Спенсер[76] определяет изящество как самый экономичный способ совершать движения. Чайная церемония представляет собой ряд определенных манипуляций с чайником, ложкой, салфеткой и прочим, которые новичку могут показаться утомительными. Но вскоре он обнаруживает, что предписанный способ в конечном итоге лучше всего экономит время и силы, иными словами, это самое экономичное приложение усилий, а значит, согласно Спенсеру, и самое изящное.
Духовное значение общественных приличий – или, если воспользоваться терминологией «Философии одежды»[77], духовная дисциплина, внешними облачениями которой выступают этикет и церемония, – несоразмерно с тем, что дают нам основание полагать их внешние проявления. Я мог бы последовать примеру Спенсера и проследить истоки появления наших церемоний и обычаев и породившие их нравственные мотивы, но цель моей книги не в этом. Мне хотелось бы подчеркнуть огромную роль, какую строгое соблюдение приличий играет в нравственном воспитании.
Как говорилось выше, этикет был разработан в таких мелких подробностях, что возникли разные школы, придерживавшиеся разных систем этикета. Но все они основаны на едином краеугольном камне, постулате, который великий представитель лучшей и прославленной школы этикета Огасавара[78] изложил следующим образом: «Цель всякого этикета состоит в развитии ума, так чтобы, даже когда вы мирно сидите, ни один наглец, пусть и самый грубый, не посмел бы на вас посягнуть». Иначе говоря, это значит, что, постоянно упражняясь в корректных манерах, человек приводит все части своего тела в такую совершенную гармонию друг с другом, равно как и в гармонию со своим окружением, так чтобы отразить главенство духа над плотью. А тогда мы по-новому постигаем глубинный смысл французского слова bienseance[79].
Если верно утверждение, что изящество означает экономию приложенных усилий, то логически следует, что человек держа себя с изяществом, приобретает сдержанность в движениях, что ведет к накоплению сил. Следовательно, изящные манеры – это сила в состоянии покоя. Когда в 387 г. до н. э. варвары-галлы, разграбив Рим, ворвались в сенат и посмели хватать за бороды почтенных отцов республики, винить в случившемся, как мне представляется, следует пожилых господ, поскольку им не хватило достоинства и убедительности манер. Действительно ли возможно достичь духовных высот посредством этикета? Почему нет? Все дороги ведут в Рим!
В качестве примера того, как самую простую вещь можно превратить в искусство, а затем – в элемент духовной культуры, возьмем тя-но-ю – чайную церемонию. Чаепитие как изящное искусство. Почему бы и нет? В детских каракулях на песке или первобытных наскальные рисунках мы видим обещание будущих творений Рафаэля или Микеланджело. Употребление напитка, начавшееся с трансцендентальной медитации отшельника-индуиста[80], вполне может развиться в служение религии и нравственности. Это спокойствие ума, безмятежность духа, хладнокровие и сдержанность в поведении, которые составляют первые существенные черты тя-но-ю, без сомнения являются первейшими условиями правильных мыслей и правильных чувств. Безупречная чистота маленькой комнаты, в которой не видно и не слышно безумную толпу, сами по себе уже направляет мысли человека вдаль от суетного мира. В отличие от бесчисленных картин и безделушек, какие мы встречаем в западных гостиных, здесь простая обстановка ничем не отвлекает; какэмоно[81] больше притягивает внимание к изяществу рисунка, чем яркости цвета. Цель действа заключается в воспитании наивысшей утонченности вкуса, а потому любые экстравагантности воспрещаются с почти религиозным ужасом. Сам факт, что церемония была изобретена посвятившим себя созерцанию отшельником во времена, когда войны или слухи о них бурлили непрерывно, как нельзя лучше доказывает, что этот обычай нечто большее, чем приятное времяпрепровождение. Прежде чем вступить в царство тишины чайной комнаты, общество, собравшееся для участия в церемонии, откладывало мечи, отбрасывало ярость битвы или заботы об управлении, чтобы обрести внутри мир и дружбу.
Тя-но-ю – больше, чем церемония, это тонкое искусство, поэзия с четким ритмом и modus operandi[82] душевной дисциплины. Величайшая ее ценность кроется как раз в этой последней фазе. Порой некоторым ее приверженцам более важными казались другие ее этапы, что не доказывает того, что ее суть не имеет духовной природы.
Вежливость и тогда остается великой добродетелью, когда всего лишь придает изящество манерам, но этим ее задачи не исчерпываются. Ибо чувство благопристойности, порожденное человеколюбием и скромностью и вызванное заботой о чувствах ближних, всегда является изящным выражением сострадания. Оно требует от нас горевать с горюющими и радоваться с радующимися. Когда эта поучительная обязанность сводится к мелочам повседневной жизни, она выражает себя в мелких поступках, которые едва замечают, а если и замечают, то они представляются, как однажды сказала мне одна дама-миссионерша, прожившая в Японии двадцать лет, «ужасно забавными».
Вы стоите под палящим солнцем, и кругом нет никакой тени, тут мимо проходит ваш знакомый японец, вы его приветствуете, и он снимает шляпу – да-да, это вполне естественно, но самое «забавное» то, что во время разговора он тоже стоит на солнцепеке, сложив свой зонт. Как глупо! Да, очень глупо, но только при условии, что им двигали бы какие-то менее возвышенные соображения, нежели следующие: «Вы стоите на солнце, я вам сочувствую, я охотно пригласил бы вас к себе под зонт, будь он достаточно велик или будь мы близко знакомы, но поскольку я не могу поделиться с вами тенью, то разделю ваши неудобства». Подобные мелочи, столь же или еще более забавные – не простой жест или условность. В них выражается внимание к чужим удобствам.
Еще один «ужасно забавный» обычай продиктован нашими законами вежливости, хотя многие из тех, кто пишет о Японии, но знаком с ней поверхностно, просто отмахнулись от него, отнеся за счет причуд нашего народа. Любой иностранец, наблюдавший этот обычай, признает, что испытал неловкость, когда не мог подыскать уместный ответ. В Америке, делая подарок, вы всячески его расхваливаете, в Японии принято принижать ценность подарка или даже бранить его. Общая идея на Западе такова: «Это хороший подарок. Будь он плох, я не посмел бы его вам подарить, так как оскорбил бы вас, подарив что-то недостаточно хорошее». Наша логика полностью противоположна: «Вы хороший человек, и никакой подарок не будет достаточно хорош для вас. Все, что я могу принести к вашим ногам, вы примете только как залог моего к вам расположения. Так примите это не потому, что ценен сам подарок, но только как залог нашей дружбы. Я бы оскорбил вас, сказав, что даже самый лучший подарок достаточно хорош для вас». Рассмотрите обе идеи разом, и вы увидите, что в конечном итоге в основе их лежит одна и та же мысль. И ни одну из них нельзя назвать «ужасно забавной». Американец говорит о материальной составляющей подарка, японец – о порыве, который побудил к дару.
Извращенно и неверно было бы, исходя из того, что наше ощущение благопристойности проявляется в даже мелочах нашего поведения, взять самую незначительную из них, возвести ее в принцип, а после судить о самом принципе. Что важнее, есть или соблюдать правила приличия во время еды? Один китайский мудрец отвечает: «Если взять один случай, когда употребление пищи превыше всего, а соблюдение приличий имеет малое значение, и сравнить их, к чему говорить лишь, что потребление пищи важнее?» «Металл тяжелее перьев», но верно ли это будет и в том случае, если мы возьмем одну пряжку из металла и целую телегу перьев? Возьмите деревяшку в фут толщиной и поднимите ее над крышей храма, никто же не скажет, что она выше храма. На вопрос, что важнее, говорить правду или быть вежливым, японцы дают ответ диаметрально противоположный тому, который дал бы американец, но я воздержусь от комментариев до тех пор, пока мы не рассмотрим тему искренности и правдивости.
VIIИскренность и правдивость
Без искренности и правдивости и вежливость, и учтивость – лишь фарс и просто видимость. «Приличия, перешедшие должный предел, – говорит японский самурай Датэ Масамунэ, – становятся ложью». Один древний поэт[83]превзошел шекспировского Полония своим советом: «Будь верен самому себе: если в сердце своем не отойдешь от правды, то и без молитвы боги сохранят тебя невредимым»[84]. Апофеоз искренности, нашедший свое отражение в трактате «Учение о середине» китайского философа Цзы Сы[85], приписывает ей трансцендентную силу, почти отождествляя ее с божественным. «Искренность – это начало и конец всех вещей, без искренности не было бы ничего». Далее Цзы Сы красноречиво рассуждает об ее всеобъемлющей и бессмертной природе, ее способности вызывать перемены без движения и без приложения усилия, одним своим присутствием без усилий достигать цели. Китайский иероглиф, обозначающий искренность, является комбинацией иероглифов «слово» и «совершенный», тут возникает большое искушение провести параллель между ним и доктриной логоса в неоплатонизме. До каких же высот воспаряет мудрец в своем необычайном мистическом полете!
Ложь или уклончивость приравнивались к трусости. По убеждению буси, его высокое положение в обществе налагало на него более высокие нравственные требования, нежели те, какие предъявлялись к купцу или крестьянину. Буси-но ити-гон – слово самурая или по-немецки, Ritterwort, слово рыцаря, – было достаточной гарантией правдивости сказанного. Слово самурая имело такой вес, что обещания давались и выполнялись без письменных обязательств, которые считались ниже его достоинства. Существует множество увлекательных историй о тех, кто смертью искупил ни-гон – «лживый язык».