Глава 1. Затерянный в песках
Петуля пробирался к выходу из храма, изо всех сил стараясь унять свое божественное свечение.
– Блин! – думал он. – Это ж надо – и тут на Каргу напоролся. Какого Хнума она приперлась?
Бонифаций по-пластунски прополз между ногами дремлющего жреца-билетера, юркнул за колонну и затаился.
И очень вовремя. Потому что сеанс закончился, из храма парами повалили довольные зрители, а впереди вышагивала Карга собственной персоной. Строители пирамиды шаркали, стараясь держать ногу, и пыль забивала Петулины ноздри.
– Только бы не чихнуть, – взмолился Бонифаций. – Блин! Она меня и по чиху вычислит. А-а-апчхи!
Карга резко обернулась. Двоечник вжался в колонну, и каждый ее желобок сверху донизу вспыхнул ярким голубым сиянием. Марь Иванна одобрительно похлопала по каменному столбу:
– Обратите внимание, – работяги дружно затормозили, – какого высокого уровня достигла архитектура Древнего Египта… Надеюсь, – назидательно добавила Классная Руководительница, – и вы не подкачаете на вверенном вам объекте.
– Служим Великому Фараону! – грянули рабы и вольнонаемные.
– А теперь шире шаг, мальчики! Рано лечь и рано встать…
– И болезней нам не знать! – подхватили двести голосов вслед за Каргой.
Когда колонна свернула за угол и пыль улеглась, Петуля с облегчением сплюнул. Но вылезать не торопился. Уж кто-кто, а он хорошо знал нрав Марь Иванны. Нет, она здесь появилась неспроста.
– Меня ищет, – смекнул Бонифаций. – Знать бы, кто настучал…
… В то утро Петуля пришел на детскую площадку, чтобы, как и обещал, отомстить Спинозе.
– Я те покажу пирамиду, – приговаривал двоечник, отдирая от входа доски. – Ты у меня увидишь эксперимент… – продолжал он, заползая внутрь и раскладывая петарды. – Вы меня еще вспомните… – он зажег спичку.
Трах! Ба-бабах! Петуля открыл глаза:
– Сработало!
Пирамиды не было. Двора тоже. Даже от помойки ничего не осталось.
– Ни фига себе, – Бонифаций почесал затылок. – Вот сила, блин!
Вокруг лежала бескрайняя пустыня. А песка-то, песка! Неужели из одной песочницы столько? Может, петарды были не простые, а с ядерными боеголовками? Специально для террористов?
Вдалеке заиграли похоронный марш.
– Хоронят уже, – содрогнулся Петуля. – Это скольких же я уложил?
– Там-там-да-там… – совсем близко надрывался духовой оркестр.
Бонифаций обернулся в сторону, откуда шел звук. Там уже стояли памятники. А рядом суетились какие-то дядьки.
– Родственники, – смекнул он. – Переживают.
Из-за песчаного холма выкатили на колесах черный гроб. Петуля никогда таких здоровенных не видел.
– Братская могила, – обалдел Бонифаций. – Для всего двора.
У него засосало под ложечкой, когда скорбная процессия выстроилась в ряд и загоревала. Мужики так убивались, что хватали пригоршнями песок и сыпали себе на голову. Несколько теток повалились на землю.
– Да на кого ж ты нас покинул, касатик? – вопили они, катаясь в пыли и царапая себя ногтями. – Да как же мы без тебя? Почему так рано ушел? Ты был для нас таким авторитетом!
Двоечник покрылся холодным потом.
– Мафия, – сообразил он. – Своего хоронят. Е-мое! Да если они узнают, кто его грохнул, мне хана! Надо рвать когти!
Он начал отползать на четвереньках, но почувствовал на себе чей-то взгляд. На него смотрел лысый дядька с пыльной головой. Петуля вжался в песок и замер.
– Авось пронесет!
И пронесло. Лысый моментально потерял к нему интерес, обернулся к родственникам, поднял руку, и всеобщий вой прекратился.
– Наш народ понес тяжелую и невосполнимую утрату. После двадцати пяти лет безупречной службы на благо нас скончался Апис XVII. – Лысый поднял еще горсточку песка и щедро посыпал себе на макушку. – Горе народное не знает границ. О Апис! Ты был настоящим божеством и достойно нес имя воплощения Пта. Благородный, сильный, прекрасный, плодовитый и, не побоюсь этого слова, великий бык!
– Мы ли тебя не холили да не лелеяли?! – подхватили тетки, снова валясь на землю. – Мы ли тебе лучших телок не доставляли?! Мы ли тебе дворцы не строили? Мы ли для тебя жертв не жалели?
По спине у Петули побежали мурашки.
– Точно пришьют, блин!
Опять ударили барабаны. Все засуетились. И гроб начали задвигать в большую могилу. Тут же, не засыпая яму, поставили памятник. Только не крест, а ангела. Сзади хвост, а морда человечья. И лапы, как у тигра, только не полосатые.
– У богатых свои привычки, – сплюнул в песок Бонифаций. – Козлы!
Трубы пустили петуха и заткнулись. Тетки отряхнулись, перестали рыдать, некоторые даже засмеялись. А мужики друг за дружкой полезли в свежую могилу. И каждый с собой что-то тащил: свертки, подносы, бутылки.
– Это ж надо, поминки справляют прям где хоронят! – Бонифаций поежился. – Теперь небось до утра гулять будут.
Но дядьки повылезали из ямы и выстроились в ряд. Лысый опять поднял руку и прокричал:
– Апис умер – да здравствует Апис!
– Ура! – завопили родственники и, очень довольные, начали расходиться.
– А помянуть? – не понял Петуля. – Закусить? Выпить? И зачем жратвы столько принесли? А может… Может, за следующими помершими пошли?..
На всякий случай Бонифаций еще с полчасика провалялся в песке. Вдруг мафиозники устроили ему засаду? Но все было тихо.
– Наверное, не знают, что я здесь, – решил он. – Теперь и вылезти можно.
Петуля размял затекшие руки и ноги и двинулся домой.
Но дома на месте не оказалось. Да и вообще все вокруг исчезло: школа, стадион, пивная за углом, парк… Город был разрушен. Даже щепочки не осталось.
Бонифаций поскреб затылок.
– Мама! – вдруг взвыл он басом. – Папа!
Хорошо, хоть предки не пострадали. Лежат себе сейчас в Турции на пляже и в ус не дуют. Зато, когда узнают…
– Блин! – Бонифаций машинально поджал тощий зад.
Не зря папаша грозился новый ремень привезти. Но лучше уж порка, чем это…
Петуля метнулся в одну сторону. В другую. Повсюду только песок. Свежие могилы. И неподвижные статуи.
– Ау! – в панике закричал двоечник.
– У-у! – насмешливо передразнило эхо.
Бонифаций отчаянно поскреб затылок.
– Эй! – проорал он вслед давно разошедшейся похоронной процессии. – Я здесь! Сдаюсь!
В ответ сухо прошелестел песок.
Тут только до Петули дошло: он остался в погибшем городе один-одинешенек. Без еды и питья. Без средств к существованию. Без крыши над головой. Без родителей. Без друзей и знакомых.
– Доигрался, блин! – он пнул песок ногой. – Так тебе и надо!
Солнце припекало. Губы у Бонифация стали шершавыми, как наждак. Мучила жажда.
– Фиг с ней, с мафией! – Петуля сплюнул и пошел помянуть покойника.
В могиле было прохладно, спокойно и совсем не страшно. Оставленной родственниками закуски и выпивки хватило бы на целую свадьбу. Подкрепившись, Петуля привалился к гробу и задумался о своей дальнейшей судьбе. Ждать родителей здесь? Скорей всего, они решат, что он погиб вместе со всеми, и от горя вообще не вернутся домой. Надо самому ехать к ним в Турцию. Ведь выбрались же как-то мафиозники. Значит, где-то ходит транспорт и живут люди. Пускай даже через двадцать километров. Не такое уж большое расстояние. С собой надо взять самое необходимое. Бонифаций вытряхнул из большой корзины виноград и сложил туда мясо, хлеб, воблу, инжир, несколько головок чеснока, с десяток крупных яиц и кувшин с пивом. Роясь в съестных припасах, Петуля наткнулся на резную шкатулку, битком набитую драгоценностями. Недолго думая, он спрятал ее на самое дно:
– Обойдется покойничек. Ему ни к чему, а мне это добро пригодятся. Загоню кому-нибудь и куплю билет на самолет.
Обеими руками Бонифаций поднял корзину на край могилы и выкарабкался сам.
– Стой! Кто идет? – раздался вдруг чей-то хриплый голос.
От неожиданности Петуля чуть не свалился обратно в яму.
На него в упор смотрел памятник.
Глава 2. Пред ликом вечности
Вокруг никого не было.
– Тьфу, черт! – сквозь зубы сплюнул Петуля. – Мерещится всякое. Перегрелся.
Он поднял увесистую корзину, но тот же хриплый голос произнес:
– На вынос нельзя.
Бонифаций сделал шаг вперед и уперся в невидимую стену.
– Блин! – сказал он ошарашенно.
– Ну вот, – лениво отозвался голос. – Понял, наконец?
Петуля застыл с поднятой ногой. Памятник ухмыльнулся. Голос шел именно из него, откуда-то из живота.
– Эй, мужик, вылезай… – осторожно позвал двоечник. – Ты кто?
– А ты кто? – в тон ему поинтересовались из живота.
– Кончай шутить, мужик! – обрадовался Бонифаций. – Давай выходи! Я думал, я один живой…
– Правильно думал, – похвалил голос. – Ты просто живой, а я вечно живой.
И памятник широко зевнул.
– Скучно тут, понимаешь, одному сидеть, – пожаловался он. – И это теперь на века. Давай поболтаем, раз уж ты попал в нашу страну.
– Какую такую страну? – удивился Петуля.
– В эту самую, – каменная лапа описала полукруг и снова опустилась на постамент. – Ты, небось, думаешь, твои паршивые петарды город разрушили? Нет, приятель, тебя занесло далеко от дома.
Бонифаций затравленно огляделся.
– Это как? Взрывной волной?
Каменная морда расплылась в улыбке.
– Не, ну, правда, дяденька… Где я? В Москве? – неуверенно стал гадать Петуля. – В Турции? А как я сюда попал?
– По глупости своей, – прочревовещал памятник. – Темный ты, как погляжу. Объясняю. Здесь Древний Е…
– Епония! – наугад брякнул Бонифаций. – А это далеко?
Ангел укоризненно покачал головой:
– Япония на другом континенте, приятель. И вообще ее пока нет. Вторая попытка. Древний Е…
– Европа! – выпалил Петуля.
– Европа – женского рода, как, впрочем, и Япония, – заржал памятник. – Там еще доисторический период. Чему вас только в школе учат! Ладно. Третья и последняя попытка. Древний Е…
– Да не знаю я, не знаю! – психанул Бонифаций. – Че ты издеваешься? Скажи по-человечески!
– Охохонюшки-хохо! – вздохнул истукан. – Так и быть, не стану тебя больше мучить. Ты, приятель, в Древнем Египте. И родишься только через пять тысяч лет. Представляешь?
– Не-ет, – корзина вывалилась из Петулиных рук. – А ты не врешь? Разве так бывает?
– Редко, но случается, – подтвердил ангел, обмахиваясь хвостом. – Ты сюда по каналу межвременной связи попал. Через Спинозину пирамиду.
– Брешет, собака, – подумал Бонифаций и сварливо спросил: – А как же я каждое слово понимаю?
– Генетическая память, – напустил туману истукан. – Берет начало отсюда, от истоков цивилизации. Защитный механизм ломает языковой барьер. Усек, приятель?
Петуля схватился за голову. Это было страшнее, чем разрушенный город, и новый папашин ремень, и месть мафиозников.
– Да не убивайся ты так, – посочувствовал памятник. – Здесь тоже жить можно. Погуляешь маленько по Египту и вернешься.
– Да? – с надеждой спросил Петуля. – Не свистишь?
– Век воли не видать! – поклялся ангел. – Сто процентов!
И он гулко постучал лапой по каменной груди.
– А ты откуда все знаешь? – вдруг подозрительно поинтересовался Бонифаций. – И про эту… память? Что-то ты, мужик, темнишь…
Истукан хмыкнул.
– Что ты все – мужик да мужик? Я не мужик и не баба, а символ Мудрости. Потому все и знаю. Положено мне. Я – Ху, может, слыхал?
– Что-то знакомое, – замялся Петуля.
– Сфинкс, по-вашему, – уточнила каменная морда.
– А, ну как же! – оживился Бонифаций. – Наша классная всегда говорит: «Что, Петуля, смотришь, как сфинкс на новые ворота?».
– Любопытно, – польщенно усмехнулся Ху. – А что еще она про меня говорит?
– Про тебя больше ничего. В основном – про меня. Слушай, если ты символ, может, сразу запулишь меня обратно?
– Не могу, – памятник покачал головой. – Я при исполнении. Сторожу тут Серапеум.
– А это еще что? – насторожился двоечник.
– Кладбище, как видишь. Для быков.
– Для кого? – Петуля вытаращил глаза. – Да будет тебе заливать-то. Так только царей хоронят.
– Бери выше. Апис не царь даже, а бог. Земное воплощение божественного Пта, покровителя Мемфиса. Понятно?
– Ага, – неуверенно кивнул Бонифаций, вконец сбитый с толку – Это и дураку ясно.
– Да ничего тебе не ясно, – Сфинкс в сердцах махнул лапой. – Обычай у нас такой. Раз в двадцать пять лет священного быка снимают с должности, притапливают в Ниле, потом с почестями хоронят и оплакивают. А на его место назначают нового Аписа – молодого, энергичного, перспективного.
– Зачем?
– Чтоб его боготворить. У нас знаешь как священные быки живут? – истукан вздохнул. – Ни в чем отказа не имеют. Для них дворцы, рабы, коровы, лучшая еда… Навоз и тот жрецы выносят. Вот у тебя на дне корзинки ларец с драгоценностями…
– Да? Как он туда попал? – Петуля честно посмотрел в каменные глаза. – Я и не заметил…
– Брось, – Ху по-свойски хлопнул его по плечу, отчего Бонифаций присел. – Говорят тебе, от меня ничего не скроешь. Так вот: эти камешки и золотишко тоже принадлежат покойному. Любил он перед женами своими покрасоваться.
– Да, не хило, – прищелкнул языком двоечник. – Если у вас скотину так содержат, то как же люди живут?
– По-всякому, – уклончиво ответил памятник. – Но устроиться можно. Была бы голова на плечах.
Петуля поскреб затылок. Потом порылся в карманах, вытащил оттуда измятую пачку сигарет и коробок спичек.
– Слышь… А как у вас с торговлей?
– Процветает. А как у тебя со счетом?
– Нормалек, – обрадовался Бонифаций. – Если и ошибусь, только в свою пользу.
– Нет, с этим у нас строго, – предупредил Ху. – За обсчет могут казнить. Так что лучше никого не обманывать.
– Не буду, – поклялся двоечник. – Вот те крест!
– К тому же, учти, у нас никто не курит.
– Минздрав запрещает? – ухмыльнулся Петуля. – Или казнят?
– Да нет. Просто Америку еще не открыли, – непонятно выразился памятник.
– Ничего, у меня закурят, – заверил Петуля. – Где тут у вас базар?
Сфинкс махнул лапой куда-то назад.
– В Мемфисе, ясное дело. А ты что, торопишься уже? Может, остался бы, мудрости у меня поучился.
– У меня эта учеба уже в печенках, – признался Бонифаций. – А так, в гости, загляну как-нибудь. Ну, – он потоптался на месте, – я пошел?
– Жаль, – огорчился Ху. – Но, как говорят, вольному воля. Так и быть, приятель. Забирай с собой припасы и ступай.
Петуля с готовностью подхватил корзину.
– Э-э-э! – остановил его памятник. – Шкатулочку-то оставь. Дружба дружбой, а драгоценности казенные…
…Сфинкс долго смотрел в спину уходящему Петуле. Когда тот, наконец, превратился в маленькую точку на горизонте, Ху озадаченно пробормотал:
– Вот дурак, прости меня Пта. Кому рассказать – не поверят. Они сорок пять веков не могут мою загадку разгадать, а этот от мудрости отказывается, на базар уходит. О люди! Сколь ничтожны вы пред ликом вечности, увы! Блин!
И он сердито сплюнул на землю.