– …с себя одежду, – продолжил я фразу за Анну.
– Именно! Предать себя на секунду забвению, избавив от лишних вспышек и впечатлений. Нужно просто посмотреть в лицо городу, как в лицо понравившегося человека, просто вглядеться в его черты лица. За этой чертой – личность. К примеру, глядя на шпиль Петропавловки, почувствовать томление узников этой крепости, в лице Архангела, готового броситься со шпиля. Ощутить гостеприимность города у Казанского собора, который пытается всех обнять.
– Красиво. Я вот ни черта не вижу. Может, я слепой?
– Я научу тебя всматриваться. Эти черты способны разглядеть только настоящие поклонники: пересечение местности в лице проспектов и улиц, стекающих к Неве; набережные, направляющие поток эмоций; мраморное небо, которое по большей части времени в Питере заштукатурено, но иногда по вечерам выдает такие красочные спектакли, что трудно оторвать взгляд. Свежий запах реки, от которого сносит голову; разводные мосты, которые по ночам отправляют дороги в небеса; выстрел пушки на Петропавловке, что заставляет вздрогнуть каждого, перезагрузиться, переосмыслить свое предназначение, и блеск адмиралтейской иглы, что пронизывает сознание, пытаясь прошить одним выстрелом, пришить тебя к месту, ко времени, к истории, в которую ты попал. Питер – это история, возможно, самая интересная, что может произойти с тобой.
– Со мной уже происходит. Дни темные, как сегодня, ночи – белые.
– Обожаю белые ночи, – закрыла на мгновение глаза Анна, будто решила напомнить им, что такое ночь, – когда мир в энергосберегающем режиме тихо шепчет тебе: «Все будет хорошо… По одной простой причине: потому что лето».
– Да. Лето создано для хорошего…
– …и для прогулок. Чтобы познакомиться с городом ближе, надо с ним гулять. Только в таких пеших прогулках можно понять настроение города, почувствовать его страхи и переживания, радости и победы. Конечно, он не сможет тебя полюбить так сильно, как ты его. Любовь эта не будет взаимной. Поэтому лучше оставаться друзьями, – недвусмысленно посмотрела на меня Анна.
– Это ты на нас намекаешь?
– Будь выше, сверху хороший вид на наше все. Поэтому начинать знакомство с Питером лучше всего с Колоннады Исаакиевского собора, – ушла от ответа Анна. – Чтобы ощутить душу Питера, нужно подняться на шестьсот ступеней, точнее, на пятьсот шестьдесят две, оттуда можно рассмотреть его гордый профиль, окинуть взглядом его облик в природных рамках окрестностей, полюбоваться центром в голубой раме Невы. Там, на Колоннаде тоже гуляет ее свежий ветер, и можно ощутить тот самый воздух, которым дышит город и дышал все триста лет. С высоты птичьего полета можно пролететь этой самой птицей через историю города, ощутив его прошлое и его будущее. Сквозь зеленку парков и аллей представить время, когда лес шумел на шведском языке. Когда здесь, в шведской деревушке, сам того не осознавая, зарождался город Петербург. Как вырос он из Петропавловской крепости, будто вырвался из нее на свободу, набережными и проспектами, ощущая, что крепость ему эта мала, крепость эта – тюрьма. В какой-то момент истории ему надоело быть крепостным. Он безусловно прав в одном – так больше жить нельзя. Нужно жить по-другому, по-новому, здесь начинается рукопашная борьба за свободу и независимость, она подобна борьбе Невы за выход из берегов во время наводнений или борьбе «Зенита» за выход в Лигу чемпионов. Люди и предположить не могли, какой ценой достанется им эта свобода.
– Опять стихи?
– Как тебе угодно. С высоты ощущается характер города, его харизма, его поступки, его желания, его привязанности и вредные привычки. С высоты можно взглянуть на него по-дружески, поздороваться, перекинуться парой фраз.
– И что ты ему скажешь?
– Ты совсем не изменился. Город-испытание, город-революция, город-жертвоприношение. Питер затягивает всякого, кто здесь оказался, потому что стоит на болоте. Культурная трясина. Она возникла наперекор стихиям на костях человеческих.
После этих слов поднялся ветер, будто стихию разбудили слова Анны, и было видно, как люди внизу достали и раскрыли зонты.
– Питером затягивает небо. Что ни день – то дождь, что ни человек, то зонт. Что за климат? – улыбнулся я.
– Климат – это не погода, это люди. – Анна взяла меня крепче под руку.
– Вот и говорю, что непогода.
– Просто здесь небо чаще нападает на землю. Хочет взять эту крепость. Питер все время в осаде непогоды.
– Ну вот, дождь накаркала. – Тяжелые холодные капли начали разгонять туристов, Сенатская площадь пустела.
Буквально перед нами расцвел еще один зонт. Под зонтом замерла парочка, она улыбалась дождю, он хмурился.
– Питер непредсказуем, здесь у каждого свой дождь, – улыбнулась Анна. – Не волнуйся, у нас тоже есть зонт.
– Где?
– Вот, – указала Анна на Исаакиевский собор.
Величественный храм закрыл небо, он возвышался над смертными и бессмертными, размерами намекая на бренность наших сует. Храмы для того и существуют, чтобы в них прятаться от невзгод.
562 ступени Исаакиевского собора
Настоящий мужчина для женщины – храм! Храм, в который она может прийти в любую погоду, с любым настроением, в любой печали, чтобы сразу оказаться под защитой, обласканной лучом света.
Скоро мы оказались под его покровительством на винтовой каменной лестнице под одной из колоколен церкви.
– Пятьсот шестьдесят две ступени, или пятнадцать минут, или двадцать восьмой этаж обычного жилого дома, так что по пути к вершине могу рассказать тебе краткую биографию собора.
– С удовольствием.
– Без удовольствия у меня о Питере не получится, – улыбнулась Анна. – Исаакиевский собор Огюста Монферрана стал четвертым собором, построенным на этой площади. Первую церковь в честь святого Исаакия Далматского возвели для рабочих Адмиралтейских верфей практически сразу после основания Санкт-Петербурга. Вернее, ее перестроили из здания чертежного амбара под руководством Хармана ван Болеса. Петр Первый, родившийся в день памяти святого Исаакия, в тысяча семьсот двенадцатом году обвенчался здесь с Екатериной Первой. Уже в тысяча семьсот семнадцатом году, когда старая церковь стала ветшать, было заложено новое каменное здание. Строительство шло под руководством Георга Маттарнови и Николая Гербеля. Через полвека, когда и вторая петровская церковь пришла в негодность, было заложено третье здание – уже на другом месте, немного дальше от берега Невы. Его архитектором стал Антонио Ринальди.
– Камень, ножницы, бумага, – вспомнилось мне.
– Да, без камня в вечность никак. Северная столица строится из камня по всем законам европейского архитектурного жанра, с одним-единственным окном – в Европу. Разрывая любые отношения с патриархальным прошлым. Само по себе возникновение этого города – уже революция, кровавая, беспощадная, деспотичная, поднятая в виде набережных и мостов, дворцов и соборов, площадей и проспектов. Петербург – город-жертвоприношение как при закладке города, так и при его обороне. И фундамент его – на костях человеческих. Людскими душами осушались болота, из которых наперекор стихиям поднялся Исаакиевский собор.
– Колонны главного алтаря Исаакиевского собора – апогей малахитовой эпохи: их высота – девять с половиной метров, диаметр – один метр, четырнадцать тысяч шестьсот тридцать два килограмма первоклассного малахита пошло на их изготовление.
Монферран влюбился в этот камень в тысяча восемьсот тридцатые годы, когда создавал малахитовый зал в особняке Демидовых на Большой Морской. В тысяча восемьсот сорок третьем году он заказал Нижнетагильскому демидовскому заводу полторы тысячи пудов малахита наивысшего качества. На колонны Исаакиевского собора Демидов истратил все свои запасы малахита и этим обвалил рынок, упала стоимость камня и его престиж. Добыча малахита стала экономически невыгодной и почти прекратилась. Язычники объяснили это по-своему: хозяйка Медной горы – языческое божество – была оскорблена тем, что ее камень пошел на строительство православного собора, и сокрыла все запасы малахита в недосягаемые недра, – жарким дыханием долгого подъема выдала Анна. – Не устал еще? – добавила она.
– Не, продолжай. Очень интересно.
– Храм строился невероятно долго, как ни один другой в Питере. А все из-за того, что некий провидец предсказал Монферрану, что тот умрет, как только достроит Исаакиевский собор. Архитектор действительно скончался почти сразу после того, как храм был освящен. Причиной резкого ухудшения здоровья стали усы архитектора.
– Усы?
– Да. Александр Второй сделал Монферрану замечание за ношение «военных» усов. Архитектор сильно переживал по этому поводу, понимая, что это был только предлог, на самом деле царю не понравился своеобразный автограф архитектора: в оформлении собора есть группа святых, среди которых и сам Монферран. После замечания творец почувствовал себя дурно и через двадцать семь дней умер.
– Напомнило «Смерть чиновника» Чехова. Помнишь, где Червяков нечаянно чихнул на генерала.
– Если ты про простуду, то зришь прямо в корень. Монферран действительно простыл и умер от острого приступа ревматизма. Сколько ни старался он угодить царю, сделав даже ангелов на фасадах Исаакиевского собора с лицами членов императорской семьи, вышло скверно. Он завещал похоронить себя в Исаакиевском соборе, но император Александр Второй не дал согласия даже на это. Вдова Монферрана похоронила зодчего в Париже на кладбище Монмартра.
– Еще одна грустная история.
– Еще бы. Заложенный в тысяча восемьсот девятнадцатом году собор завершили только в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом, поэтому храм еще долго стоял в лесах. Говорили, что пока стоят леса – правит и династия Романовых. Тем более, что немалые средства на все доделки выделяла царская казна. Окончательно леса с Исаакиевского собора впервые сняли в тысяча девятьсот шестнадцатом году, незадолго до отречения от российского престола императора Николая Второго в марте тысяча девятьсот семнадцатого года.