«Всякий грех частен и личен; относится лишь к человеку, а не к человечеству». Всякий человек может сделаться «безгрешным», «святым», сам, один, одною «свободою воли». Что же такое Благодать? Только «познание Христа, подражание Христу, в нравственной жизни, в добрых делах».
«Всё учение Христа есть учение нравственное прежде всего», — мог бы сказать Пелагий вместе с Кантом и сколькими другими учителями нравственности!
Если сделать из этого последний вывод, то это значит: жил Христос для всех, а умер и воскрес (если только воскрес) ни для кого, ни для чего. Людям нужен не распятый на кресте Сын Божий, а человек Иисус, до креста, без креста. Этого последнего вывода Пелагий не делает — не сделает и Кант, но сделать его легко»4.
Можно сказать, забегая несколько вперёд, что именно этот «лёгкий» вывод сделал именно Толстой. Он не заглядывал в дальние века истории, заимствовал идею поближе: в XVIII столетии. Но не столь и важно, от кого взято заблуждение: оно взято и доведено до крайнего вывода. Вывода богохульного, даже богоборческого: ибо он отвергает Крест, Воскресение, самое идею спасения.
Руссо хочет сделать вид, будто человек живёт в раю, что не было и нет греха, что только некоторые внешние обстоятельства, легко преодолимые, мешают человечеству ощутить райское блаженство. Руссо обманывается и обманывает. И Толстой поддаётся тому обману. Человек нередко сам обманываться рад.
Скажем в который раз: такая идея отрицает необходимость внутренней духовной брани с греховной повреждённостью натуры человека, ориентирует на противостояние лишь внешним условиям существования и сторонним воздействиям. В этой антихристианской идее — один из истоков не только всех заблуждений Руссо, равно как и Толстого, пороков мировоззрения, недостатков педагогической системы их и т. д. (это частности), но также и всех революционных претензий на внешнее переустройство мира, отвергающих первородный грех как первопричину укоренившегося в мире зла.
Собственно, к такому выводу толкали разум воззрения не только Руссо, но всех идеологов Просвещения (бывших одновременно и идеологами французской революции), отчасти опиравшихся на учение Локка. Руссо же, в отличие от всех прочих, отстаивал убеждение: человек есть не просто tabula rasa, но именно гармоничное по натуре своей существо. Это давало ему возможность пренебрегать цивилизацией с её главною надеждою на науку. Это же привело и Толстого к недоверию по отношению к науке (хотя и не к отрицанию её, что ему порою приписывают). Но главное: как и Руссо, Толстой объективно содействовал укреплению революционной идеологии — противоречиво противопоставляя ей в то же время идеи непротивления злу насилием. Правда, то произойдёт уже во второй половине его жизни.
Развивая далее идею Руссо, Толстой как бы указывает на особенность бытия человека (и человечества), к которой прежде прочего привлечено его творческое внимание, хотя внешне это его рассуждение относится лишь к поиску верных основ педагогики: «Но каждый час в жизни, каждая минута времени увеличивают пространства, количества и время тех отношений, которые во время его рождения находились в совершенной гармонии, и каждый шаг и каждый час грозит нарушением этой гармонии, и каждый последующий шаг и каждый последующий час грозит новым нарушением и не даёт надежды восстановления нарушенной гармонии» (15,33–34).
Но вот что: ни Руссо, ни Толстой, кажется, не додумали одну мысль: если человек гармоничен по природе, то откуда взялось зло? От влияния цивилизации? Но цивилизация сама есть следствие человеческой деятельности. Или гармоничный от природы человек создал дисгармоничную цивилизацию, а потом начал испытывать её дурное влияние? Нет, гармоничный человек мог создавать только нечто гармоничное же, а если создавал дисгармонию, то производил её, выходит, по образу дисгармоничной натуры своей. Но натура человека гармонична и он мог создавать поэтому только гармонию. Дурного влияния природы также быть не могло, потому что и природа изначально гармонична. Откуда же взялось зло? От влияния цивилизации. А как мог создать цивилизацию гармонически совершенный человек?.. Логический круговорот, из которого нет выхода. Из него выйти легко: через признание разрушающего воздействия первородной повреждённости натуры человека. Толстой же это признать отказывался. И тосковал по утрачиваемой природной естественности.
Можно утверждать: исследование жизненного движения человека от начальной абсолютной гармонии к дисгармонии, отыскание в каждом характере в каждый конкретный момент его бытия начатков (или остатков) естественной душевной гармонии, тоска по этой гармонии — есть основное содержание едва ли не всего художественного творчества Толстого. Этим Толстой прежде всего отличен от Достоевского, искавшего в человеке не следы натуральной гармонии, но просвечивающий сквозь греховную помутнённость образ Божий.
Для Толстого мечтания женевского философа были образцом в решении религиозных вопросов, но Руссо, как известно, был приверженцем неопределённого деизма, являющего собою зыбкий рубеж между верою и безверием, — а поскольку Толстой был в своих взглядах решительнее Руссо, то и деизм он довёл до той крайности, в которой слишком обнаруживается резкая противоречивость этого мировоззренческого принципа. Вот где — основная причина всех «кричащих противоречий» Толстого, «Учение Толстого, — сделал справедливый вывод академик М.Н.Розанов, — представляет последний фазис в истории европейского деизма. Деизм дошёл у него до крайних выводов, очутился у последней своей черты. Наклонность превратить религию в мораль, направить её в плоскость этики, весьма ощутимая у деистов XVIII века, находит у русского мыслителя полное своё осуществление: его религия безусловно сводится на мораль, теряя связь с вероучением»5.
Сделаем одну побочную, но необходимую оговорку. Говоря о «кричащих противоречиях» Толстого, мы не можем обойти вниманием автора этой формулы, Ленина, который был во многом прав в своих выводах касательно мировоззрения и общественной позиции Толстого, но который строил при этом свои рассуждения на совершенно ложных основаниях. Вождь революции указывал на недостатки Толстого с низшей, революционной точки зрения. Мы можем обнаружить недостаточность воззрений Толстого по отношению к высшему, православному миропониманию. Поэтому говоря о «кричащих противоречиях» его, мы должны дать этому понятию совершенно иное наполнение, розно с революционной идеологией осмыслить эти противоречия.
Точно так же можно согласиться и с известнейшей формулой «зеркало русской революции» по отношению к Толстому — и опять-таки иначе осмыслить её. Ведь Толстой, с его абсолютизацией внешних воздействий на человека, с его вытекающим отсюда требованием изменить условия социально-политического бытия общества, с его поисками «земного рая»,— и впрямь отразил основные революционные стремления своего времени. И в чём-то сочувствовал им несомненно. Только для Ленина такое сочувствие было непоследовательным и недостаточным, с православной же высоты — ложным и разлагающим душу. Для Ленина Толстой — зеркало слабости и недостатков революционного движения. Для всякого православного — зеркало бесовского соблазна, которому поддался русский человек.
Толстой вообще больший рационалист в своих теориях, нежели Руссо. Тот был более чуток к внутренним душевным движениям — по сравнению с Толстым. Но только в теоретических своих суждениях. Как художник Толстой, безспорно, глубже женевца в понимании души человеческой. И это не просто ещё одно противоречие Толстого, но и всеобщий парадокс искусства: на уровне эстетических прозрений художник может ясно сознавать то, что ускользает от него на рациональном уровне. С этим в русской классической литературе мы впервые столкнулись у Пушкина, наблюдали у многих иных творцов, включая Достоевского, это же отчётливо проявилось и у Толстого — даже в его личной жизни: достаточно вспомнить недоумения С.А.Толстой: как может великий художник-психолог, душевед быть столь нечутким к тому, что совершается во внутренней жизни близких ему людей?
Конечно, полного совпадения взглядов у Толстого с Руссо быть не могло: слишком различны внешние и внутренние свойства их бытия. К этой теме нам ещё предстоит возвращаться. Но важно вот что: в осмыслении жизни оба художника-мыслителя сумели подняться над приземлённой обыдённостью на некую высшую точку и оттуда обозреть пространства, недоступные для шаблонного мышления, — и в этом чтение Руссо стало для молодого Толстого одним из побудительных порывов: Руссо позвал его за собою, — однако эта высшая их точка, высшая по отношению к злобе своей эпохи, всё же не достигла уровня вечности, осталась хоть и не в ограниченном, а в бесконечном, но во времени.
Толстой — гений в исследовании и отображении душевного мира, тут нет ему равных. Стремление же к духовной высоте он отверг. Ибо Христос для него — не воскрес.
Важно вот что: естественнаяприрода — это повреждённая природа; она не может соединиться с Богом. Именно из непонимания такой простой истины истекают многие заблуждения Толстого, его собственное отъединение от Христа Воскресшего.
От Руссо же Толстой наследовал неизжитый сентиментализм эстетического мировосприятия.
«Лев Толстой предстаёт в своём мировоззрении выразителем и идеологом сентиментальности, — писал И.А.Ильин. — Сентиментальность — это буйный размах беспочвенного, беспредметного и бесформенного чувства, которое довольствуется собой, упивается собой, пытаясь вызвать к жизни слепую сострадательность. Сентиментальность — это беспредметная разомлелость души, предающейся субъективным настроениям. Она не умеет крепко, всем сердцем любить, ей не хватает решимости, смелости взять на себя ответственность, не хватает напористости в борьбе за добро. Сентиментальная душа не понимает, что Бог больше, чем человек»6