— И ты будь здрав, коль не шутишь. С чем пожаловал?
— Грамотку привёз от Князя Василия Васильевича, — ответил я, и передал одному из стоящих рядом со мной стражнику футляр с грамотой. Тот принял его не склонившись и передал князю.
Вскрыв печати и прочитав письмо, Шемяка хмуро посмотрел на меня.
— Знаешь, что писано?
— Откель? Мы — людишки простые. Что государи меж собой решают, нам не ведомо.
— Да ладно… Ты ведь к князю Ивану допущен, мог бы и знать.
— То — Иван, а то — Василий. Сказано — передать, я передал. Могу идти?
— Тут писано, ответ с тобой передать. Токма… Не знаю, как пишется слово «***». Через «у» или через «йу». Оно татарское, ты должен знать. Не подскажешь?
Я невольно улыбнулся хорошей шутке, но быстро согнал улыбку с лица.
— Татарским словам не обучен, княже.
Шемяка смотрел на меня прищурив левый глаз, и я чувствовал спинным мозгом, что он выбирает, сразу на кол меня посадить, или сперва шкуру содрать.
Я стоял ровно и спокойно, глядя ему в глаза. Его прищур почти полностью закрыл левый глаз, и мне ещё больше показалось, что он в меня целился своим правым, черным глазом.
— Наслышан я про тебя, боярыч. И под Кокшенгой проявил себя, и с Иваном сошёлся, и князя Микулина уложил, — с угрозой в голосе сказал он. — Не больно шустрёр ты для лет своих? Скокмо тебе сейчас?
— Шоснацатый пошол, — «валяя ваньку» прошепелявил я.
Князь удивлённо вскинул брови, а потом рассмеялся.
— Шоснацатый…
Отсмеявшись, он сказал:
— Знаешь, что Василий, воровством у меня Москву забрал? Что татар привёл и должен сейчас им мзду великую?
— Слышал.
— Веришь?
— Мне всё одно. Я решил к литовцам податься. Сотня у меня справная, мошна полная. Тут срач чужой разгребать и голову сложить? Увольте. Наш князь с московским поручкался, а не понимает, что, после тебя, следующим будет, — вдруг эмоционально бросил я. — А мне чо, разорваться? Отпусти меня, княже. Поеду я дале. Пока с орденом ливонским свары нет — проскочу. Учиться хочу.
Шемяка изумлённо смотрел на меня и слушал, раскрыв рот, потом резко его захлопнув, сказал:
— Ну, ты, паря, удивил. Всего ждал, но такого…
Он искоса смотрел на меня.
— Я поручение выполнил, — пояснил я. — Про то, что ответ доставить, уговора не было. Своим гонцом ответ шли, княже. Далее я свободен в своих помыслах и делах. Обязанности служить у меня нет. Невесту отняли. Батька всё одно сёдня-завтра помрёт. Чо мне тут делать? — Сказал я, и из глаза скатилась слеза, которую я склонив голову, попытался скрыть.
— Отпусти меня, князь. Я тебе дурного не сделал. Казнишь меня, горя не сделаешь никому, кроме батьки мово. А ты его знал, молвят.
— А я тебя не казню, — сказал князь бодро. — Я тебя у себя оставлю.
— Отпусти меня, князь, на коль я тебе?
— Так… О житье-бытье поговорим, что на Московии деется, скажешь… Скажешь ведь? — Он с улыбкой посмотрел на меня.
— Скажу, чо не сказать? С меня слово не брали.
— Вот и славно… Скамью княжичу! — Приказал он громко.
Мы проговорили с ним долго. Он расспросил меня про свадьбу Ивана, про мои сны, про Василия, про стояние под крепостью, про батюшку, проверил мои познания в греческом. Допрос он вёл так грамотно, что не будь и я неплохим специалистом в этом деле, не понял бы, как получилось так, что я раскрылся перед ним полностью. Я рассказал ему даже про свои черные мысли, посещавшие меня, когда я охранял княжича Ивана у Кокшенги.
— А он знал, что ты по ней сохнешь? — Он неожиданно спросил меня после возникшей на какое-то время паузы.
— Кто, «он»?
— Василий.
— Знал, как не знать. Батюшка давно сговорился с князем Борисом обженить меня на его дочери. Не важно на какой. А когда эта малявка… мне понравилась, сильно рад был. Сватовство Ивана на Марии отца моего и сломило…
— Политик, — сказал со значением князь Дмитрий, с ударением на последнем слоге.
— Понимаю, но мне каково?
— Знаешь, я отпущу тебя, — сказал он, внимательно вглядываясь в моё лицо.
— Спаси тебя бог, Великий Государь.
Я увидел, как он вздрогнул.
— Это по-гречески.
— Я знаю…
Он помолчал.
— Так вот. Я бы посоветовал тебе вернуться в Московию и подождать, пока я верну её себе взад. Ждать недолго. Месяц-два. Скоро подойдут ливонцы. По зиме и двинемся на Москву. И Тверь станет моей. Ивану голову срубим… И обженю я вас с Марией Тверской… А можно всё и быстрее сделать, — сказал он со значением в голосе.
— Как? — Вырвалось у меня.
— Потрава. Скорми обоим князьям порошок, что я тебе дам, и всё, Мария твоя. Она ведь ещё не порченая. Мала. До её пятнадцатилетия можно и пережениться, если Ивана не будет. А я вам вотчину отдам… Тверь возьмёшь?
Я стоял, поникнув головой. Потом поднял взгляд на Дмитрия.
— Слово даёшь?
— Даю.
— Не обманешь?
— Нет.
Я стоял, сложив опущенные руки перед собой и смотрел ему в глаза. Глаза не врали.
— Я верю тебе, князь, — сказал я, надавил пальцем на камень перстня, и сделал маленький шаг к нему, чуть выдвинув вперёд свою правую руку раскрытой ладонью вверх.
Он поднялся с кресла и подошёл ко мне. Посмотрел на мою ладонь, и уверенно пожал её. Яд из моего перстня смочил ему ладонь.
— Не волнуйся так, — сказал он, растирая мой «пот» другой ладонью. — Вот это и есть «политик». Искусство договариваться.
— Согласен. Это и есть настоящий «политик», — подтвердил я его слова и свои мысли, тщательно смывая яд с тонкой силиконовой перчатки «под натуральную кожу». Хотя я и принял противоядие, но гигиену никто не отменял, да и пригодиться ещё может сей «реквизит».
Фамильный перстень князей Телятевских, отданный мне дедом Михаилом, я переделал «на всякий случай» ещё там, в двадцать первом веке и заполнил димексидом, смешенным один к трём с весьма распространённым здесь «долгоиграющим» ядом.
— Дайте пожрать, командиру.
— Чой то ты по-немецки заговорил, княже, как из Новогорода пришёл? — Спросил, хитро щурясь, десятский, поливавший мне из фляги, отдавая рушник.
— Заговоришь тут… У них… Этих… Немцев по городу ходит… Как собак. «Гав-гав-гав», «гав-гав-гав», токмо и слышно, то собака, то немец лают.
Все, рассмеялись.
— Садись, командир. Ешь кулеш, — сказал Гринька.
Мы сидели на положенных на землю сёдлах и обедали, когда приехал гонец от князя Дмитрия Шемяки, и передал мне ответную грамоту, лежащую в том же футляре.
Утром мы выехали в обратный путь. Проскочив новгородские земли, по своим мы ехали не спеша. Доехав до Твери и переночевав на подворье князя Микулина, то есть меня, мы двинулись на Москву.
— Я рад тебя видеть, Михась — сказал Иван, обнимая меня.
— И я рад. Здрав будь, Великий Князь.
— Привёз что от Шемяки?
— Привёз, сказал я, но боюсь Василь Василичу ответ Шемяки не по нраву будет.
— Читал, штоль? — Удивился он.
— Не-е-е… Спрашивал князь моего совета. Не знал, как слово пишется.
— Какое?
— ***.
— Ах он паскудник, — засмеялся Иван. — А ты?
— А я, чо? Мое дело маленькое, отдал, забрал, привёз. К нему бы сходить. К князю Василию.
— Пошли. Занемог он вчера.
Пройдя по переходам из палат в палаты, мы вошли в покои князя Василия. Он полулежал на подушках, и привстал на звук открываемой двери.
— Кто тут?
— Сын ваш с бояричем Михаилом Телятевским.
— И уже князем Микулинским, — глухо добавил Василий. — Пусть подойдут.
Мы подошли, а он помолчал.
— Молва волной катится впереди тебя от дел твоих, Михаил. Зачем Микулинского князя убил? Мог бы просто покалечить, или пришибить слегка.
— Так получилось, Василий Васильевич. Слишком он большой оказался. Упал неудачно и шею свернул.
— Ты ври, токма не мне, — засмеялся князь. — Упал… Шею ему сломал, вот он и упал.
Иван изумлённо смотрел на меня. Я посмотрел на него, пожал плечами и улыбнулся.
— Лыбится он ещё… — нарочито грозно сказал князь. — Слышал, что князь Дмитрий преставился намедни?
— Да отколь? — Искренне удивился я. — «Как он так быстро узнал?» — Подумал я.
— Тихо отошёл. Вчера в ночь. Что, хворый был, когда с тобой говорил?
— Да нет. Бодрый.
— Странно.
— Странно, — согласился я. — За сердце держался и всё потирал грудину левой рукой. А так… Бодрый был, — повторил я.
— Ну и пёс с ним, — сказал Василий — Чо он мне отписал хоть? Опять какую-нибудь пакость. Любит он глумиться… Любил, прости Боже правый… Давай уже, читай, не томи.
Ко мне подошёл чтец, взял у меня грамоту и вскрыв её, обомлел. Он стоял рядом и мы с Иваном видели, что там было… Нарисовано. Мы посмотрели друг на друга, и Иван закричал:
— Ах он собака! Охальник хренов.
— Что там, не томите. Не уж-то опять «уд» нарисовал?
Я засмеялся:
— Да, князь. А ещё он меня спрашивал, как слово татарское пишется. Через «у» или «йу».
Тут засмеялся и князь. По-доброму, мягко.
— Вот и нету, охальника, один только *** и остался от дел его.
— Что хочешь, за труды твои?
— Рязань, — коротко сказал я.
— Широко шагаешь, — сказал Василий Васильевич задумчиво.
— Посуди сам, Великий Государь. Иван Фёдорович, князь Рязанский, то к ляхам склоняется, то к тебе. Скокмо раз ужо? Тулу, Берестье отдал Витовту. То, Юрию помогал, то, тебе. И татарве продастся.
Я помолчал.
— Да и жить ему осталось недолго. А кто за его сыном Василием приглядит?
— Я тебе наказал за моим Иваном приглядывать…
— Приглядывать надоть за тем, кто пригляда требует. Кого воспитать надобно. А Иван ваш, здравый князь, разумный. Да и вы ещё долго жити будете. А через три лета татары на нас пойдут, литвинами понукаемы. Там войско пора готовить.
— Какие литвины? Кого понукают?
— Улу-Мухаммед хана, кто выкормил? Витовт. И Сайид-Ахмада. Сайид-Ахмад, вообще, родился там, и натурально вскармливался в Литве. Литвины выступают против нас и на севере, и на юге. Не трогал бы ты, Князь, север, пока. Пусть живут. Мы с Великим Новгородом хорошую торговлю ведем. Оттуда и металлы, и много что другое идет. Оружие. Не воевал бы ты с ними. Им дорога торговлишка. Они своего не упустят, и не будут воевать с тобой. А вот Литва с татарами…