в стиле Суини; Рейган или Картер приехали бы в «Ягуаре», но это копы, и это фургон, типа Айронсайд, и хотя сейчас лето, все фары включены на полную, глаза-прожекторы. Мы со Смайлзом, Дэйвом и Крисом бежим вместе, этот пылесос остаётся далеко позади, солнце нещадно палит, мы хватаем свежий воздух и щуримся, привыкаем к яростному свету и бежим дальше, к станции; ребята из Лэнгли впереди, влетают в кассовый зал, вон парень, которого я ударил в спину, если они обернутся, у нас будут проблемы, они решат, что мы гонимся за ними, но они продолжают убегать, исчезают; и вот мы добегаем до станции, поворачиваем налево к мосту через пути, а на той стороне Делани, Тодд и еще пара человек бродит, как будто знать ничего не знает, и когда мы подбегаем ближе, я вижу, они разглядывают нас, как ребятишек, которых можно взять для счёта, но полагаться на них не стоит. Мусоровоз выруливает из-за поворота, и они начинают насвистывать мелодию из «Автомашины Зед», и, в конце концов, водитель вдавливает педаль, огни начинают мигать, и они уносятся назад, туда, откуда мы прибежали, а мы бежим к мосту, через пути, тормозим около «Printer’s Devil», и поезд на Паддингтон подползает к станции. Мы останавливаемся и смотрим через забор, как ребята из Лэнгли лезут внутрь, и когда поезд трогается, лампочки начинают вылетать из окон, они взрываются на платформе, как будто это экстренный поезд для футбольных фанатов. Они едут домой, Лэнгли — через одну остановку, традиционный махач в честь конца учебного года забыт, вагоны уменьшаются и исчезают под мостом газового завода. И мы уходим, медленно и гордо, яйца потеют в штанах, лето выдалось жарким, как и в прошлом году, мы убиваем время, тусуемся, хрустим кистями и щёлкаем пальцами, марево поднимается над шоссе, как выхлоп над грузовиком. Мы поворачиваем на улицу Смайлза с граффити КОКНИ РЕДЗ, перечёркнутым и закрашенным логотипом ШЕД, который украшает чуть ли не каждый стол в школе, и в два раза крупнее на двери гаража: ИДИ НА ХУЙ. И мы смеёмся, впереди весёлый вечер, с него и начинается лето, вытираю мокрое лицо, киваю Майору Тому, который шествует по середине дороги, словно Великий Старый Герцог Йоркский собственной персоной, местный дурак вышел в дозор, пациент дурдома, который тащит тебя в участок за то, что ты плюнул на тротуар; и я смотрю на Дэйва, которого всегда тянет надавать этому чёрту по шеям, он закусил губу, хочет засмеяться, но понимает: начнётся драка, которая может затянуться на пару часов. Майору бы сидеть дома, наслаждаться погодой. Мне его жалко, как жалко было парня, которого Хан отоварил по голове, и Смайлза, конечно, все жалеют Смайлза, и дела идут говённо, потому что когда кто-то начинает ржать над Майором, остальные тоже не могут удержаться. Как будто своих голов на плечах нет. И мы проходим мимо Майора и идём домой к Смайлзу. Он проводит нас в гостиную, шишка на черепе отзывается, когда Крис захлопывает дверь, и я начинаю размышлять, почему Делани сотоварищи видят в нас толпу дрочил, и всем ясно, что эти «иди за старшими» и «подчиняйся главарю», «держись в струе» — полная хуйня, что надо думать собственной головой, а не играть в «Саймон Сказал» до конца жизни.
Я выглядываю в окно и думаю о Дебби, интересно, что она делает, о чём думает. Дэйв возвращается из комнаты Смайлза с «Pure Mania» the Vibrators, «Damned Damned Damned», «Malpractice» Dr Feelgood и «The Ramones Leave Home». Майор стоит в конце улицы, чистое пугало на поле, одетый в лучший воскресный костюм — куртка с благотворительной распродажи и серые штаны; он смотрит на нечто, очень похожее на кучу собачьего говна, его вгоняет в краску это ужасное преступление против общества, он краснеет весь, как будто его поймали и покрасили из баллончика.
Майор, конечно, съехал с катушек, но он безобидный. Ему тридцать, около того, но у него никогда не было нормальной работы. Отец говорит, это не потому, что он не хочет работать, он-то хочет, он любит «от звонка до звонка» больше всего на свете, он хочет гордо поднимать голову как честный работник, но ни одна компания не готова его взять. И вместо того, чтобы сидеть во дворе и пить денатурат с бомжами, или бродить по центру занятости и умолять тамошних гестаповцев пригласить его на собеседование, он патрулирует улицы на общественных началах. Ему не платят зарплату, не дают оплачиваемый отпуск, не дают больничный, если он простыл, но он рад хоть чем-то себя занять. Если он замечает что-нибудь странное, что-нибудь не совсем правильное, он начинает расследование. Малолетние курильщики и великовозрастные алкаши рискуют получить нагоняй от Майора Тома, а воришки и вандалы сразу отправляются в участок. Прикол в том, что его легко уговорить дать тебе «ещё один последний шанс», даже если он уже давал тебе двадцать ещё одних последних шансов.
Время от времени он выпускает официальный бюллетень, и, глядя на его серьёзную рожу, очень трудно удержаться от смеха. Он живёт по правилам страны, но не даёт работе вторгаться в личную жизнь. В пять часов ровно он идёт домой пить чай. Даже, если он только что поймал парня за вскрытием таксофона, он уйдёт посреди нравоучения, если настало время. Майор может быть дежурным бобби, но его мама не любит, когда сын опаздывает. Иногда он уходит в ночной патруль, но отец говорит — это зависит от погоды. И тогда Майор берёт дубинку, выходит из дома, когда закрываются пабы, и хлопает по плечу тех, кто пытается отлить на улице, а как-то он попытался забрать отца Томми Шэннона за богохульство, за то, что тот сказал «Господи Иисусе!», когда Майор подкрался и испугал его. Мистер Шэннон накидал ему по ушам. И разбил очки.
Майор не слишком переживает по этому поводу, держит чувства при себе, может, считает это частью работы, но глубоко внутри он напрягается, затаил злость. Его мысли запрятаны глубоко, на лице маска безразличия. Не может же он планировать очередной арест в Милки Баре или рейд в Карли Варли двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, каждый месяц в году. Не знаю. Никто не знает. В этом и прикол, наверно, — суметь оказаться в голове другого, увидеть вещи с его точки зрения. Это прикол музыки, особенно новых групп, потому что они облекают в слова то, что мы думаем. Как в альбоме «The Clash». Песни с него — вся наша жизнь. Этот пласт жил в нас и ждал, пока его кто-нибудь запишет.
Чарли Мэй и его овчарка переходят через дорогу, за ними — Делани, Тодд, Хан и еще пара человек. Серебряные кольца на пальцах Делани и браслет с айдишником на его запястье пускают солнечных зайчиков. Звоночек звонит в голове Майора Тома, когда он видит пса. Я слышу его, сидя у окна, через песню Ли Брилло «Going Back Home». Пёс останавливается, задирает ногу и пускает фонтан жёлтого сиропа на фонарь. Струя толстая и тёмная, из-за солнца и возбуждения. Ему надо попить, он машет хвостом и идёт дальше. Моча течёт по бетонным плитам, теряя цвет, что-то мокрое на сухой улице, ребята, пёс и моча — единственное движение между одуревшими домами. Майор поправляет очки и делает два шага вперёд. Обдумывает происходящее. Понимает, что с этими лучше не связываться. Они хулиганы, в самом соку, в том самом возрасте. И он решает вести себя хорошо. Поворачивается и продолжает наблюдение, достаёт блокнот, начинает писать, листает страницы. Может, он показывает эти записи маме, когда возвращается домой, и она изучает его рапорт, пока он ест рыбные палочки и жареную картошку.
— Бля, пиздец, — говорит Смайлз, он сидит на диване, руки залеплены пластырем, поднос с «Харпом» стоит на ковре, четыре стакана с оранжевой жидкостью на картинке жёлтой пинты лагера, собачья моча без базара.
— Я уж решил, с нами всё, когда эта тачка вылетела из-за угла. Отец убил бы меня, если бы к нам домой припёрлась полиция. Знаете, какой он бывает.
Мать Смайлза покончила жизнь самоубийством, когда ему было восемь, и его старик с тех пор уже не был прежним. Так говорят, и Смайлз тоже носится с этой идеей. Рядом с его отцом директор школы похож на викария или, как минимум, на священника, который раз в неделю навещает ирландских детишек. Директор, Гитлер, не страдает хуйнёй, когда речь идёт о дисциплине. Он любит свою палку. У него в кабинете на стене висят три таких, и он всегда бьёт с оттягом, особенно после того, как Чарли Мэй залез к нему и насрал на кресло, дорогущий символ с подлокотниками и обитым сидением. Гитлер так и не узнал, кто это сделал, так что досталось всем. Он наверняка выгнал бы виноватого, и по возможности упёк в колонию.
Гитлер любит мстить подонкам, испоганившим ему жизнь, и когда он нашёл дерьмо, дела пошли ещё хуже. Как в фильмах про войну. Один человек в деревне сделает что-нибудь, а немцы берут и расстреливают из пулемётов целую толпу. Он стоял на собрании и вещал, что драки и вандализм — это мерзко, что мы — толпа беспризорников, хуже, чем самые гадкие звери, но вот кто-то упал ещё ниже на эволюционной лестнице. Мы смотрели в пол и изо всех сил пытались не заржать, шептали «только беспризорники знают правду» из «Garageland» The Clash, чётко выговаривая буквы, как это делает Джо Страммер, — ещё одна игра, в которую мы играли — подбирать слова из песен к тому, что происходит с нами. Вся школа знала, что в кабинете Гитлера нагадил Чарли Мэй, что он пошёл и сожрал тарелку жареных бобов в кафе перед школой, чтобы дело шло быстрее. Ему надо было зайти и выйти быстро, в стиле коммандос, но Гитлер не посвящает нас в грязные подробности.
Он слетел с катушек на пару недель и даже избил палкой Смайлза за курение в сортире, что вообще западло, учитывая, что за парень Смайлз и как сложилась его жизнь. Баулер, педик, который преподаёт физкультуру, даже пошёл жаловаться. Надо было Гитлеру позвать Майора и поручить ему расследование. Интересно, он из криминальной полиции или простой постовой, он вообще воспринимает, что происходит вокруг него, помнит лица, воссоздаёт картину с течением времени; и записки, которые он пишет в блокноте — они для видимости или часть серьёзного плана, сколько дел он довёл до логического завершения? Не знаю. Он ещё стоит там, потеет на жаре, жуёт карандаш, щепки в зубах, а стержень на языке. Может, это он от графита таким стал. Я слышал, он повреждает мозг.