень, — быстро ответил профессор.
Очередной глоток поперхнувшегося от такой новости лорда Карстерса обернулся облачком коньячных брызг.
Несколько смущенный, Эйнштейн протянул лорду носовой платок.
— Извините, юноша, не смог удержаться. Кроме того, ваш ум мне понадобится в своей предельной остроте, а не затуманенный благоговением. Ну как, вам уже лучше?
— Э-э, да, спасибо, — пробормотал лорд не слишком уверенно.
Снова завладев бутылкой коньяка, Эйнштейн вторично наполнил мензурку лорда, на сей раз — в качестве извинения — до краев.
Прежде чем заговорить, лорд Карстерс сделал осторожный глоток.
— Расскажите мне теперь об этом дутарианском боге.
— Буду краток, — серьезно сказал профессор, отставляя в сторону бутылку. — Где-то на рубеже четвертого и третьего тысячелетий до нашей эры жрецы города Дутар призвали сверхъестественное существо, чтобы то помогло жителям справиться с местными горцами, которые постоянно крали их коз. Монстр откликнулся на просьбу, съел всех горцев вместе с козами, но потом не пожелал убраться туда, откуда взялся. Мало того, он угрожал пожрать народ Дутара, если его не обеспечат другой едой, и именно человечиной. Собственно, добыча этой, гм, провизии и лежала в основе двухсотлетней экспансии и завоевательной политики Дутара. А создание империи было всего лишь побочным эффектом.
Покуда лорд Карстерс переваривал услышанное, профессор пригубил из собственной мензурки. Для следующей части повествования ему это определенно требовалось.
— В конце концов население устало от бесконечных сражений и попыталось уничтожить демона. Однако, даже располагая всей военной мощью милитаристской империи, дутариане видели, что битва с монстром оборачивается не в их пользу. Гибель казалась неотвратимой, пока потомки тех самых магов, что когда-то вызвали это чудовище, не пустили в ход чары, над которыми они трудились последние двести лет.
— И? — поторопил профессора Карстерс, взбалтывая в мензурке коньяк, чтобы посмаковать отличный букет.
— И чары те сработали, черт возьми, — в известной степени! — подавшись вперед, Эйнштейн заговорил быстрее. — Прямо под храмом Бога Кальмара произошло извержение вулкана, которое разнесло храм на куски и уничтожило город Дутар, положив конец дутарианскому народу как силе, с которой нужно считаться, и конец Богу Кальмару. Во всяком случае, так все думали. Когда извержение достигло наивысшей точки, Бог Кальмар и его храм исчезли. Жрецы оказались в ловушке внутри храма и, как все полагали, тоже погибли. Однако лет десять спустя один из них появился вновь. Он