— Вольно было отдавать! Кому дали, тот сюда и сядет…
Старушка всплеснула руками. Денег на покупку новых билетов не было, а человек с галунами был неумолим.
Как в тумане спускались мальчики с лестницы. Ничего нет горше обманутого ожидания! Пистолетное щелканье бича, веселая музыка галопа, ослепительные огни манежа, блеск свисающих трапеций — все это казалось волшебным сном. Сном, который никогда не забыть…
Оставалось утешаться общедоступным зрелищем балаганов. На масленицу в Москве они открывались во множестве.
Москва семидесятых годов прошлого века… Даже центральная Тверская улица еще не может похвалиться благоустройством. Каменные дома в окружении деревянных строений выглядят случайными пришельцами. На перекрестках торчат полосатые будки с названиями полицейских частей города: «Тверская», «Сущевская», «Мясницкая». А сами будочники, вооруженные алебардами, одеты в серые мундиры с фалдами и девятью медными пуговицами на груди.
Вечером в городе мерцали громоздкие фонари-плошки с коптящими фитилями, опущенными в конопляное масло. Заправляли и зажигали их пожарные, тоже в серых мундирах, с колпаками на голове.
Булыжная мостовая доставляет жестокие испытания любителям быстрой езды. Извозчичьи рыдваны называются дрожками потому, что пассажиры трясутся в них, как в лихорадке. Но люди состоятельные ездят в щегольских колясках, фаэтонах, каретах, ландо и в других комфортабельных экипажах.
Трактиры славятся хлебосольной русской кухней: кулебяками в несколько ярусов из мяса, рыбы, дичи, грибов, квасами на любой вкус. Рестораны завлекают изысканными блюдами: устрицами, доставляемыми из Остенде, средиземноморскими омарами и лангустами, винами из Бордо и Бургундии. Даже обычные завтраки и обеды обставляются здесь с такой пышностью, что походят на священнодействие.
Можно подкрепиться и на улице. «Сбитень! Горячий сбитень!»— разносчики с дымящимся самоваром на лотке ловко снуют в толпе и чуть не на ходу наливают в чашки свой напиток из меда или патоки, разбавленный кипятком с пряностями. «Сбитень горячий пьет подьячий! Сбитень-сбитенек пьет щеголек!» — приговаривают расторопные продавцы, им вторят другие: «А вот кому калачи с пылу-жару… Бублики, пряники!»
Есть в Москве диковинный уголок. Это Девичье поле — царство веселья. Кадеты Первой московской военной гимназии Владимир и Анатолий Дуровы всю масленичную неделю не посещали занятий. Вместо того чтобы идти в гимназию, они отправлялись на Девичье поле.
Уже на широкой Пречистенке чувствовалось особое, праздничное настроение. По улице мчались лихие тройки со звонкими бубенцами и с щегольской упряжью, пароконные сани, покрытые коврами, простецкие розвальни, запряженные невзрачной сивкой или буланкой, но разукрашенные цветистыми лентами.
За аллеями старых лип Садовой улицы начинались владенья самого царства веселья. Девичье поле, обычно пустынное, вдруг представало сплошь застроенным дощатыми балаганами, зверинцами, каруселями, крутыми горками для катания, тут же размещались трактиры, харчевни, чайные «с подачей горячительных напитков» и прочие закусочные и питейные заведения.
Нестройная музыка оркестров, дудки, рожки, сопелки, звонкие голоса сбитенщиков, продавцов яблок, пирожков и разных сластей, смех и говор толпы, ржанье лошадей — все сливалось в оглушительный, непрекращающийся гомон. Всякий становился здесь участником развлечения: вскакивал на коня карусели, возносился ввысь в расписной лодочке качелей, разглядывал семь чудес света в глазке черного ящика панорамы и, конечно, заливался смехом от шуток и прибауток балаганного деда-зазывалы.
У братьев разбегались глаза. Необыкновенное обступало со всех сторон. На пестро размалеванных афишах одного балагана гигантский удав сжимал в страшном объятии светлорусую красотку, негры-людоеды поджаривали на костре европейца в клетчатых брюках с пробковым шлемом на голове. Рядом Еруслан-богатырь поражал мечом несметное число врагов.
Аляповатая вывеска другого балагана извещала, что здесь:
Тульский мужичок-простачок
Головой вертит, руками машет,
Мильён слов в минуту говорит,
А где нужно, и спляшет.
В этот момент на раус — помост на верху балагана, приплясывая, выскочил сам мужичок-простачок в не по росту длинной поддевке, в картузе, надвинутом на уши. Удивительной скороговоркой он застрочил:
Купчики-голубчики,
Готовьте рублики!
Билетом запаситесь,
Вдоволь наглядитесь.
Представление на ять,
Интереснее, чем голубей гонять.
Пять и десять — небольшой расход.
Подходи, народ.
Кто билет возьмет,
В рай попадет,
А кто не возьмет,
К черту в ад пойдет
Сковородку лизать…
— Без обмана: мильён слов в минуту! — рассмеялся Владимир.
— Нам бы так уметь… — вымолвил Анатолий, и трудно было решить, серьезно он это сказал или в шутку.
А на соседнем раусе появился дед с наклеенным красным носом. Мальчики остановились как вкопанные, когда он, словно к ним обратился, озорно кликнул: «Эй, сынок!» и посыпал горохом:
Даем первый звонок.
Представление начинается.
Сюда, сюда! Все приглашаются!
Стой, прохожий! Остановись!
На наше чудо подивись!
Давай, давай! Налетай!
Билеты хватай!
Чудеса узрите —
В Америку нс захотите.
Человек без костей,
Гармонист Фадей,
Жонглер с факелами,
На лбу самовар с углями.
Огонь будем жрать,
Шпаги глотать.
Цыпленок лошадь сожрет,
Из глаз змей поползет…
Столь заманчивое обещание хоть кого привлечет. Братья уплатили по пятаку за билет, вошли в балаган. Перед сценой, завешенной ситцевым занавесом, стоят наспех сколоченные скамейки, передние пониже, а задние такие высокие, что сидящие на них не достают ногами пола.
Тут же в зале идет бойкая торговля семечками, орехами. Но мальчикам не до лакомств. Жадными глазами следят они за занавесом, скрывающим столько чудес. И они начались!
Красноносый дед-зазывала выступает как жонглер. Три обыкновенные картошки мелькают в его руках, пока дед выделывает замысловатые «па» ногами.
— И мы так сможем, — замечает Анатолий.
Владимир согласно кивает головой.
Дед заменяет картофелины длинными кухонными ножами, подкидывает и ловит на лету, чтобы метко вонзить в мишень на доске.
— И так сможем… — шепчет Анатолий.
— Если подучимся! — осторожно добавляет Владимир.
Номер с кипящим самоваром вызывает одобрение братьев. Жонглер поставил его на двухаршинную подставку и водрузил все это сооружение на лоб. Затем на сцене появляется «факир, житель Индии» — здоровенный мужик в чалме из полотенца; он макает куски пакли в керосин, зажигает и берет в рот, страшно вращая глазами.
«Человек без костей» оказался почти мальчиком и таким изнуренным, что ветхое трико с блестками болтается на его худом теле. Все же братья смотрят на него с нескрываемой завистью: их сверстник уже выступает перед зрителями, считается настоящим артистом, и его называют так интересно — «человек без костей».
— А теперь, господа почтеннейшая публика! — провозглашает зазывала, — гвоздь программы: отсекновение головы живому человеку. Нервные и дамы могут не смотреть. Желающих испытать на себе отсекновение головы — прошу на сцену!
Зрители замерли. Подвергнуть себя жестокой казни желающих не находится. Наконец, после настойчивых приглашений из задних рядов выходит какой-то парень. Палач в красной рубахе уже поджидает его с топором в руках. Для доказательства остроты топора он вонзает его в колоду.
Парень переминается с ноги на ногу, сонно моргает глазами, затем покорно становится на колени и кладет голову на плаху. Палач заносит топор, охает, как мясник, рубящий мясо, и враз отрубает голову. И окровавленную поднимает для всеобщего обозрения.
Ошеломленные зрители не успевают прийти в себя, как вновь слышится голос зазывалы:
— Представление окончено! Кто желает увидеть оживление мертвеца — полезай в балаган с того конца! — Зазывала указывает на кассу, где продаются билеты на следующий сеанс.
Разумеется, эта страшная казнь — обман, ловкий трюк. Но как он делается? Хотя бы лишь ради того, чтобы постичь его секрет, уже стоит стать циркистом. Братья строят различные предположения, путаются в догадках, спорят и только еще более разжигают свое любопытство. Они не смеют еще думать, что уже недалеко то время, когда они сами будут выступать в балагане и тогда несколько раз в день им придется наблюдать «отсекновение головы» и то, как «палач» вынимает ее из ведра с клюквенным соком.
Но пока даже этот жалкий балаган с его немудрящими номерами, плохоньким оркестром и громко бьющим барабаном вызывает восхищение. Что же говорить о настоящем цирке с его ареной, блеском огней, пистолетным щелканьем бича, бравурными звуками галопа! Он кажется чудесной, недостижимой мечтой.
Ищут себя
Ручей находит путь к морю.
В военной гимназии кадеты Дуровы отличались успехами. Но… только в гимнастике.
Мальчики продолжили дома занятия, так решительно прерванные опекуном. На этот раз их учителем стал чех Забек, шпрехшталмейстер цирка Альберта Саламонского. В прошлом отличный акробат, он оказался умелым преподавателем. Ученики со своей стороны прилагали все старания, чтобы постичь цирковое искусство.
Братья уже запросто делали «копфштейн» — стойку голова в голову и «флик-фляк» — прыжок назад на руки, а затем на ноги и без страха разбиться раскачивались на кольцах и в самой высокой точке прыгали, распластавшись птицей, — это напоминало полет, тело будто парило в воздухе.
На руках от частых упражнений на гимнастических снарядах горели мозоли. Случалось и падать. Но и падения стали наукой. Забек твердил: «Циркист и падать должен уметь артистично, красиво. Это тоже искусство».