Последние ночи как-то не спалось. Не давали покоя индийские боги. В течение нескольких дней я копал историю Петербурга, пытаясь понять, в какую историю могли они попасть. Разгадка была проста: боги были не индийские, а индейские. Видимо, Анна не хотела меня в это вмешивать и решила максимально усложнить задание.
В итоге я нашел их в неприметном дворике Кунсткамеры. Как оказалось, именно там встречаются молодые люди для откровенных разговоров.
Суровыми и грозными богами оказались гипсовые слепки с древних скульптур в долине Сан-Августин. Там по всей ее территории разбросано несколько сотен каменных изваяний, и некоторые имеют высоту до пяти метров. Они охраняли гробницы умерших вождей. Во дворе Кунсткамеры вокруг разбитой клумбы стоят семь молчаливых истуканов, покрываясь мхом и темнея от питерской сырости.
По преданию, здесь нельзя говорить неправду, иначе последует кара. Именно поэтому многие приводят сюда возлюбленных, чтобы узнать правду о взаимности чувств.
– Ну, рассказывай, – сказал я Анне, когда она всматривалась в совсем неприветливые глаза богов.
– А ты быстро нашел. Ты знаешь, что у них даже есть имена. Вот этого зовут Тескатлипока, что значит «курящееся зеркало», это бог ночи, холода и колдовства, – поежилась Анна. – А вот тот – Шипе-Тотек, бог сева и весеннего цветения, его все называют Шапито.
– Ты мне зубы не заговаривай, – постарался я быть решительным. – Тем более здесь нельзя, боги рассердятся.
– У меня мама болеет.
– Вот как, – тоже невербально обратился я к индейскому богу ночи. – Я могу чем-нибудь помочь?
– Нет. Необходимо ее отправлять на лечение за границу. В общем, нужны огромные средства.
– А сколько?
– Много, мой мальчик, очень много, – вдруг очень взрослой стала Анна.
Я достал нож, подошел к идолу и полоснул палец. Теплая струйка крови потекла по коже. Я поднес палец к идолу. Кровь стала падать на его руки.
– Ты с ума сошел.
– Нет. Говорят, у одного академика из Кунсткамеры болела мать. Уже отчаявшись, академик пришел просить помощи у заморских божков, разрезал палец и окропил кровью одну статую. Мать скоро пошла на поправку.
– Не мать, а сын.
– Да какая разница.
– Большая. Ты не понимаешь, нужна очень большая сумма. Давай сюда руку, – достала она из сумочки пластырь. Я протянул ей окровавленную руку. Анна мастерски налепила пластырь.
– Какие у тебя руки, – стала Анна ощупывать мозоли на моих ладонях. – Откуда это?
– Рисую много.
– Здесь врать нельзя. Колись.
– Ничего особенного. Вагоны разгружаю по ночам. Так что деньги будут, не волнуйся. Все будет хорошо, вот увидишь.
– Будет, будет, – обняла она меня. – Какой же ты дурачок. Нет, не дурачок – романтик. Давай я расскажу тебе еще одну сказочку про них. Однажды каменных идолов решили переместить в другое место. Боги разгневались, и на следующий день все деревья вокруг завяли, а птицы улетели. Тогда нашелся один сильный и благородный юноша, который вернул под покровом ночи все скульптуры на их прежнее место. И уже на рассвете во дворике вновь зашумела листва и запели птицы.
Михайловский сад
– С другими всегда было проще, чем с тобой.
– Чем проще?
– Я их не любил.
– Купить билет, поехать в Питер, обязательно с кем-нибудь познакомишься… Как это знакомо. – Я многозначительно посмотрел на Анну. Анна опустила глаза, взгляд разбился об Исаакиевскую площадь. – Значит, они тоже в Питере познакомились?
– Да. Они встретились в тысяча восемьсот девяностом году на обеде после выпускного спектакля балерины в Императорском театральном училище, только тогда Николай Второй был просто Николаем, наследником российского престола. Вспыхнул роман.
– После плотного обеда полагается поспать, – улыбнулся я.
– Как низко.
– Но с высоты птичьего полета, – взглянул я вниз, балансируя на краю антипатии.
– Вспыхнул не сразу. Кшесинская начала искать встреч с цесаревичем, прогуливаясь в местах, где могла с ним как бы случайно столкнуться.
– Интересно, где такое место, где можно было случайно встретить наследника?
– В саду. В Летнем, Михайловском саду или в Александровском.
– Сейчас такого даже не представить. Схожу-ка в парк, может, с президентом встречусь. Покручу ему фуэте.
– Больно надо, – обиделась Анна на фуэте, но продолжила: – После начала летнего театрального сезона в Красном Селе Матильде удалось обратить на себя внимание наследника. Он стал замечать ее на сцене и признавал, что она ему положительно нравится. Николай посещал все спектакли балерины в Мариинском театре и приобрел для танцовщицы дом восемнадцать на Английском проспекте, здесь, недалеко – показала Анна рукой в сторону Благовещенского моста. – Там они и встречались. Роман был страстный, пылкий и достаточно короткий. В тысяча восемьсот девяносто четвертом году все встало на свои места, когда стало известно о помолвке императора. Слуги стали крысами, карета превратилась в тыкву, а принцесса – снова в Золушку.
– Купить билет, уехать из Питера, обязательно встретишь кого-нибудь еще, – иронизировал я. – Только Питер будет сидеть под кожей.
– Матильда действительно хотела уехать из этого города.
– И что?
– Осталась.Стрелка
Что может быть лучше, чем долгожданная встреча? – Только случайная.
– Там Стрелка Васильевского острова, – показала мне Анна рукой с высоты Колоннады еще одно романтическое место для встреч. – Туда приезжают молодожены в день свадьбы, чтобы выпустить пару белоснежных голубей и выпить бокал шампанского за новую счастливую жизнь.
* * *
Я тоже подготовился, купил кольцо, голубей у меня, правда, не было, но шампанское я охладил заранее, оно лежало в рюкзаке.
В ожидании невесты я устроился на парапете у каменного шара, репетируя слова, ощущая всем телом широту акватории Невы. Мимо пролетали метеоры, катера и кораблики, полные туристов.
Поцелуев мост. Львиный мостик
Питер хорош в любых отношениях. Даже если в данный момент у тебя их нет.
Сначала я планировал сделать Анне предложение на Поцелуевом мосту, на самом романтичном в Петербурге, как мне казалось, судя по названию. Я сидел на узком проходе, прижавшись к ограде моста с сотней-другой прикованных к ней замков, оставленных простодушными влюбленными. Замка у меня не было, тем более ключа. Я смотрел на пробку, в которой скопилось множество автомобилей. Они ждали зеленого, я тоже ждал своего зеленого, но в итоге даже поцеловаться как следует не получилось.
– Поцелуев мост, – вырвалась из моих объятий Анна, – одно из самых знаковых мест Петербурга с таким сладким названием – виной тому купец Поцелуев, владевший здесь кабачком «Поцелуй». Раньше это была окраина, здесь проходила граница Санкт-Петербурга, и все целовались на прощание.
– Куда же они их провожали? За границу?
– Ага. В тюрьму. Последние поцелуи, которые возлюбленные дарили своим половинкам, отправлявшимся в тюрьму. Тюрьмы той давно нет, но осталась традиция. Ее подхватили молодожены: чем дольше они будут целоваться на мосту, тем дольше они будут счастливы в браке. Главное – никогда не целуйся на разводном мосту, это к расставанию, – улыбнулась Анна.
– Пойдем лучше на Львиный, – чувствуя серьезность моих намерений, потянула меня за руку Анна. – Если уж и целоваться, то лучше на Львином мосту, он пешеходный, по крайней мере. Там можно спуститься к воде. Тихое место.
– Пошли. А почему Львиный?
– Сейчас увидишь.
Мы прошли по Львиному переулку и скоро вышли к каналу Грибоедова, через который был переброшен этот изысканный мост. По углам мост охраняли чугунные львы.
– Теперь понятно, – посмотрел я в глаза одного из преданных львов.
– Идеальное место для романтических свиданий.
– Лучше не придумаешь.
Старый город и вековые деревья глядели на меня испытующе. Будто ожидали, как я это буду делать. Какие у меня есть предложения. Понятно, им было с чем сравнить, скольким свиданиям они уже были свидетелями. Все время одно и то же. Одни и те же слова. Я посмотрел на безмолвную гладь канала – нельзя было ударить в гладь лицом. Требовалось нечто выдающееся. Было кольцо, выдающегося не было. «Мы так и знали. Нет слов», – вздохнули листвой деревья; ветер подхватил несколько листочков и спустил на воду, словно кораблики, благословив в дальний путь их романтический порыв.
Улица Большая Морская
Питер как хороший коктейль. Сколько ни пей – хочется повторить.
– Одна из самых ярких улиц города, – указала мне рукой Анна, пока мы ждали светофор. – Как только ее раньше не называли: Большая Гостиная, Бриллиантовая, Морская, Герцена.
– Последнее название, конечно, так себе, при всем моем уважении к критику.
– Эта улица была законодателем мод: первые газовые фонари, первые – электрические, даже первая кола пролилась и утолила жажду советских граждан именно здесь.
– Что насчет первой любви?
– Не без этого, – вздохнула понимающе Анна. – Здесь, в здании Императорского Общества поощрения художеств на улице Большой Морской, дом тридцать восемь, жили Николай и Елена Рерихи.
– Я думал, они жили в Тибете.
– Между экспедициями на Алтай, в Тибет и Монголию они жили здесь, в служебной квартире. В их доме бывали лучшие художники своего времени. Николай Константинович называл супругу своей вдохновительницей, а Елена Ивановна следовала за мужем во все экспедиции и все записывала.
– Скажи проще – она была музой и летописцем.
– А началось все в Петербурге. Они венчались в церкви Императорской Академии Художеств на Университетской набережной, дом семнадцать. Счастливая пара.
– Судя по его яркой живописи, счастья было через край.
– Я бы сказала, – через рамки. Глядя на его картины, понимаешь, насколько ярок наш мир.
– Точно. А мы все розовые очки боимся снять.
Летний сад, Амур и Психея. Карл и Эмилия