Как бы то ни было, 17 апреля 1920 года Пилсудский подписал приказ о наступлении на Киев. Против похода на Украину возражал один из видных польских военачальников Юзеф Халлер, командовавший в 1918 году польскими частями во Франции, но положения дел это не изменило. Похожая картина складывалась и в противоположном лагере.
«Поляки — Мархлевский, Дзержинский, Кон — не хотят с Польшей воевать; сторонники немедленной социальной революции в России, они против экспериментов на живом теле Польши. Троцкий целиком с ними (это утверждение Р. Гуля вызывает сомнение — уж кто-кто, а идеолог «перманентной революции» был обеими руками «за» поход в Польшу, а вот то, что эту войну хотел Ленин — большой вопрос. — С.З.); средина наркомов, как всегда, в замешательстве, и только Ленин один прет, хочет русским штыком «прощупать панскую Польшу», да так, чтобы трубка вошла в Варшаву, а конец глянул, может быть, на Рейне. И Ленин в который раз увел за собой всех наркомов, бросив Россию на «бастион капиталистической Европы на востоке» [19, с. 91].
21 апреля в Бельведере официально был подписан союзный договор с Петлюрой. Петлюровская Директория соглашалась на присоединение к Польше Восточной Галиции, Западной Волыни и части Полесья; польское правительство, в свою очередь, признавало «независимость» Украины.
25 апреля 1920 года польское наступление началось. Попытка окружить более слабую 12-ю советскую армию силами 2-й и 3-й польских армий не удалась, «красные» ушли на левый берег Днепра. Тем не менее 6 мая вечером первый патруль польских улан въехал на трамвае в оставленную большевиками украинскую столицу. 6-я польская армия преследовала 14-ю советскую в направлении Одессы. Таким образом, наступление польских войск протекало в расходящихся направлениях, что являлось тактической ошибкой.
8 мая 3-я армия генерала Эдварда Ридз-Смиглого (будущего главкома вооруженных сил Польши в войне с Германией в сентябре 1939-го) заняла весь Киев и плацдарм на левом берегу Днепра. Через несколько дней на Крещатике состоялся парад союзных войск (польские части и Украинская армия Симона Петлюры).
«И только диссонансом доносились слова рапорта с северо-востока, из Белоруссии: «Реакция населения в районе боевых действий 2-й армии еще раз убедительно подтверждает, что почти единственной притягательной силой для него является большевизм.
В течение месяца оказалось, что и на Украине польские концепции не имеют шансов на успех. А ведь в свое время главное польское командование правильно оценивало ситуацию. Еще до похода на Киев утверждалось: «Если в настоящее время провести голосование среди населения, вероятнее всего, подавляющее большинство категорически выскажется за нахождение в составе России…
Так и случилось. Фактически Петлюре не удалось захватить власть на Украине. Была несколько увеличена армия, главным образом с опорой на старые кадры — новых добровольцев прибыло только около двух тысяч. Самое главное, украинское крестьянство не поддержало Петлюру. Оказалось, что Киевщина, которая не желала ни немцев, ни Деникина, ни польских помещиков, не хотела также и украинских националистов. Киевщина хотела земли и мира» [44, с. 257].
Отметим любопытный факт. В те дни проходил 2-й конгресс III Интернационала (Коминтерна). Официальная советская историография практически нигде не заостряет внимания на одном немаловажном событии этого мероприятия, а именно на объявлении его участниками войны «Парижу, Лондону и Нью-Йорку».
Против этого решения выступил только Карл Радек. Он произнес тогда знаменитые слова: «Товарищи, а не получим ли мы по морде?» Поляки своим наступлением упредили большевиков буквально на несколько недель. Еще 20 апреля на расширенном заседании РВС с участием предреввоенсовета Л.Д. Троцкого и главкома С.С. Каменева (не путать с Каменевым Розенфельдом Львом Борисовичем, советским партийным деятелем) решался вопрос о новом (вместо В.М. Гиттиса) командующем Западным фронтом для начала наступательной операции в Белоруссии.
«Не врасплох застали польские сабли Совнарком, только чуть-чуть раньше зазвенели чем надо. Уже 20 апреля в Кремле на расширенном заседании Реввоенсовета главком «с усищами в аршин» С.С. Каменев вел разговоры с председателем реввоенсовета Троцким, кого дать командующим Западным фронтом, кто пригодится для удара по Европе?
А на следующем заседании под предводительством того же желчного, сязвой в желудке Льва Троцкого уже присутствовал экстренно прибывший победителем с юга Тухачевский… От имени правительства рассматривалось предложение объединить действующие на польском фронте войска под единым руководством. В обход склок, интриг, возрастов выставлялась кандидатура самого младшего, почти что мальчика, 27-летнего полководца Михаила Тухачевского, чьи статьи «Война мировая, война гражданская, война классовая» шли из номера в номер в «Правде»… Ответственный пост Михаил Тухачевский принял, не колеблясь, напротив, считал себя единственно возможным кандидатом…» [19, с. 92].
Итак, выбор был сделан в пользу М.Н.Тухачевского. Мы еще не раз встретимся с этим персонажем впоследствии, поэтому несколько слов о нем.
Бывший гвардии поручик Семеновского полка с юных лет мечтал о небывалой воинской славе.
«Юнкер болен, юнкер бредит наполеонизмом…» — так характеризует Р. Гуль юного Михаила Тухачевского. Это соответствует действительности.
«За ужином после работы шутили, пришел и «Борис Годунов» (Павел Петрович Лебедев (1872–1933), начальник Полевого штаба Республики и Штаба РККА (1919–1924). — С.З.) отдохнуть от надоедных разговоров с Троцким. «Борис Годунов» талантлив, тонок, в эту войну не верит: «Да не Польша, а Европа насыплет нам по первое число!» — говорит, улыбаясь. Тухачевский тоже улыбается: кто ему насыплет?
— Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем! — смеется за ужином» [19, с. 92–93].
Впоследствии советские и российские историки немало напишут о великих заслугах Михаила Николаевича в деле укрепления обороноспособности СССР. Да не оборону он крепил, господа историки! Тухачевский, так же как и Сталин, готовился к «Большой войне». Он один из тех, кто был посвящен в сталинские планы (он разрабатывал их военную составляющую), и эти планы лично его, Михаила Тухачевского, очень даже устраивали. Когда кто-то из знакомых красного маршала позднее в приватной беседе задал ему вопрос: «Скажите, почему Вы с большевиками?», тот откровенно ответил: «То, что делают большевики, меня устраивает. Нам с ними пока по пути».
Большевики, а точнее, их руководитель, готовили новую мировую войну, вот это и устраивало Михаила Николаевича. Сталин готовил к войне страну, Тухачевский готовил к ней войска. И концепцию «глубокого прорыва» советские военачальники под руководством бывшего гвардии поручика создавали не от широты душевной. Беда в том, что предстоящую «Большую войну» (и победу в ней, естественно) Сталин считал своей, а Тухачевский — своей. После польской катастрофы 1920-го назревала новая великолепная возможность явить свои воинские таланты миру.
«Тухачевский не революционер; он не мог им быть по всему складу Души. Тухачевский — профессиональный солдат; но не кондотьер и не солдат по присяге. Тухачевский солдат с собственным умом, собственной храбростью, собственным вкусом к истории. Из такого теста выпекались Бонапарты, Бернадоты, Ней, Даву, Пишегрю» [19, с. 53–54].
Экспорт революции. От Березины к Висле
«Война с Польшей для народов революционной России была чем-то иным, нежели перед этим борьба с белогвардейцами… Она, конечно, понималась как война классовая, война польских землевладельцев против белорусских и украинских крестьян. Однако это была прежде всего война с нашествием чужеземцев, с внешней агрессией, преследовавшей цель отторгнуть част земель… Не случайно в то время Ленин говорил о защите независимости Советской России (не более чем повод. — С.З.), о защите ее территориальной целостности (какое отношение имели Украина и Белоруссия к России, пусть и Советской? — С.З.). Партия направила в ряды Красной Армии на польский фронт десятки тысяч своих активистов, но, как никогда ранее, десятки тысяч добровольцев также потянулись на фронт (заблуждение, фронты Тухачевского и Егорова были относительно немногочисленны. — С.З.). Национальное единство — могучий двигатель мобилизации сил Советской России на войну с Польшей» [44, с. 259].
Польский историк несколько наивен в своей убежденности относительно того, что именно «национальное единство» выступало в качестве двигателя мобилизации сил Советской России. Все обстояло куда как прозаичнее.
«Кремль умеет напрягать даже нищую, голодную, разоренную страну. На Западный фронт брошены кадры коммунистов: военные трибуналы заработали по суровейшим директивам. «Смертельная угроза, нависшая над рабоче-крестьянской Республикой, влечет за собой немед ленную угрозу смерти всем, кто не выполняет своего воинского долга! Эгоистические, шкурнические элементы армии должны на опыте убедиться, что смерть ждет в тылу того, кто изменнически пытается уйти от нее на фронте! Настал час жестокой расправы с дезертирами! — писал тогда всемогущий предреввоенсовета Троцкий из купе снова тронувшегося бывшего царского поезда. — Неряшливость, медлительность, непредусмотрительность, тем более трусость и шкурничество будут выжжены каленым железом! Западный фронт должен встряхнуться сверху донизу!»
Тухачевский как раз выпечен из этого деспотического теста. 27-летний командзап готовит «таран» для Европы не Керенскими фразами, а ревтрибуналами и расстрелами. Вместе с Уншлихтом (И. С. Уншлихт (1879–1938), в 1920 году — нарком по военным делам Литовско-Белорусской ССР. — С.З.) ожелезил фронт. Из одних только дезертиров согнал 100-тысячную армию. Взлом Польши требует мощных и решающих сил. «Чернь одна — ничто, и ничего не может, но со мной может все!» — говаривал Наполеон.
Органы политуправления без устали «овладевают душами»… 27-летний полководец славится кроме побед умением четко наладить армейскую работу. «Красный кулак» для ответа маршалу Пилсудскому, для взлома его Польши готов» [19, с. 94].