Мальчики слеплены из другого теста. Их метаболизм марширует под бой другого барабанщика, который, как я подозреваю, бессмысленно колотит по стволу дерева куском необработанного кремня. Поэтому бромид оказал на их организмы неожиданное действие. В то время как остальные защитники отечества погрузились в состояние апатии, Мальчики разыгрались до такой степени, при которой в цивилизованной стране их бы отправили долбить в шахте уголь и добывать каменную соль. К счастью для Мальчиков и прочих особей того вида, к которому они относятся, Санта-Маргарита-и-Лос-Монхес не цивилизована в том смысле, в каком этот термин понимает весь остальной мир. Мы неплохо поживаем, но смешно даже подумать о том, что у нас могут быть утонченные вкусы и интересы, и всякий, кто захочет освободить нас от грубости и вульгарности, сам закончит в веселом доме. Короче говоря, Мальчики вволю хлебали бромид целыми половниками и носились по округе с таким пылом, от которого и сталевар бы вспотел. И неудивительно, что, когда измученные командиры дали им недельный отпуск и упросили убраться, Антуан и Паскалина приехали в город с «Ночной медсестрой», а дядя Кен вернулся домой из деловой поездки на своем грузовике, случилось что-то страшное.
Не знаю, откуда взялась эта «Ночная медсестра», но подозреваю, что за этим стоял дядя Кен, так как уж очень он настаивал на том, чтобы мы с Мальчиками пошли тем вечером в кино. Он даже пригласил тетю Долорес, но мысль о том, что такое количество народа будет так шумно веселиться в свое удовольствие, была для нее невыносима, и она отклонила предложение. Безусловно, она ужасно разозлилась еще и потому, что ее противогенитальное волшебство обернется напрасно потраченными деньгами, пока дядя Кен будет аплодировать ягодицам Паскалины.
Лично я не виню Антуана и Паскалину в том, что произошло. Вряд ли они сами знали, о чем эта «Ночная медсестра». Она явно оказалась неожиданностью для всех присутствующих, даже для тех Низких Женщин, присутствовавших среди зрителей, а уж они-то должны в этом разбираться. На Мальчиков она произвела электризующее действие. По уши наглотавшись бромида, они уже начали искрить, когда Паскалина развернула простыню. А уж когда застрекотал волшебный фонарь, они вспыхнули, словно пара ацетиленовых горелок.
Пошли титры на фоне больничного антуража, ночная медсестра обходила палаты. Это всем понравилось, потому что это была большая, крепкая девушка, и камера постоянно опускалась на часики, которые висели у нее вверх тормашками на могутной груди. Наезд в ее кабинет. Без явной причины она стала расстегивать халат. Дядя Кен задышал глубже. Мальчики загудели, как опоры высоковольтных линий под напряжением. Публика издала общий вздох. И тут экран запорошила изморось черно-белых пятен, и картинка угасла. Но рев растерянных зрителей смолк, когда экран снова осветился, и на нем возник мужчина, который, съежившись, сидел в стенном шкафу. Камера переходит на ночную сиделку в состоянии дезабилье, та со строгим видом повелительным жестом указывает на свой стол. Какое отношение имел ко всему этому стол, так и осталось загадкой, но она явно застала мужчину за подглядыванием.
Подглядывание пользуется на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес популярностью, обычно в качестве прелюдии к более тесному общению, при котором подглядываемая преследует подглядывающего и колотит его по голове кудахчущей курицей. Кинозрители были в восторге. Фильм обещал веселую сцену. Но вместо того, чтобы взять ноги в руки и мужественно сбежать, подглядывавший покорно выполз из шкафа и распростерся на столе. Мы насторожились, когда медсестра сняла юбку, но потом с ужасом увидели, что она стянула с мужчины штаны и стала пороть его по мягкому месту стетоскопом. Пленка зашипела и прервалась в ошеломленном молчании.
Когда экран снова ожил, перед нами на крупном плане предстали внушительные ягодицы медсестры, на грязной простыне похожие на две луны в облаках. Раздался коллективный вздох, а потом все засвистели. Вот это уже кое-что интересное! Подходящее кино для Санта-Маргариты-и-Лос-Монхес. Но в следующем эпизоде нас снова постигло разочарование, так как камера отъехала назад и показала, что подглядывавший мужчина привязан к столу, и на голове у него надета какая-то странная штука из черного пластика. Для нас это было слишком. Несмотря на стимулирующее воспоминание о голых ягодицах медсестры, мы все скорчились от смеха. Только Мальчики не увидели в ситуации ничего комедийного. Их слишком глубоко тронуло пережитое, чтобы смеяться. Они замерли, как пара лизунцов в документальном фильме о природе, неподвижные, в то время как мимо них маршировал парад жизненного разнообразия. Потом, пока все остальные беспомощно валялись в проходах, умирая от смеха, а медсестра начала валять дурака (я вполне буквально использую этот термин) с затычкой и клизмой, Мальчики совсем утратили и без того непрочное чувство реальности. Не в силах больше сдерживаться, они бросились к простыне. Они не могли оставаться зрителями. Они должны были стать участниками.
Неожиданно кино превратилось в фильм о непривычной процедуре личной гигиены с применением большого кабачка и доброго куска мыла. Видя перед собой пенящийся портал несравненной чистоты и подгоняемые ликующими выкриками зрителей, Мальчики вскарабкались наверх и прыгнули на свою альма-матер. В эту секунду камера перешла на штуку в футляре, набухшую и пульсирующую. Ослепленные лучом проектора, лицом к пульсирующим венам колоссального пениса, Мальчики сцепились с ужасающим органом. Раскачиваясь взад-вперед, по всей видимости, они колотили его, борясь за собственную жизнь, словно ловцы жемчуга с каким-то жутким одноглазым чудовищем из морских глубин. Борьба шла титаническая, но налитый кровью орган явно одерживал победу. Если бы они сжали его еще сильнее, он просто плюнул бы им в лицо.
— Задайте ему, задайте ему! — выла аудитория, и тут на экране возник крупный план (очень крупный) медсестры, мельком показав розовую вечность.
Для Мальчиков это было слишком. Забыв о страхе перед венозной змеей и потерявшиеся рядом со сверкающей аркой возбужденной плоти, они упали в страну фантазий. Простыня скомкалась, Мальчики исчезли в темноте, вспыхнул белый свет, как будто склеенная пленка испытала свой странный оргазм, и меня парализовал громоподобный голос.
— Что ты сделал с моими малышами, подонок?
Тетя Долорес держала меня за воротник.
Попадали стулья, затопали убегающие ноги, и остальные зрители вежливо удалились, чтобы обсудить кинематографический изыск сегодняшнего вечера в более безопасном месте.
— Я? — кротко осведомился я и, еще не успев договорить, осознал, что это не самый разумный вопрос, который можно задать обезумевшей матери, во всяком случае, если я хотел дожить до пенсии.
— Ты! — проревела она, опалив мне брови.
К тому времени, как тетя Долорес приволокла меня домой, воротник рубашки был уже у меня на ушах. И только когда она бросила меня на пол, я заметил, что по дороге она прихватила и дядю Кена.
— Итак, — сказала она, снимая со стены распятие. — Что ты с ними сделал?
Мы с дядей Кеном посмотрели друг на друга. Мы сочли не совсем благоразумным говорить их матери, что, когда мы в последний раз видели ее любимцев, они исчезли в безднах ночной медсестры, но тетя Долорес находилась не в самом терпеливом расположении духа, и, если мы как можно быстрее не сочиним правдоподобную историю, она сделает с этим крестом что-нибудь совершенно недопустимое. От насильственного обращения в ее секту мускулистого христианства нас спасло только внезапное появление Мальчиков.
Появившись из недр медсестры, Мальчики увидели тетю Долорес и сбежали вместе с остальной публикой. Но они по-прежнему были так захвачены пережитым, что им требовалось немедленно снять напряжение, или им грозил взрыв. Фруктовый рынок уже закрылся, так что оставалось только одно, и они, как настоящие бравые солдаты, отправились в Дом Низких Женщин.
Тетя Долорес наступала на нас с дядей Кеном, похлопывая крестом по ладони, как вдруг ее остановил отдаленный шум. Гул приблизился, раздался грохот топающих ног и треск ломающегося дерева, и в дверь ворвались Мальчики. Сзади за ними гнались две Низкие Женщины, а вот впереди у них ничего не было. Они лишились своих детородных органов. Во двор ввалилась толпа людей, Низкие Женщины протестовали против такого недостойного мужчины разложения, клиенты утверждали, что такого с ними раньше никогда не бывало, а Мальчики обреченно продолжали вопительски вопить и завывательски завывать.
Можно было подумать, что тетя Долорес окажется в своей стихии. Женщина, которая, если б ей дали лишний год жизни (больше, чем кто-нибудь когда-нибудь давал мне), успела бы пожалеть и об этом. Конечно, то, что ее сыновья лишились репродуктивных органов, было настоящей Горестью, которую она могла эксплуатировать со всем жаром и свойственным ей театральным талантом, верно? Однако, когда я обнаружил ее, она не билась головой об стену в приступе отчаяния. Она даже не била кого-нибудь другого головой об стену. К моему удивлению, она, прячась за Низкими Женщинами, на цыпочках кралась к двери, словно непрошеный гость, который пытается потихоньку смыться, не вмешиваясь в семейный скандал. Тогда до меня дошло, что она приложила руку к этому делу с исчезновением детородных органов. Несомненно, в нем усматривались все признаки типичного тетиного репертуара.
— До свидания, тетя Долорес! — весело крикнул я.
Низкие Женщины обернулись, тетя Долорес резко выпрямилась и пронзила меня тем ледяным взглядом, которым пользуются хищники, чтобы загипнотизировать мелкую дичь. При обычных обстоятельствах я бы рухнул под его тяжестью, но, когда меня отделяла от тети Долорес стена разъяренных Низких Женщин, я чувствовал в себе необычайную дерзость.
— Куда это ты направилась? — осведомились они. — Это же твои сыночки. И это их пипетки, тебе за них и отвечать. Давай-ка, разворачивай свой жирный филей и доставай из нас эти штуки.
Лица Мальчиков вытянулись до коленок. Они не только лишились своего мужского достоинства, так еще и наивысшие авторитеты высказались в том роде, что само это достоинство, дай бог вернуть его обратно, всего-навсего какие-то «пипетки».