В пору работы над «Будденброками» Томас Манн еще не «пришел к убеждению, что политическое, социальное составляет неотъемлемую часть в бытии человечества, принадлежит к единой проблеме гуманизма». Проблема, интересовавшая молодого романиста, «была не политической проблемой, а проблемой биологической, психологической;…момент социально-политический я учитывал попутно, почти бессознательно». Это ему, однако, нисколько не помешало тонко обрисовать выразительный образ маклера Гоша, немецкого либерала и эстета, в котором типически отражено «двоедушие», политическая неустойчивость немецкой бюргерской интеллигенции. Этот чудак — маклер, переводчик Лопе де Вега и почитатель всего прекрасного (в том числе и холодной красоты сенаторши Герды Будденброк, которая даже не подозревала о его существовании) — одинаково восхищался как мятежным народом («Великолепные парни, у многих глаза пылали ненавистью и воодушевлением!..»), так и умением консула Иоганна Будденброка говорить с толпой и подавлять в ней дух непокорства («Консул Будденброк, милостивые государи!.. О, что за человек! — так отзывался он о Томасе Будденброке. — Я стоял бок о бок с его отцом в тысяча восемьсот сорок восьмом году, когда тот в мгновенье ока усмирил ярость взбунтовавшейся черни…»).
Но в борьбе буржуазии с бюргерством (такова терминология Манна) он все же занял достаточно определенную позицию, решительно встав на сторону «бюргерства» с его прочными духовными традициями, бюргерства, которое в нору своего восхождения и расцвета обогатило немецкую культуру бессмертными произведениями Лессинга, Гете, Шиллера, Баха. Моцарта, Бетховена. Эти «всходы Добра» не удалось заглушить и и глобальному пессимизму Шопенгауэра, ни «философии молотом» Ницше, ни «эзотерическим звучаниям» Рихарда Вагнера. Напротив, к «хагенштремам», к дельцам новой формации — к «буржуазии», Томас Манн относился с презрением, видел в них темную силу, враждебную большой культуре.
Какова же все-таки была «политическая позиция», занятая «аполитичным» автором «Будденброков»? Кто он? Буржуазный консерватор? Пожалуй! Но и такая «исходная позиция» в иных случаях может привести к вполне неожиданным результатам.
Именно «консервативная» верность высоким гуманистическим идеалам, которыми проникнута «великая старая немецкая поэзия», как выражался Ленин, не позволила Томасу Манну примкнуть к реакционным силам, идеологически подготовлявшим пришествие Гитлера и нацистского варварства. Именно «консервативная» верность великой европейской и, в частности, русской литературе удержала Томаса Манна в русле реалистического искусства.
«Консервативный бюргер по своему духовному складу», как принято определять Томаса Манна, как он и сам себя при случае аттестовал, был все же очень далек от того, чтобы мечтать о возврате былых времен. «Будденброки», эта книга «пессимистического юмора», была для него ранним, но окончательным прощанием с «уходящим бюргерским миром», чертой, которую символически провел маленький Ганно под родословной своих предков, ибо «дальше ничего не будет». Пришедший ему на смену «буржуазный» мир эпохи империализма был ненавистен писателю. Он возлагал надежды на иное, лучшее будущее…
Эти смутные надежды претворились в твердые убеждения только после Великой Октябрьской революции и под прямым ее влиянием: «Новый мир, мир, социально упорядоченный единым планом, который освободит человечество от унизительных, ненужных, оскорбляющих достоинство разума страданий, этот мир придет, …ибо должен быть создан или, в худшем случае, введен путем насильственного переворота разумный порядок… для того, чтобы душевное вновь могло получить право на жизнь и человечески чистую совесть», — так утверждал Томас Манн в своей юбилейной речи о Гете в 1932 году, за год до нового испытания, постигшего его родину, — прихода к власти Гитлера и его банды.
На то, чтобы достичь такой зрелости исторического видения, потребовалось время. Надо было отречься от многих былых заблуждений и прежде всего от своей книги — «Размышления аполитичного», написанной в годы первой мировой войны, в защиту Германии и ее «культурной миссии», но ведь тем самым и в оправдание ее агрессивной политики.
Далеко идущее «идейное отречение» писателя от многих «опасных пристрастий» приняло монументальную форму большого романа — «Волшебная гора» (1924). Герой романа, казалось бы, ничем не примечательный юный отпрыск почтенного бюргерского рода, в силу необычайного стечения обстоятельств, попадает в высокогорный санаторий для легочных больных. В этом странном мире, как бы «выключенном» из объективного — исторического — течения времени «равнины», он остается целых семь лет. Там этот «ищущий и вопрошающий» герой становится пытливым свидетелем горячих словесных поединков между носителями двух «полярных идей» современной буржуазной идеологии — итальянцем Сеттембрини, апостолом разума, твердо верившим в торжество буржуазной демократии, и иезуитом Нафтой, апологетом иррационализма, темных, безотчетных инстинктов и тотального государства во главе с новым Цезарем — словом, всего комплекса человеконенавистнических тенденций, позднее взятых на вооружение фашизмом. Ганс Касторп не поддается ни бесплодному либеральному краснобайству Сеттембрини, ни человеконенавистнической демагогии Нафты, желающего выдать реакцию за революцию. Он говорит решительное нет буржуазной идеологии во всех ее разновидностях. Но его да — пока еще только смутное предчувствие какого-то иного, не буржуазного, мироустройства, которое невольно сливается в воображении Касторпа с образом русской женщины, его покорившей, непонятной ему, но тем более влекущей — строптивой внутренней своей независимостью.
Оставаясь реалистом, историком довоенной Европы, автор и не мог сообщить мечтательным надеждам своего героя большую четкость. Ведь конец повествования совпадает с «ударом грома» — с началом войны 1914 года. А кому тогда был ясен предлежащий путь истории, тем более — там, на «волшебной горе», в комфортабельном санатории для обеспеченных буржуа?
Работая над «Волшебной горой», Томас Манн пытливо вдумывался в те новые задачи, которые вставали перед его соотечественниками после бесславно проигранной войны и после Великой Октябрьской революции, положившей начало новой эры социализма.
Но эти раздумья не укладывались в рамки романа, действие которого протекало в предвоенные годы, и это не раз заставляло писателя браться за перо публициста, прерывая работу над романом. В 1922 году Томас Манн произнес свою памятную речь «О Германской республике», в которой он пытался «найти общий язык» с немецкой академической молодежью, все больше подпадавшей под влияние реакционных демагогов, все дальше отступавшей от высоких идеалов гуманизма и демократии. В том же году он публикует очерк «Гете и Толстой». В нем он порывает с шопенгауэровско-ницшеанским воззрением на искусство, на духовную культуру. Нет, не всякая духовная деятельность, не все искусство стоит под «знаком смерти», возражает им писатель, а только культура упаднической эпохи, стоящей под тем же ущербным знаком. Существует и другое, здоровое искусство, способное помочь человечеству в его поисках лучшего будущего, истинной человечности.
В 1926 году Томас Манн все больше сознает животворность идей социализма, неизбежность прихода социалистической эры на смену капиталистической, буржуазной. В речи «Любек, как форма духовной жизни» писатель решительно заявляет: «Мировая революция стала непреложным фактом, отрицать ее равносильно отрицанию жизни и развития; упорствовать в консерватизме перед ее лицом значит добровольно поставить себя вне жизни и развития». В пространном дневнике «Парижский отчет» Томас Манн смело признает Октябрьскую революцию «величайшим благодеянием истории», сколько бы ее ни обвиняли в жестокости и кровопролитии. «А разве не больше человеческих жертв стоила мировая война, которую спровоцировала буржуазия?» — вопрошает он русского писателя-белоэмигранта, «беднягу Шмелева».
В 1930 году, когда нацисты открыто рвались к власти, Томас Манн не уставал предупреждать своих соотечественников — в ряде статей, в публичных лекциях, в пророческом рассказе «Марио и волшебник» — о грозящей опасности, о неизбежности новой мировой войны, уже «запланированной» Адольфом Гитлером, «войны, которая не может кончиться иначе, как полным разгромом Германии».
С приходом к власти Гитлера Томас Манн покидает свою оскверненную родину. Кто отважная борьба с нацистским режимом достигает наибольшего размаха в годы второй мировой войны. В своих многочисленных «Обращениях к немецким радиослушателям» он призывает свой народ покончить с войной и с преступной шайкой, покрывшей позором Германию и немцев.
Но удивительно: неутомимая общественно-политическая деятельность не прервала художественного творчества великого писателя. В 1943 году Томас Манн заканчивает свою тетралогию «Иосиф и его братья», утверждающую доброе начало, с незапамятных времен главенствующее в человеке. В 1947 году выходит в свет едва ли не замечательнейший его роман, писавшийся в военные годы, — «Доктор Фаустус», в котором Манн отваживается на полное отрицание буржуазного общественного строя, породившего фашизм к ввергнувшего мир в кровопролитные войны; социализм ему представляется теперь единственным выходом из трагических бедствий, на которые обрек человечество капиталистический миропорядок. «Доктор Фаустус. Жизнеописание немецкого композитора» — не только глубочайший ответ европейского художника на жгучие вопросы современной буржуазной культуры, но и страстный призыв писателя-гуманиста к борьбе за счастье исстрадавшихся народов и вместе с ним исстрадавшейся души художника, которая, по самой своей сути, не может безнаказанно отрываться от народной жизни и народных чаяний.
Томас Манн и в послевоенные годы не слагал оружия, вел открытую борьбу с агрессивной политикой капиталистических держав. В разгар «холодной войны» он демонстративно покинул США и поселился в Швейцарии. Оттуда он совершал поездки в ГДР и ФРГ, стремясь объединить Германию на демократической основе.