— Чтобы осознать нечто настолько огромное, — говорил он кузену Вёрнону, — уйдет вся жизнь… Не дай мне Бог увидеть океан.
В более спокойное время года Норочий ручей превращался в широкую извилистую реку, где Бельфлёры поили лошадей, коров и овец. На возвышенностях ручей сужался, а на лугах снова раздавался вширь, виляя и образуя петли, нескончаемые загогулины. В одних местах он был совсем мелким, но кое-где глубина достигала двенадцати, а то и пятнадцати футов. Берега его заросли рогозом и осокой, ольхой и ивняком, и повсюду торчали выбеленные валуны — детям рассказывали, будто их набросал тут живший на вершине Маунт-Блан великан-забияка.
— Но когда это случилось? — спрашивали дети.
— О, сто лет назад, — слышали они в ответ.
— Но это было по правде? — не верили дети.
— Что это значит — по правде? Вон видите те валуны? Отправляйтесь туда и убедитесь сами!
Однажды утром Рафаэль в одиночестве вышел прогуляться — он решил отыскать истоки ручья. Его дядя Эммануэль (хотя над ним тоже потешались — уж Юэн с Гидеоном точно) славился среди местных жителей тем, что скрупулезно составлял подробные карты местных гор, на которых прорисовывал каждую реку, ручей, затон, протоку, пруд и озеро. Подолгу пропадая в горах — он не появлялся дома месяцев по восемь-девять, — Эммануэль был предметом восхищения всех детей, по крайней мере, всех мальчиков. Рафаэль решил было сбежать из дома и жить вместе с дядей где-нибудь в горах… Но, не пройдя и трех миль, он изнемог и бросил эту затею. Устье ручья и почти весь берег вокруг были завалены камнями и комьями глины, упавшими деревьями и гниющими бревнами, изрезаны причудливыми бухточками и залиты пеной. Здесь встречались водопады высотой до десяти футов, чьи брызги ослепляли и обжигали холодом. По подсчетам самого Рафаэля, он поднялся в горы всего на несколько сотен футов, но уже совсем выдохся. Лицо, исхлестанное ивовыми ветками, горело, рев водопада болью отдавался в ушах, над головой сердито кружили осы, он испугал — точнее, его напугала пригревшаяся на бревне ошейниковая змея (однажды Гарт, его брат, ликуя, притащил домой двенадцатифутовую змею, обмотав ее, словно шарф, вокруг шеи), а сняв сапог, чтобы потереть ноющую ногу, Рафаэль увидел между пальцами с полдюжины пиявок, впившихся в бледную кожу. Мерзкие уродливые твари, они высасывают из него кровь… Как глубоко вгрызаются они в его плоть! Увидев их, Рафаэль едва голову не потерял от страха и завопил, точно ребенок. Когда он вернулся домой, напеченная солнцем голова гудела и каждая клеточка его тщедушного тела дрожала от напряжения.
— Зачем Господь создал кровососов? — спросил Рафаэль свою старшую сестру Иоланду. — Разве Он не понимал, что творит?
Иоланда, красотка Иоланда, источающая нежный аромат с надушенным, заправленным за пояс кружевным платочком, даже не взглянула на брата. Занятая собственным отражением в зеркале, она расчесывала длинные волосы: их темно-русые, светлые и золотисто-каштановые пряди, к ее раздражению, рассыпались по плечам колечками.
— Что за ребячество, Рафаэль, — безучастно бросила она, — ты же знаешь — никакого Бога в небесах нет, а Дьявол не сидит на троне в аду.
На следующее утро на уроке Рафаэль задал тот же вопрос Демуту Ходжу. Мистер Ходж, которого вскоре попросят покинут усадьбу (он так и не понял, собственно, почему: он-то полагал, что вполне успешно обучает детей латыни, греческому, английскому, математике, истории, литературе, сочинению, географии и «фундаментальным наукам», учитывая, что бельфлёровские отпрыски радикально отличались как по познаниям и интересам, так и по усидчивости), забормотал что-то о том, что его положение учителя не позволяет ему обсуждать с детьми религиозные темы.
— Тебе, вероятно, известно, что твои родственники расходятся во мнениях об этом предмете — часть из них верующие, другие нет, и обе стороны с равной нетерпимостью относятся к мнению, не совпадающему с их собственным. Поэтому, боюсь, я не вправе ответить на твой вопрос — скажу лишь, что вопрос этот серьезный, возвышенный, и ответ на него ты, возможно, будешь искать всю жизнь…
Последним, к кому Рафаэль обратился, был дядя Вёрнон — тот время от времени обучал детей «поэзии» и «ораторскому искусству». Как правило, происходило это в темные дождливые вечера, когда он был лишен возможности совершать свои прогулки по лесу. Однако Вёрнон высказался с исступленной убежденностью, смутившей его племянника.
— Говорю тебе — все создания хороши, в каждом из них Бог. А Бог, мой дорогой озадаченный мальчик, неотделим от Своих созданий.
В верхнем течении ручей был бурным, а озеро с его подводными течениями даже в спокойные дни отличалось коварством. Зато Норочий пруд был ласков и укромен, то был его собственный пруд. Других мальчиков он не интересовал. (Рыбы в нем не водилось, разве что совсем мелюзга, и даже лягушки его не жаловали.) Братья, кузены Рафаэля и их друзья больше любили озеро — там они катались на лодке, а еще ездили верхом до Нотоги, где ловилась щука и черный окунь, сом и обычный окунь, и блестящая рыба-полумесяц, и карп.
— На черта тебе сдалась эта лужа? — спрашивали они Рафаэля. — Ни дать ни взять поилка для скота!
Норочий пруд, пруд Рафаэля. Там он мог скрываться часами, и никто его не тревожил. Дедушка Ноэль упоминал этот пруд, но толком не был уверен, что имеет в виду — память подводила его. Для него участок земли за грушевым садом представлял собой лишь мокрый болотистый луг, где гнездились дрозды и куропатки, и пруда там никогда не было.
— Почему дедушка постоянно рассказывает про пруд с каймановыми черепахами? — спросил Рафаэль отца. — Никаких черепах там нет. Да и пруда, где он говорит, тоже нет.
— Твой дедушка, похоже, что-то путает, — бросил Юэн.
Времени на детей — даже на его любимицу Иоланду — у него почти не оставалось. Он вечно торопился: надо проведать фермеров-арендаторов, или поймать отбившуюся от стада корову, или съездить в банк в Нотога-Фоллз. Его лицо нередко багровело от гнева, который он держал в себе, иначе это было чревато ссорой с младшим братом Гидеоном, и, когда он проходил мимо, дети благоразумно затихали, а во время еды старались не привлекать его внимания.
— Проявляй к дедушке уважение, — строго сказал он Рафаэлю, — не смей над ним насмехаться! Чтобы я впредь такого не слышал!
— Но я и не насмехался! — возразил Рафаэль.
Норочий пруд. Где сам воздух внимал ему. Стоило Рафаэлю что-то прошептать, пруд выслушивал его, не задавая вопросов и не сомневаясь в его словах. Пруд был его тайной и ничьей больше. Иногда Рафаэль часами сидел, притаившись в высоких, до пояса, камышах, и наблюдал за стрекозами, пауками-доломедесами и неутомимыми веретеницами. Само чудо их существования наполняло его неописуемым восторгом. И то, что он существует в одном с ними мире… Его мысли уплывали, они водомерками разбегались по воде или медленно опускались на дно пруда, и чем ниже опускались, тем становились темнее. Сумерки здесь не приносили тревожных предчувствий, они были совсем непохожи на сгущающуюся тьму в его комнате в усадьбе — комнате с высоким потолком, рассохшимися окнами и запахом пыли и гнева.
— Ты, верно, любишь этот свой пруд больше всего на свете, — сказала мать Рафаэля Лили, наклонившись поцеловать его горячий лоб. Она не осознавала, что в ее словах таится правда, похожая на леопардовых лягушек, которые прячутся в траве у самого края пруда и шумно прыгают в воду при его появлении.
Тем не менее это случилось — холодным октябрьским вечером, за неделю до явления Малелеила: Рафаэль едва не утонул в своем пруду.
Точнее, его едва не утопили. В тот вечер, когда он лежал на плоту, на него напал мальчишка по имени Джонни Доун, которого он едва знал.
Пятнадцатилетний Джонни был одним из восьми детей фермера, владевшего пятью акрами земли в нескольких милях к югу от угодий Бельфлёров, за деревней Бельфлёр (которая на самом деле, после того как закрыли зернохранилище, состояла из железнодорожной станции да нескольких магазинов). Много лет назад Доуны — не только мужчины, но и женщины с детьми — трудились на принадлежащих Рафаэлю Бельфлёру гигантских плантациях хмеля. Их, как и других рабочих, специально для этого и привезли в долину Нотога, где они поселились на краю плантации в домиках барачного типа с жестяной крышей и самыми примитивными удобствами. Когда дела у Рафаэля стремительно шли в гору, на него трудились более трехсот наемных рабочих, а площадь плантаций составляла свыше шестисот акров. В штате поговаривали (впрочем, несколько преувеличивая), что в те времена плантации хмеля Бельфлёров были крупнейшими в мире. Сам Рафаэль гордился как качеством хмеля — он утверждал, будто его хмель намного нежнее того, что выращивается в низинах (например, в Германии), так и дисциплиной, которую надсмотрщики поддерживали среди работников. «Я живу не ради того, чтобы меня любили, — нередко повторял он своей жене Вайолет, — а ради того, чтобы уважали». И действительно, его не любили ни работники, ни даже надсмотрщики, управляющие, торговцы или партнеры, ни трое-четверо других состоятельных землевладельцев Чотоквы. Зато, без сомнения, все питали у нему уважение.
Плантации хмеля в Долине остались в далеком прошлом, однако потомки тех, кто работал на Бельфлёров, осели в округе. Некоторые устраивались на большие консервные фабрики в Нотога-Фоллз и Форт-Ханне и закатывали в банки помидоры, огурцы, горошек и всевозможные цитрусовые; Бельфлёры владели частью «Вэлли продактс», крупнейшей из местных компаний. Некоторые перебивались случайными заработками и сезонной работой, в крайнем случае уповая на пособие по безработице, а кое-кто добился относительного успеха и завел собственную ферму. Впрочем, фермы эти располагались на далеко не самых плодородных участках — те оставались во владении Бельфлёров, Стедмэнов или Фёров. Некоторые потомки работников Рафаэля Бельфлёра арендовали теперь землю у Ноэля Бельфлёра и его сыновей, или работали на лесопилках и в зернохранилищах Иннисфейла и Форт-Ханны, или же, как Доуны, нанимались собирать урожай или выполнять другую поденную работу — копали оросительные канавки и возводили хозяйственные постройки, — хотя Гидеон Бельфлёр предпочитал нанимать приезжих с юга, из Канады или даже жителей индейских резерваций: он всё больше убеждался, что уроженцы здешних мест доверия не заслуживают. Если работник трудился лишь часть дня, то и платили ему соответственно.