Василевс вспомнил жену и нахмурился. Этого монстра — попробуй, шлёпни. Как бы она сама ему башку не свернула при случае. Такая мука этот секс. И так важен для продолжения рода…
Ибароб изучил договор, вопросительно улыбнулся, и Василевс кивнул. Очередь так очередь. Добудет он и Ибаробу «почти настоящую» женщину.
— Только я умоляю вас, чтобы никто посторонний… — Василевс прижал руки к груди. — Эксперимент в зачаточном состоянии. Такие оче — на вес трансурановых элементов, как вы понимаете…
Конечно-конечно! — пробормотал Ибароб.
Глаза его масляно блестели.
Алевтина пообедала в одиночестве. Долго гоняла роботов, заставляя себя заучивать всевозможные слова. Василевс хочет слов? Пусть он будет доволен.
Вдруг мелодично щёлкнула входная дверь и через минуту в кухне образовался слегка бледный, но вполне бодрый прынц.
Алевтина по привычке сжалась от страха и дурных предчувствий, но Василевс был — сама галантность. Он повёл её в гардеробную, показал два новых изумительных платья.
Пока она одевалась, прынц скрылся в единственной комнате среднего коридора, и вышел оттуда весёлым и непринуждённо болтающим по-русски.
Алевтина выдохнула. Она несмело улыбнулась и вложила наманикюренную роботами руку в его волосатую лапищу.
Они пили музыкальное вино в подводном кафе, наблюдая за резвящимися русалками.
Вино нужно было набирать в рот и слушать мелодию, а потом — загадывать желание и глотать. Алевтина долго думала, и всё-таки загадала «проснуться».
Потом она пыталась называть блюда и предметы. Василевс не запрещал ей делать ошибки, но ехидно хихикал, и игра ей быстро наскучила.
Алевтина нервничала: они сидели в стеклянной кабинке и не слышали, о чём говорят прочие посетители, но таращились-то на неё так, словно в кафе привели слона!
Потом они отправилась покататься по озеру на лодке по ярмарке из таких же лодок: на каждой что-нибудь продавалось. Накупили сладостей и корма для рыбок, что то и дело выпрыгивали из воды.
Народу было много, но женщин вокруг снова не наблюдалось. А вот мужики плавали рядом толпами. В основном компаниями или в одиночку. Из десяти — только двое были с рыбо-девами, жалобно топорщащими сохнущие жабры, а один явился с большой лысой птицей. На него тоже оглядывались.
— У вас совсем нет женщин? — осмелев, спросила Алевтина.
— Совсем, кара миа, — согласился Василевс.
Он был весел, да и выпил немало.
— А как же — продолжение рода? — спросила Алевтина и покраснела.
Дело в том, что когда она спала на этом проклятом диванчике, ей приснился Василевс. И намерения у него были вполне конкретные. И Алевтина его почему-то совсем не испугалась.
— Продолжение рода сопряжено со страшным риском и унижениями, кара миа, — подумав, сказал Василевс. — Слышала про паучих, которые съедают своих самцов?
— Съедают самцов?
— Да, кара миа.
— Но самцы-то есть, — не подумав выпалила она. — Может, это вы съедаете своих самок?
— Королева моя! — Василевс от смеха чуть не подавился пирожным, которое жевал. — Как можно! Ведь потомства тогда точно не будет. Но риск… Мы очень рискуем, чтобы обзавестись наследниками.
Он не разозлился, услышав откровенные вопросы, хотя вчера утром сердился по поводу и без.
— Значит, самцы ваши просто боятся размножаться? И заводят себе русалок, которые уж точно их не съедят?
— Да, кара миа. Заводят себе королев. Мы называем их оче. Чтобы любить, почитать, одевать, развлекать, заботиться.
— А потомство?
— А тогда идут к настоящей женщине. Некоторые… Гм… Спасаются. И даже могут выкрасть детей и воспитывать их.
— А другие дети?
— Если самец не способен похитить детей, их воспитывают паучихи. Повзрослевших самцов они выбрасывают из гнезда, а девочки остаются жить с ними. Такая семья особенно опасна — самца могут сожрать и тёща, и жена.
— Значит, секса у нас с тобою не будет? — уточнила Алевтина.
«Я радуюсь, — думала она. — Я же — радуюсь?».
— Нет, кара миа. Ты не можешь принести мне детей, — покачал головой Василевс. — Секс — дело сложное, долгое и ответственное. И для этого есть жена.
— А если тебя съест э-э… твоя паучиха, что будет со мной?
— Конечно, перед этим я отправлю тебя домой, не волнуйся.
— Я проснусь?
— Ну, конечно!
— А зачем я должна знать твой язык? Ведь ты можешь сам говорить со мной?
— Когда один, кара миа. Только когда один. Или дома, или если мы уединимся за столиком в кафе, в лодке. В обществе — это будет неприлично. А я хочу бывать с тобой в обществе. Хочу показать всем, что ты способна говорить. Что ты — феномен, идеал.
— А когда я смогу гулять в саду, а не в кусочке сада? И все эти запертые комнаты? — она вздрогнула, вспомнив про Синюю Бороду.
Он усмехнулся.
— Выучишь язык — и весь дом будет открыт для тебя. Я помогу тебе выучить его, кара миа.
— Тогда, может… э-э… Может быть… Заключим договор? Я старательно учу язык, а ты… э-э… В общем, ты больше не будешь меня бить? Я стану тебе идеальной спутницей, как тут у вас и положено.
Она жалобно посмотрела на Василевса. В животе у неё зачесалось и заёкало.
Он покачал головой.
— Но почему? — взвилась она. — Ты мне не веришь?
— Нет, кара миа, не верю. Женщины — ленивы и неспособны ухаживать за собой. Чешуя их тускнеет, характер портится! А у меня — большие политические планы. Я мечтаю попасть на правительственный приём со своими открытиями. Я — учёный. У меня — огромное будущее. Если ты подведёшь меня…
Он нахмурился, привстал и направил лодку к плавучим лавочкам с сувенирами.
— Апартэ!
Она знала уже, что это — «идём».
Они шагнули из лодки в лодку. Там… Там продавали плётки. Всех мастей и размеров!
Алевтина просто одеревенела. Колени у неё подогнулись. Она-то уже почти привыкла к нему, а он… Он!
Да как он может! Гад! Сволочь! А она уже думала, что он!.. Что они!..
Василевс не замечал её состояния. Он долго перебирал плётки, потом поманил её и предложил выбрать из трёх.
Алевтина зарыдала, и он быстро приобрёл все три, расплатившись стеклянными шариками из коробочки. Теми, что помогли ему сегодня открыть дверь.
4
Спать ночью она и не планировала. И вообще еле-еле дождалась ухода Василевса.
Как только он исчез за дверью, Алевтина вытерла слёзы, высморкалась, решительно прошлёпала на кухню, собрала всех роботов и потребовала:
— Каси!
«Пчелы» не посмели возражать. Одна из них принесла прозрачный шарик и вложила в протянутую ладонь.
Алевтина зажала шарик в кулаке и направилась в средний коридор, где была дверь, которую Василевс открывал с помощью этого «каси».
Она прижала шарик к двери.
Ничего.
Прижала крепче.
Села и заплакала.
Встала. Зажмурилась, вспоминая движения Василевса: может, он покрутил шарик?
Она попробовала покрутить. Шарик выпал. Попробовала ещё раз… И… дверь приоткрылась! Не полностью, но протиснуться было можно.
Алевтина всхлипнула, взяла у пчелы платок, высморкалась. Протиснулась кое-как. Хлопнула в ладоши, зажигая свет.
Перед ней открылась огромная комната, уставленная приборами. Но на приборы Алевтине было чихать, потому что впереди, вместо противоположной стены, лежала её маленькая уютная квартирка! Однушка! С торшером. С зелёненькими обоями! Со старым маминым диваном, с новым телевизором «Сонни»!
Она всплеснула руками и бегом понеслась домой!
И врезалась со всего маху об стеклянную стену.
Дом был недоступен. Она застряла в этом страшном царстве сновидений! Как муха в аквариуме! Как дура в иллюзиях! Как!..
Алевтина плакала, кричала, пинала стену. Стекло не поддавалось.
Она изломала приборы, чтобы было чем царапать и бить. Она налила лужу воды, проверяя, не растворится ли в ней прозрачная стена.
Ближе к утру, посмотрев на устроенный в лаборатории Василевса разгром и вспомнив его хмурые брови и страшную плётку, Алевтина решила повеситься. Благо, железяк и треног всякого рода в лаборатории хватало.
Роботы громко верещали, почуяв неладное, но мешать хозяйке не смели. Алевтина притащила из спальни чудесную батистовую простыню, разорвала её на полосы, сплела косичкой в крепкую верёвку.
Сначала она хотела использовать рукоятку большой железной машины, а потом обнаружила в стене над ней отличный крюк.
Она залезла на машину, привязала к крюку верёвку, соорудила петлю.
Ей стало страшно. Умирать не хотелось, но это же сон? Она ведь умрёт тут, а проснётся уже за стеклянной стеной, дома, верно? И всё будет хо-ро…
Она же хочет домой? Выбраться из этого дурного сна! Домой!
Алевтина перекрестилась, как сумела. Шагнула к краю машины, глянула вниз: высоко, метра полтора, не меньше…
Она попятилась, пытаясь встать поудобнее, но ноги совершенно одеревенели и каждое шевеление давалось с трудом. Тогда Алевтина начала елозить ступнями, пытаясь подобраться поближе к краю, поскользнулась и… рухнула вниз!
Шею дёрнуло, но крюк не выдержал её веса и обломился. Она упала на пол и получила упавшим крюком по голове.
Было больно и обидно. Алевтина села, почесала быстро набухающую шишку, окинула мутным взором лабораторию… И увидела, как широко открывается условно «входная» дверь!
Ей не оставалось ничего, кроме как потерять сознание, оттягивая справедливую кару, но даже этого она сделать не сумела, и её настиг рёв Василевса:
— Кара миа!
Он был в ярости от учинённого ею разгрома!
Алевтина задохнулась от ужаса, и только тут свет наконец предупредительно померк в её глазах.
Очнулась она от шума.
— Ты чуть не убил её, скотина!
— Но таре ми мато! Я же делал как надо!
— Мерзавец! Тварь! Да если бы я знал, что ты с ней сделаешь!
Василевс размахнулся, как мог широко, и влепил себе кулаком в челюсть!
Голова его дёрнулась. Левая рука вцепилась в правую, и он начал, ругаясь, бороться сам с собой!