ался и был предупредителен и вежлив вплоть до заискивания. На это Иван Семенович ответил, что прочтет пьесу в самые кратчайшие сроки. Когда он прочел эту пьесу, Малышка не заметила, но несколько дней Иван Семенович Козловский ходил чернее тучи и не отвечал на ее расспросы. Через несколько дней человек появился опять. Иван Семенович Козловский вышел с ним в коридорчик-предбанник и там долго и обстоятельно уговаривал не писать пьес. (Малышка слышала их разговор через тонкую дверь.) Вернувшись в литчасть, Иван Семенович Козловский долго вздыхал, а потом заметил:
- Все. Это конец.
- Почему? - спросила Малышка.
- Вот увидишь.
Через два дня к Театру подъехала черная "Волга" и из нее вышел все тот же, уже знакомый человек в окружении небольшой свиты. Вел он себя совершенно иначе и шел по Театру не как гость, а, скорее, как хозяин. И все расступались перед ним. Он направился прямиком в кабинет Директора Театра, куда был срочно вызван и пробежал мелкой трусцой и Главный режиссер. Там все трое пробыли довольно долго (говорили, что они пили коньяк) и вышли действительно очень оживленные и довольные друг другом.
- Замечательная пьеса! - говорил Главный. - Отличная пьеса! Не пьеса, а подарок Театру!
В Театре, как известно, слова имеют особое значение, вес и цену, и самые незначительные, вроде бы пустые и никчемные словечки, которые в любом другом месте и за мусор бы не посчитали, в Театре обмусоливаются, обсуждаются и передаются из уст в уста. Что уж говорить тогда о словах Главного режиссера! Услышав, что сказал Главный о пьесе, Иван Семенович Козловский натянул свою штормовку и направился на этот раз не за сигаретами, а к нему собственной персоной. Никто в Театре не слышал, о чем они говорили, фигурировало активно только одно слышимое слово - "предел". Кроме того, говорили, что Иван Семенович, что было на него совсем уже не похоже, очень кричал.
На первый ближайший понедельник была назначена репетиция новой пьесы. И вывешено распределение ролей. Все, как это редко бывает, остались довольны. Фадеев попал в больницу с язвой двенадцатиперстной кишки, а Иван Семенович Козловский исчез. Неизвестно куда. Как сквозь землю провалился.
Малышка одна сидела в литчасти и катала по столу хлебные шарики. Иногда она по привычке отправлялась в зал, где шли репетиции, но Главный не давал ей листков со своими пометками. Малышка понимала, что с текстом этой пьесы ничего уже поделать нельзя, и иногда читала в глазах Главного искусно запрятанный испуг. Да что говорить, ужас, ужас видела в его глазах Малышка, но от застенчивости она отводила взгляд.
Короче, скучно ей жилось, и она даже подумывала начать писать свои воспоминания. Но и вспоминать-то ей еще толком было нечего. Она написала о том, как ей на дом привезли мешок картошки... и на этом остановилась...
Как-то Малышка купила три больших яблока и отправилась к ассистенту Фадееву в больницу, где он лежал по поводу язвы двенадцатиперстной кишки. Малышка миновала чахлый скверик и долго плутала в лабиринтах больничного городка. На вопрос, как пройти к терапии, желтоглазая старушка только вяло огрызнулась:
- Как, как? Сама должна знать как!
Стены терапии были выкрашены тошнотворной, желто-зеленой краской. На унылой больничной лестнице и в больничном коридоре пахло лекарствами, тоской и почему-то псиной. Ассистент Фадеев лежал в палате, отвернувшись к стене. И даже по его спине было видно, что он целиком и полностью отдался разрушительной стихии больничной тоски и не хочет сопротивляться. Совсем плохо стало Малышке. И невыразимо прекрасным показался ей отсюда Театр, освещенная сцена и даже эта ужасная пьеса, репетиции которой там сейчас шли. Малышка стала пылко рассказывать Фадееву про Театр, пытаясь пробудить у него интерес к жизни. Но все было напрасно. Ассистент Фадеев продолжал безучастно разглядывать стену, и его серое, исхудавшее лицо при этом почти сливалось с серым больничным халатом. И только в конце свидания, когда совсем уже погрустневшая Малышка стала прощаться, наверное, чтобы ее утешить, он рассказал ей о том, что его как-то навестил Иван Семенович Козловский, который в настоящий момент жив и здоров и занимается тем, что собирает бутылки в Центральном парке. Но никому, никому больше знать об этом нельзя.
В тот же день Малышка отправилась в Центральный парк. Уже смеркалось. День был холодный, и к вечеру стало еще холоднее. В мглистом, влажном воздухе темнели деревья. Шумели кронами. Людей было мало, да и те уже расходились. Наступало время темных, подозрительных личностей и их темного житья. Где-то кто-то вскрикнул, где-то визгливо захохотала женщина, где-то засвистали, а от столов, за которыми днем пенсионеры мирно играли в шахматы, донеслось омерзительно безголосое, нестройное пение. Страшно стало Малышке. И опять подумалось ей - как прекрасен Театр! Как празднично, как лучисто, как тепло светится сцена! Как темна, непонятна жизнь за его стенами. Малышка быстро пробежала по аллеям - нигде не было Ивана Семеновича Козловского. Тогда, преодолевая страх, она пошла совсем медленно, прислушиваясь, вглядываясь в сгущающуюся вокруг тьму. И за немыми каруселями, в подстриженном ельнике услышала тихий, нежный перезвон. Она бесстрашно шагнула навстречу и в туманном свете фонаря увидела Ивана Семеновича Козловского. Иван Семенович Козловский был в своей старой куртке-штормовке, с рюкзаком на плечах. Он не спеша шарил палкой в траве под кустами, время от времени, как рыбак, выуживая оттуда пустую бутылку. Увидев Малышку, Иван Семенович Козловский, можно сказать, не удивился. Он отвел ее на скамейку у одного из аттракционов, и Малышка рассказала ему, в каком ужасном положении, на ее взгляд, находится ассистент Фадеев.
- Да, - сказал Иван Семенович Козловский, - возразить трудно.
- Неужели ничего нельзя сделать? - воскликнула Малышка.
Иван Семенович Козловский сел рядом с Малышкой, бутылки в его рюкзаке мелодично звякнули.
- Не знаю, - сказал Иван Семенович. - Надо подумать...
Какое-то время они молчали. Совсем стемнело. Тускло светил фонарь на аллее. Холодно было. Рядом с собой Малышка слышала ровное, спокойное дыхание Ивана Семеновича Козловского.
- Вы что-нибудь придумали? - спросила Малышка, когда сидеть вот так дальше у нее уже не было сил. К тому же появилась мысль, что Иван Семенович просто заснул.
- Почти, - встрепенулся Иван Семенович Козловский. - Во всяком случае, можно попробовать.
Он провел Малышку через весь парк, не обращая никакого внимания на стоны и гаканья темных ночных людей, проводящих жизнь в стороне от Центральной аллеи, и там, где эта аллея, миновав ворота, улицей выходила в Город, у афишной тумбы, остановился.
- Вот, - сказал он Малышке, указывая на афишу. - Смотри.
На афише было написано: "Андрей Липовецкий. Литературные встречи".
- Мы с ним учились, - кратко заметил Иван Семенович.
Малышка в который раз посмотрела на Ивана Семеновича с уважением. Липовецкий был знаменитым писателем. Это его пьеса, одна из сцен которой проходила рядом с пылающей доменной печью, шла в их Театре.
В вестибюле гостиницы Иван Семенович Козловский резко затормозил:
- Дальше пойдешь сама...
Он как всегда был прав. В грязной штормовке, с рюкзаком, в котором перекатывались пустые бутылки, странен был Иван Семенович Козловский в ярко освещенном холле гостиницы. Администратор смотрел на него с подозрением, и было видно, что, сделай Иван Семенович лишний шаг, как весь штат швейцаров, дежурных и прочей обслуги бросится за ним следом.
- Иди, - сказал Иван Семенович. - Он всегда останавливается в семьдесят третьем номере...
...В семьдесят третьем номере ситуация шла к своему финалу. Бутылка коньяка была почти выпита. На маленьком столике на газете валялась закуска или, вернее, то, что от нее осталось, так называемая - русская окрошка - лимон вперемешку с сыром, колбасой и обтрепанными ломтями хлеба. Вид неприглядный, но для выпившего голодного человека вполне соблазнительный. Сидело трое. Сам Липовецкий, еще крепкий, румяный мужчина с густой гривой волос. В банном халате и спортивных штанах. Почему-то босиком. И две женщины. Одна экзальтированная, чернявая, худая и, мягко говоря, неюная особа. И вторая молчаливая, флегматичная, крашеная блондинка. Тоже неюная, но все-таки помоложе. Чернявая что-то нараспев декламировала, а блондинка только лупилась на Липовецкого во все свои окосевшие от коньяка глаза. Появление Малышки было воспринято Липовецким с необыкновенным восторгом.
- Конец первого акта! Фея сирени! - закричал Липовецкий.
- Я из Театра, - сказала Малышка.
- Конечно, конечно! - опять закричал Липовецкий. - Фея сирени! К нам! К нам! - и вытащил из-под кровати еще одну початую бутылку коньяка.
Блондинка перекатила на Малышку свои выпученные глаза и обиженно уставилась.
Малышка твердо отвела щедрой рукой налитый стаканчик и сказала:
- Мне надо с вами поговорить.
- Конечно! - закричал Липовецкий.
Они отошли к окну, и Малышка рассказала ему про "Ромео и Джульетту", про язву двенадцатиперстной кишки и про то, что Иван Семенович Козловский остался внизу.
- Как? - возмутился Липовецкий. - Моего лучшего друга? Друга лучшего моего! Болваны! Козлы! Вот жизнь! Вот она - жизнь!
Он схватил телефонную трубку, и Малышка уже подумала, что сейчас он обрушит весь свой гнев, все свое писательское красноречие на тех, кто не пускает сюда его лучшего друга, Ивана Семеновича Козловского, но Липовецкий набрал номер и сказал совсем другим, бархатным, барским голосом:
- Милый, Липовецкий на проводе... Да, из семьдесят третьего... Сделай милость, пропусти ко мне...
- В штормовке, - подсказала Малышка.
- В штормовке, - повторил Липовецкий.
- С рюкзаком.
- С рюкзаком...
И скоро на пороге номера появился Иван Семенович Козловский, позванивая пустыми бутылками. Только на этот раз бутылки звенели как-то вульгарно и вызывающе.Между тем, пока Малышка и Липовецкий стояли у окна, пока Липовецкий звонил по телефону, в компании произошли изменения. Женщины, предоставленные сами себе, чего-то не рассчитали и выпили лишнего. Во всяком случае, и во второй бутылке коньяка уже почти не оставалось. Чернявая держалась неплохо, зато блондинка была уже совсем не в себе, стала икать и задыхаться. Чернявая попыталась положить ее на кровать,